Dominus

Тяжеловесный бетон, прохладный, почти стерильный свет люминесцентных ламп, въедливый запах озона от бесперебойно работающих кондиционеров и едва различимая примесь дорогих духов сплетаются в густой «аромат» власти, где даже эхо шагов приобретает значение. Тэхён неторопливо двигается в тишине "вылизанного" подземного паркинга «Синего дома», проходя мимо зеркальных бортов припаркованных машин — автомобилей чиновников и всех тех, кто подобно шестерёнкам вертится в этом огромном государственном механизме. Его собственный неприметный, но не менее люксовый седан, припаркован в дальнем углу, словно избегая лишнего внимания. Первый, кто попадается на его пути, — охранник у КПП: молодой парень с серьёзным, но несколько рассеянным лицом. При виде Тэхёна он тут же напрягается, подбираясь всем телом. В его глазах читается явное уважение, смешанное с привычной бдительностью. Он кивает и почтительно кланяется, пропуская Тэхёна дальше — в обширное лобби внутри здания. Здесь, растворяясь в плотном людском потоке, где каждый поглощён своими обыденными делами, Тэхён по обыкновению ощущает на себе недвусмысленные взгляды. Они знают его. Все до единого. За последние несколько лет его фигура, вопреки воле каждого из них, стала весьма значимой в этих стенах. В их взглядах - гремучая смесь из брезгливости, плохо скрываемой зависти и вынужденного почтения. Для одних он — «цепной пёс», выполняющий любые, самые «грязные» поручения мэра, для других — «крыса», продавшаяся власти за золотую клетку и собственную неприкосновенность. Тэхён чувствует это напряжение кожей, но не даёт ему ни единого шанса просочиться внутрь. Он не смотрит по сторонам. Его холодный и непроницаемый взгляд направлен строго вперёд. Когда кто-то пытается выдавить из себя вежливое приветствие, Тэхён лишь едва заметно склоняет голову — жест настолько минималистичный, что кажется скорее милостью, чем признанием почтения. Он не улыбается. В этом здании улыбка — либо признак слабости, либо ловушка, а Тэхён не позволяет себе ни того, ни другого. Поднявшись наконец на нужный этаж, он достигает массивных дубовых дверей. Секретарь у входа мгновенно вскакивает, даже не пытаясь проверить его запись — Тэхёну не нужны разрешения. Он делает глубокий вдох и входит внутрь, где его уже ожидают. — Тэхён-щи, — с широкой улыбкой встречает его Пак Сонджун. — Проходи, садись. — Добрый день, господин Пак, — почтительно кивает он, присаживаясь в предложенное кресло. — Госпожа Лим, — одаривает приветственным взглядом стоящую рядом с мужчиной помощницу. Лим Санхи отвечает ему таким же сдержанным взглядом, в котором на мгновение проскальзывает нечто большее, чем просто вежливость, но она тут же прячет этот живой блеск за маской безупречного профессионализма. — Я знал, что могу на тебя положиться, — заговаривает снова мэр, не скрывая своего неподдельного восторга в голосе. — Вчера ты постарался на славу: товар на месте, ни один ящик не покинул терминал. Признаться, всё прошло настолько гладко, что я почти с трудом поверил отчёту Линоу. — Они перестреляли всю охрану и были буквально в нескольких секундах, чтобы украсть товар. Я не думаю, что в таком случае уместно говорить о том, что всё прошло гладко. — Тэхён произносит это ровным, лишённым красок голосом, стараясь не выдавать своих истинных чувств. — Для наших реалий человеческие жертвы - объективная необходимость, Тэхён-а, тебе не сто́ит зацикливаться на этом, — мужчина небрежно отмахивается, словно речь идёт о незначительной погрешности в расчётах, а не о жизнях людей. — Тем более их жертва оказалось вовсе не напрасной, не так ли? Тэхён предпочитает оставить этот вопрос без ответа, иначе рискует сказать то, чего совсем не следует. Он слегка сжимает пальцы на подлокотнике кресла, сохраняя внешнее спокойствие, пока внутри него борются ярость и необходимость продолжать эту игру. — И всё же, — продолжает тем временем Сонджун, принимая протянутые помощницей бумаги, — отчёт Линоу меня несколько озадачил. Гвардия прибыла на терминал сразу после того, как ты подал им соответствующий сигнал. Они действовали быстро, без задержек, в соответствии с протоколом, но по прибытии обнаружили, что «Лига» уже скрылась. Как тебе удалось заставить Чонгука и его головорезов уйти так быстро, да ещё и без товара, за которым они охотились? — Я умею быть очень убедительным, когда это нужно, — спокойно отвечает Тэхён, выдерживая чужой пристальный взгляд. — И знаю, на какие струны надавить. Страх — более эффективный инструмент, чем свинец. Достаточно было объяснить ему последствия вместо того, чтобы вступать в открытый бой. — Последствия? Какие же? — Пак Сонджун приподнимает бровь, изображая искренний интерес. — Я просто сыграл на его слабостях, господин мэр, — отвечает Тэхён ровно, без колебаний, не желая пересказывать ему весь разговор с Чонгуком. — Думаю, не столь важно какие именно слова заставили его отступить. Главное — результат, и он сейчас находится на Ваших складах. Пак Сонджун несколько секунд молчит, внимательно изучая его лицо. Затем одобрительно кивает, расплываясь в довольной улыбке. — Ты прав, — возвращает он бумаги своей помощнице, всё это время молча наблюдающей за происходящим. — Полагаю, теперь, когда всё уже позади, мы можем обсудить размер твоего заслуженного вознаграждения. Ты отлично справился, Тэхён. — мужчина пододвигает к нему небольшой чек, на котором выведена такая сумма, что у любого человека перехватило бы дыхание от обилия нулей. Тэхён, едва скользнув взглядом по бумаге, чувствует, как внутри него разливается ледяная горечь отвращения. Пак Сонджун привык измерять верность деньгами, полагая, что у каждого человека есть свой ценник, и сейчас он просто выписывал плату за очередную порцию преданности своего «золотого советника». Для Тэхёна же эти цифры служили напоминанием о том, в каком аду он добровольно согласился гнить. Ему не нужны были все эти, пахнущие кровью и предательством, миллионы. — Благодарю Вас за щедрость, господин мэр, — он медленно отодвигает чек обратно, едва коснувшись его пальцами. — Но я хотел бы попросить о кое о чём другом. — Вот как? — мужчина сужает глаза от любопытства, откидываясь на спинку кресла. — И что же может быть ценнее такой суммы для моего дорогого советника? — Лекарства, — коротко отвечает Тэхён, выдерживая паузу. — Я прошу Вас отдать мне часть медикаментов из вчерашней партии. — Медикаменты? — переспрашивает мэр с тенью озадаченности в голосе. — И зачем они тебе, позволь полюбопытствовать? Тэхён на мгновение опускает взгляд на свои сцепленные в замо́к ладони, лежащие на столе. «Затем, что эти ампулы — единственное, что может остановить смерть на окраинах, которую ты сам же и спровоцировал, ублюдок!» — проносится в его голове, но безупречно спокойный голос озвучивает совершенно иное. — Лояльность толпы — ресурс переменчивый, господин мэр, — Тэхён слегка наклоняет голову. — Я хочу организовать и курировать от Вашего имени проект по снабжению «серых» зон дефицитными лекарствами. Их появление в этих районах, остро нуждающихся в препаратах, создаст Вам образ спасителя, тем самым мы дискредитируем «Лигу» и посягнём на единственное, что они Вам противопоставляют, — поддержку низов. — Тэхён-а, ты не перестаёшь меня удивлять, — мужчина одобрительно хлопает ладонью по столу. — Это блестящая идея! Санхи, распорядись выделить господину Киму пять процентов от партии. Проведи их как формирование мобильного резервного фонда для экстренных нужд. — Будет сделано, — девушка быстро вносит соответствующие правки в свой планшет. — Благодарю Вас за доверие, — произносит Тэхён, вставая. — Если это всё, то позвольте откланяться. — Можешь идти. Санхи сообщит тебе, как только будут готовы все документы. Тэхён согласно кивает и, поклонившись, следует на выход. Внутри него всё клокочет от отвращения к самому себе. Он только что получил то, ради чего приходил, но плата за этот успех — ещё один слой лжи, который теперь придётся носить, как вторую кожу.

***

Дождь на окраинах Сеула никогда не смывает грязь — он просто превращает её в липкую кашицу, пахнущую ржавчиной и безнадёгой. Здесь, в заброшенной промзоне у самой кромки реки Хан, среди скелетов давно обвалившихся недостроек, расположена бетонная яма, обнёсенная сеткой-рабицей, по верху которой пущена колючая проволока. Одна мощная прожекторная лампа, бьющая сверху вниз, превращает всё за пределами этого круга, называемого рингом, в непроглядную смоль. Рычащая за его пределами толпа напоминает стаю стервятников, которые, сжимая в руках мятые во́ны и дешёвое пойло, остервенело скандируют лишь одно слово — «Мэд». Чонгук не слышит их. Он кажется почти неподвижным. Его голая кожа под холодным светом прожектора отливает мрамором, отражая, подобно зеркалу, падающие с дырявой крыши и разбивающиеся о его плечи капли воды. От него исходит едва заметный пар — тело разогрето до предела, в то время как разум скован льдом. Он ждёт. Его глаза, скрытые за отросшей, пропитанной по́том чёлкой, прячут не азарт, а звенящую тишину человека, которому нечего терять. Ноги остаются абсолютно неподвижными, пока руки коротким, резким движением влетают в солнечное сплетение врага с глухим звуком, похожим на удар молота по мешку цемента. Противник — огромный бугай, превышающий его по габаритам как минимум втрое, с кастетом, спрятанным под бинтами, делает очередной выпад. Свист рассекаемого воздуха, и Чонгук отклоняется ровно на столько миллиметров, сколько нужно, чтобы кожа почувствовала холод металла, но не была рассечена. Ответная атака не заставляет себя долго ждать. Короткий, как щелчок хлыста, удар левым локтем в челюсть снизу вверх заставляет голову «гиганта» дёрнуться, обнажая горло. А в следующую секунду его правый кулак, обмотанный грязным, окровавленным бинтом, вонзается точно в кончик квадратного подбородка. Глухой, влажный хруст, и чужие глаза в ту же секунду закатываются, превращаясь в два белых пятна. Мозг, получивший сокрушительное сотрясение, просто выключает «питание», и вес в двести килограммов ударяется о землю с таким грохотом, что пыль на полу взметается вверх, скрывая ноги Чонгука в сером мареве. Тишина на арене на секунду становится абсолютной, прежде чем её взрывает рёв толпы. Чонгук поднимает голову. Свет прожектора слепит, выхватывая шрам на его правой скуле и забитый татуировками «рукав». Он уходит с арены до того, как судья успевает поднять его руку. Дойдя до душево́й, больше напоминающей бетонную коробку с торчащими из стен трубами, Чонгук срывает с рук остатки окровавленных бинтов, бросая их в угол. Он поворачивает кран, позволяя воде обрушиться на него ледяным каскадом, смывающим с тела чужую кровь, смешанную со своей. Тёмная вода уходит в слив, закручиваясь багровой воронкой. Гематомы на рёбрах наливаются чернильной синевой, ещё больше подчёркивая бледность кожи. Он стои́т, прислонившись лбом к слизкой стене так долго, пока пальцы не начинают неметь от холода. Выключив воду, Чонгук обматывает полотенце вокруг бёдер и выходит в темноту коридора, ведущего к раздевалке. Дверь со скрипом открывается, и в нос сразу же ударяет незнакомый запах дорогого табака, который никак не вяжется с этой дырой. Подняв голову, Чонгук видит стоящую к нему спиной фигуру, в которой без труда узнаёт того, кого ожидал увидеть здесь меньше всего. Тэхён не оборачивается на звук шагов. Он смотрит в небольшое разбитое окно, за которым Сеул тонет в неоновом мареве и вечном дожде. В его руке зажата неизменная Marlboro Ice Blast, струйки дыма от которой лениво тянутся вверх, исчезая под облупившимся потолком. — Что ты здесь делаешь? — Чонгук так и замирает посреди этой тесной каморки. Тэхён наконец поворачивается, принимаясь сканировать подведённым тонкой линией усталости взглядом новые раны на чужом лице. — Выглядишь ужасно, — заговаривает он, подходя ближе и касаясь холодными пальцами разбитой скулы Чонгука. — Руку! — предупреждающе шипит на него тот, оставаясь неподвижно стоять на месте. — Я спросил, какого хуя ты тут забыл?! — Соскучился, — устало хмыкает Тэхён, убирая руку от его лица. — Расслабься, я пришёл по делу. — Какие, нахуй, у меня с тобой могут быть дела?! — чеканит каждое слово Чонгук, закипая от непонимания и подступающей злости. Тэхён медленно затягивается, затем так же медленно выпускает облако дыма с ментоловым ароматом прямо в пространство между ними. Его ничуть не пугает резкий тон Чонгука. Он очень хорошо знает причину этого рычания. — Не кипятись, — спокойно бросает он, стряхивая пепел на грязный бетонный пол и указывая головой в сторону разбитого окна, за которым среди луж и мусора тускло поблёскивает чёрный лакированный бок американского джипа, выглядевшего, как инопланетный корабль в этом бо́гом забытом районе. — Пять коробок, — ровно произносит Тэхён, игнорируя то, как тяжело и рвано дышит ему в лицо Чонгук. — Они в багажнике. Там всё необходимое: антибиотики, инсулин, обезболивающее. — Что, блядь? — Чонгук, кажется, перестаёт дышать, поражённый услышанным. Его руки против воли сжимаются в кулаки. — То есть ты сорвал мне дело, выставил идиотом перед моими людьми, а теперь решил принести это сюда, как кость побитой собаке?! — Я спас твою шкуру, Чонгук. И не только твою, — Тэхён сокращает расстояние между ними ещё больше. — Я убедил Пака отдать часть препаратов нуждающимся под видом благотворительности. — Благотворительность? Ты серьёзно? — Чонгук коротко и нервно смеётся, обнажая зубы. — Ты хочешь, чтобы я раздавал ампулы больным людям и говорил, что это подарок от ублюдка, который сам же и довёл их до такого состояния? Чтобы я стал частью твоей гнилой политической игры? — Мне плевать, что ты им скажешь, — отрезает Тэхён, не сводя с него прямого взгляда. — Скажи, что украл, что нашёл на помойке, - мне всё равно. Но прямо сейчас там умирают люди, Чонгук. И ты знаешь это лучше меня. Твоя гордость сто́ит их жизней? — Ты пришёл сюда не из-за людей! — он резко хватает его за лацканы дорогого пальто, встряхивая. — Забирай своё дерьмо и убирайся! Мне не нужны твои жалкие подачки! — Ты всё такой же упрямый мальчишка, Чонгук-и, — Тэхён не пытается вырваться, лишь едва заметно и горько усмехается. — Не позволяй своему эго стать причиной надгробий на местном кладбище. — Не смей упрекать меня, Ким Тэхён! — выплёвывает Чонгук ему в лицо, чувствуя, как внутри всё горит огнём. — Пришёл поиграть в спасителя, а? Хочешь очистить совесть, пока спишь в своей шёлковой постели, зная, что где-то там сотнями умирают люди по вине ублюдка, которому ты продался?! Не разжимая хватки, он с силой толкает его назад, вжимая в холодную, потрескавшуюся стену раздевалки. Бетон впивается Тэхёну в лопатки и спину, заставляя морщиться от боли. Но вместо того, чтобы вырваться, он подаётся вперёд, сокращая то ничтожное пространство, которое ещё оставалось между ними. — Моя совесть — не твоя забота, — шепчет он прямо в чужие губы. — Подумай лучше о своей. Она сожрёт тебя заживо, когда завтра в трущобах умрёт очередной ребёнок, которого ты мог спасти, но не стал. — Заткнись! — Чонгук сильнее сжимает пальцы на дорогой ткани, чувствуя, как бешено колотится собственное сердце. — Ударишь? — Тэхён прищуривается, глядя на его разбитые костяшки. — Давай. Сделай то, что умеешь лучше всего, - преврати всё в руины. — Сука! — ярость Чонгука достигает точки кипения, застилая глаза мутной завесой безумия и вынуждая кулак со всей силы врезаться рядом с чужой головой. Бетонные крошки разлетаются во все стороны, впиваясь в кожу и осыпаясь на плечи Тэхёна, но он даже не моргает, а продолжает смотреть в глаза Чонгуку с невыносимым, режущим спокойствием, в котором нет ни капли страха — только бесконечная усталость. Нарочито медленно освободив одежду из чужой стальной хватки, Тэхён поправляет воротник пальто, стряхивает с плеч бетонную пыль и молча доходит до двери. Горло перехватывает спазмом, но он заставляет себя выдохнуть, глядя в пол. — Машина останется здесь, — Тэхён делает небольшую паузу, кончиками пальцев сжимая дверную ручку. — Забирай всё, Чонгук. Твоё упрямство не спасёт людей от смерти. Не дожидаясь ответа и не оборачиваясь, он толкает дверь и выходит в коридор, оставляя за собой запах ментола и гнетущее молчание человека, который так и не нашёл в себе сил обернуться ему вслед.