Dominus

Бескрайний холл отеля «Гранд Опера», залитый медовым светом огромных хрустальных люстр, свисающих с высокого резного потолка, напоминает внутренности драгоценной шкатулки. Парадная лестница из белого мрамора, изгибаясь подобно застывшей волне, продолжает принимать на себя бесконечные подошвы лакированных туфель и шлейфы тяжелых шёлковых платьев. Повсюду — в нишах, за колоннами, на широких выступах множества зеркал — стоят небольшие кадки с экзотическими цветами, чей аромат смешивается с запахом дорогого парфюма и шампанского «Dom Pérignon». Стены, затянутые в золотой бархат, поглощают любые лишние звуки, оставляя место только для случайного эха. Собравшаяся в этих стенах толпа представляет собой живое воплощение ярмарки тщеславия. Здесь никто не позволяет себе разговаривать громко. Лишь полушёпот, вежливые кивки и едва заметные движения бровей. Даже официанты, скользящие между гостями с пугающей синхронностью, больше напоминают бессловесных теней, чем живых людей. Тэхён заходит в зал ровно в тот момент, когда расположившийся на небольшой авансцене оркестр берёт первую, томительно-низкую ноту прелюдии. На нём — чёрный бархатный пиджак, расшитый по вороту нитью матового бисера; чёрная шёлковая рубашка, расстёгнутая на две верхние пуговицы и открывающая безупречную линию шеи, подчёркнутую тонкой цепочкой из белого золота; тонкие, облегающие брюки из той же тяжёлой ткани, придающие его фигуре изящество и грацию. Он не просто вписывался в эту роскошь — он казался её олицетворением, и осознание этого иногда пугало даже его самого. Внимательно осмотревшись и одарив вежливыми, приветственными кивками нескольких гостей, он берёт бокал с подноса проходящего мимо официанта и останавливается у мраморной балюстрады, лениво наблюдая за тем, как пузырьки стремятся к поверхности бокала. — Декорации впечатляют, не так ли? — раздаётся рядом знакомый, низкий голос. Тэхён не отвечает, лишь едва заметно приподнимает уголки губ в подобии ухмылки. Он поворачивает голову, не без интереса рассматривая старого друга. Лорд сегодня выглядит, как оживший символ порочного аристократизма, облачённый в классический кашемировый смокинг глубокого графитового цвета, сшитого так безупречно, что кажется второй кожей, и белоснежную рубашку с массивными запонками, в которых тускло мерцают редкие чёрные опалы. В его осанке нет и тени суеты — только ленивая, уверенная сила человека, который привык владеть не только телами, но и душами. — Мои куколки уже в зале, — небрежно добавляет Намджун, поправляя манжет и мельком взглянув на спрятанные под ним часы. — Всё как ты просил: три девочки и трое мальчиков. Тэхён переводит взгляд в центр зала, замечая среди разряженной публики знакомые лица. Пак Сонджун славился своей одержимостью к молоденьким девочкам, присутствие которых являлось обязательным атрибутом почти на каждом устраиваемом им приёме. За внешним фасадом и светскими манерами всех этих выхолщенных ублюдков на самом деле скрывалась липкая, извращённая похоть — та самая, что делала их слабыми и предсказуемыми в руках тех, кто умел торговать соблазном так же искусно, как они — играть чужими жизнями. — Посмотри на них, — негромко произносит Лорд, не меняя ленивой позы. — Они думают, что управляют миром, но прямо сейчас ими управляет лишь то, что находится ниже пояса. Сто́ит моим куколкам чуть дольше задержать взгляд на ком-то из них, и он тут же превратится из холёного интеллигента в пускающего слюни идиота. — И это именно то, что мне нужно, — заговаривает Тэхён, наблюдая за тем, как на противоположной стороне холла Пак Сонджун что-то вкрадчиво шепчет на ухо совсем юной девушке в коротком кремовом шёлковом платье, собственнически поглаживая её открытое плечо. — Твоя девочка сегодня должна сделать так, чтобы у нашего мэра не было ни одной свободной секунды, которую он захочет потратить на разговоры со мной или своей помощницей. — Не переживай, Ханна проинструктирована и выполнит свою «работу» наилучшим образом, — уверяет его Намджун, отпивая из своего бокала. Они продолжают стоять так ещё какое-то время, погрузившись каждый в свои мысли. Тэхён бросает мимолётный взгляд на друга, в очередной раз задаваясь вопросом, почему пять лет назад, когда «Империя» рассыпалась в прах, оставив его в золотой клетке «Синего дома», а Чонгука — в бетонных джунглях трущоб, Намджун был единственным, кто не стал выбирать, а просто отошёл в сторону, сохранив свой неизменный нейтралитет даже тогда, когда собственный брат эту сторону выбрал, не задумываясь. Лишь однажды он как-то обмолвился Тэхёну, что в его понимании в произошедшем не было ни правых, ни виноватых, а были только ослеплённые горем потери и болью предательства люди, которые разошлись, уверенные каждый в своей правоте . Но если Тэхён принял это с благодарностью, то Чонгук до сих пор считал его нейтралитет высшей степенью лицемерия. — Спасибо за всё, Намджун, — благодарит Тэхён, делая шаг вглубь зала. — Увидимся, — доносится ему в спину спокойный голос друга. Тэхён, не оборачиваясь, заходит в полосу яркого света, исходящую от нависающей над ним люстры, и сразу же находит глазами свою «цель». Лим Санхи, одетая в приталенное платье из струящегося шифона цвета глубокого индиго, выглядит сегодня непривычно торжественно и одновременно беззащитно. Глубокий, но строгий вырез её платья открывает тонкую шею, на которой, поблёскивая в свете сотен ламп, покоится та самая золотая цепочка. Ключ-карта скрыта под тканью платья, но Тэхён знает её точное расположение — прямо над сердцем, которое сейчас наверняка забьётся быстрее, сто́ит ему подойти к ней поближе. Санхи топчется с ноги на ногу у мраморной колонны, нервно перебирая пальцами край своего небольшого клатча. В её взгляде, лихорадочно блуждающем по огромному холлу, читается неприкрытое напряжение, но ровно до того момента, пока она не замечает Его. Как только их глаза встречаются, её лицо мгновенно оживает, а былая тревожность сменяется робким, почти детским восторгом. Тэхён плавно двигается в её сторону, лавируя между гостями с грацией хищника. Он замечает, как та, по мере его приближения, неосознанно выпрямляется, а её дыхание становится более прерывистым. — Тэхён-щи, — выдыхает девушка, когда он останавливается в шаге от неё. — Я уже начала думать, что Вы предпочтёте остаться в тени на весь вечер. — Разве я мог оставить Вас одну? — Тэхён позволяет себе лёгкую, ироничную улыбку. — Пожалуй, Вы здесь единственный человек, чьё общество способно доставить мне искреннее удовольствие. Эти слова — ложь, от которой у него самого сводит челюсти, но на девушку они действуют почти магически. Она вспыхивает, её пальцы непроизвольно взлетают к шее, касаясь цепочки, щёки наливаются смущённым румянцем, а губы слегка приоткрываются в немом вдохе. Тэхён тем временем, мастерски поддерживая начатую им игру, мягко увлекает её в сторону от основного потока гостей, где свет люстр падает на них лишь приглушёнными бликами. Между ними завязывается неформальный разговор, а темы меняются с пугающей лёгкостью и непринуждённостью. Они общаются так достаточно продолжительное время, которое растягивается для Тэхёна в целую вечность. Однако он продолжает изображать крайнюю степень заинтересованности, внимательно следя за реакцией девушки, ловя каждое изменение в её дыхании и каждый робкий взгляд, направленный на него снизу вверх. В какой-то момент он позволяет себе коснуться её локтя, а затем, словно повинуясь внезапному порыву, кладёт руку на выступ в стене прямо за её спиной, фактически заключая девушку в кольцо своего присутствия. — Вы сегодня… другой, — шепчет Санхи, не сводя с мужчины сияющих глаз. — Возможно, — Тэхён делает ещё полшага вперёд, нарушая все правила приличия и вторгаясь в её личное пространство. — Вас это пугает? — он медленно поднимает руку, якобы желая поправить воротник её платья или просто коснуться плеча в жесте доверия. Его левая рука, в манжете которой скрыт «считыватель», оказывается почти вплотную к её груди. — К-кажется здесь слишком жарко… — голос девушки предательски дрожит от внезапной близости, а ноги против воли делают два шага назад. Тэхён смотрит на неё с понимающей улыбкой, в то время как внутри него всё чертыхается от проваленной попытки. Она слишком сильно волнуется и робеет, находясь в окружении стольких людей. При таком раскладе ему совершенно точно не удастся подойти к ней вплотную и задержаться рядом настолько, сколько необходимо «ридеру» для считывания необходимой информации. — Возможно, Вам следует немного освежиться? — он слегка склоняет голову, указывая взглядом на высокие, зашторенные бархатом двери, ведущие на балкон. — Позвольте проводить Вас, — он по-джентельменски предлагает ей свою руку, на которой после небольшого замешательства смыкаются изящные женские пальцы. И пока Тэхён ведёт свою спутницу туда, где намеревается закончить начатое, на крыше недостроя напротив Чонгук, держась за холодный металл «страховочной» винтовки, вместе с находящимся рядом Хосоком, прильнувшим к прицелу своей снайперки, настраивает фокус на освещённую террасу «Гранд Отеля», на которую вот-вот должен выйти Шин Минхо. Два акта одного спектакля синхронизируются в пространстве и времени, и ни один из них уже невозможно остановить. Прохладный вечерний воздух ласково касается лица, как только Тэхён отодвигает тяжёлую портьеру и шагает на балкон, увлекая Санхи за собой. Здесь, вдали от удушливого аромата цветов и ароматических свечей, шум оркестра и праздные беседы сотен гостей превращаются в глухой, едва различимый гул. — Гораздо лучше, — негромко признаётся девушка, вдыхая спасительную прохладу. Она всё ещё держится за чужую руку, заставляя Тэхёна чувствовать, как её пальцы подрагивают от волнения. Он мягко разворачивает её к себе, тесня к самому краю высокого ограждения открытой террасы. Его фигура перекрывает ей путь назад, создавая ловушку, из которой не остаётся никакого выхода. Тэхён видит, как в глазах напротив отражается искусственный свет внешнего убранства внутреннего двора отеля, и как испуганно-радостно расширяются её зрачки, когда он склоняется к её лицу. Ему нужно продержаться не дольше одной минуты. Ровно 60 секунд. — Санхи, — его голос становится совсем тихим, почти интимным. — Вы когда-нибудь чувствовали такое непреодолимое притяжение, которое невозможно игнорировать? Он медленно сокращает расстояние между ними. Его рука, скрывающая считыватель, плавно ложится на изгиб её шеи, пальцы касаются краёв выреза платья, а запястье плотно прижимается к тому месту, где свисает золотая цепочка. «Один… два…три…» — мысленно отсчитывает Тэхён с невыносимой, фальшивой нежностью глядя прямо ей в глаза. В это же самое время находящийся на крыше высотки Хосок, затаив дыхание, внимательно вглядывается в оптический прицел своей снайперки, в перекрестье которой уже через секунду появляется фигура мужчины. Шин Минхо вальяжно выходит на террасу и, не обращая никакого внимания на стоящую неподалёку «парочку», принимается раскуривать вытащенную из своего серебристого портсигара сигарету. — Пятьсот метров. Поправка на ветер — три деления вправо, — шепчет Хосок, устраивая палец на спусковом крючке. Но Чонгук его не слышит. Всё его естество прямо сейчас сосредоточено совсем на другой «цели» — на Тэхёне, который, прикрыв глаза, медленно приближается к лицу стоя́щей перед ним девушки. Его сердце пропускает гулкий удар, проваливаясь куда-то вниз, а пульс моментально превращается в бешеный, когда он видит, как Тэхён почти касается чужих губ своими. И эта немая сцена, подсмотренная через линзы прицела, запускает в нём уже привычный неконтролируемый механизм. «Десять… одиннадцать… двенадцать…» — Тэхён чувствует, как по телу пробегает короткая, едва ощутимая вибрация — прибор начал считывание данных. Санхи зажмуривается, подаваясь навстречу, её рука непроизвольно ложится на его прикрытую тканью рубашки грудь, обжигая кожу не теплом, а неприятным, липким холодом. Чонгук бессознательно сжимает приклад винтовки, заставляя костяшки пальцев побелеть до синевы. В ушах — высокочастотный гул, похожий на свист закипающего чайника, а перед глазами — «багровая пелена» из-за подскочившего вмиг давления. «Тридцать один… тридцать два… тридцать три...» — Тэхён осторожно касается тонких, дрожащих губ Санхи и зажмуривается так сильно, будто это способно заглушить в нём всепоглощающее чувство физического отторжения. Он не углубляет поцелуй, позволяя своим губам безжизненно соприкасаться с чужими — сухо, механически. — Цель зафиксирована, — голос Хосока звучит, как из-под толщи воды. Гул в ушах Чонгука становится почти невыносимым, заглушая ровный, профессиональный шёпот друга. Перед глазами всё плывёт, он не чувствует собственного тела, словно оно больше ему не принадлежит. Пальцы, намертво вцепившиеся в приклад, кажутся чужими, онемевшими от того колоссального напряжения, что сковало его мышцы. «Сорок пять… сорок шесть…» — разум Тэхёна, превратившийся в безжалостный секундомер, продолжает отсчитывать каждое мгновение этой адской пытки. Лишь невероятным усилием воли он заставляет себя не останавливаться, представляя, как уже через несколько секунд будет смывать с себя тошнотворный привкус чужой помады. Внутри Чонгука всё изнывает, ломается и рушится от фантомного жжения в области груди, погребая его под обломками собственных неконтролируемых эмоций. Сдавленный, гортанный рёв вырывается из горла одновременно с тем, как дрожащий палец намеревается зажать спусковой крючок. «Пятьдесят девять… шестьдесят!» — вибрация на запястье прекращается коротким щелчком — передача данных завершена. Тэхён мгновенно отстраняется и в его распахнутых глазах не остаётся и следа притворной нежности — лишь холодная, пустая сталь безразличия. — Три, два, один, — глухие хлопки двух выстрелов разрезают вязкую вечернюю тишину. — Чисто. Уходим, — коротко бросает Хосок, принимаясь убирать своё оружие. — Чонгук? — он переводит непонимающий взгляд на всё ещё полулежащего на холодном бетоне друга и только тогда замечает находящуюся в метре от него гильзу. Чонгук, не обращая никакого внимания на взволнованно зовущего его Хосока, смотрит на застывшую в прицеле его винтовки картину: на рухнувшего на мраморный пол Шин Минхо, вокруг которого стремительно растекается кроваво-красное пятно; на испуганно вжавшуюся в ограждение балкона девушку; и на неподвижно стоящего возле неё Тэхёна, с ледяным спокойствием озирающегося по сторонам, несмотря на то, что секунду назад мимо его головы со свистом пронеслась снайперская пуля, врезавшись в кирпичный фасад здания. Тэхён не вздрагивает, когда терраса моментально наполняется оглушающими криками женщин и громкими возгласами мужчин. Пока вокруг расцветает самый настоящий хаос, его взгляд, холодный и острый, мгновенно отсекает эту суету и устремляется вдаль, безошибочно вычисляя ту единственную точку в пространстве, откуда только что пришла смерть. Тёмный силуэт строящейся напротив высотки на фоне вечернего неба выглядит, как пустая глазница. Тэхён уже знает, кто там. Знает, кем был убит валявшийся у его ног Шин Минхо, и кем была выпущена пуля, предназначенная ему самому. Он будто чувствует этот взгляд кожей, каждой по́рой ощущая, как сквозь пятьсот метров воздуха и оптику прицела в него впивается Его победная ухмылка. Но действительность была таковой, что Чонгук вовсе не улыбался. Он не чувствовал ни вкуса победы, ни удовлетворения от удачного исхода операции. Прямо сейчас ему было плевать и на план, и на убитого ублюдка, и даже на возможные последствия. Прямо сейчас он находился один на один с образом Тэхёна, который всё ещё стоял там, на террасе, обнимая и целуя другую. — Чонгук, они вычислят наше местонахождение за считанные секунды! Уходим! Живо! — Хосок пытается схватить его за плечо, но тут же отдёргивает руку, наткнувшись на бешеные, расфокусированные глаза. Чонгук возвращает взгляд обратно на перекрестье и ему кажется, будто Тэхён сквозь темноту и расстояние смотрит прямо в объектив его винтовки, видя лихорадочный отблеск его зрачков. И нет в этом взгляде ничего, кроме горькой обречённости и немого сожаления. Чонгук задыхается, ярость зашкаливает, а мозг перестаёт различать реальность, когда он видит, как Тэхён, приобняв дрожащую девушку за плечи, заводит её внутрь, прикрывая собой, и этот жест защиты становится последней каплей. Оружие в его руках жалобно скрипит, а уже через секунду отлетает в сторону. Чонгук вскакивает на ноги, начиная метаться по пятачку крыши, как запертый в клетке зверь, снося ногой пустые ящики и металлические стойки. Грохот железа о бетон сливается с его рваным, свистящим дыханием. Он бьёт кулаком в кирпичную кладку вентиляционной шахты, разнося по воздуху звуки тупых влажных ударов. Он не чувствует, как лопается кожа на костяшках и как по запястью стекает первая струйка крови. — Да ёб твою мать! — Хосок буквально набрасывается на него со спины, фиксируя его руки в плотном захвате своих. — Я сказал уходим, блядь! — он силой тащит парня на выход, кое-как заталкивая в тесный пролёт служебной лестницы, ещё не подозревая, что уйти вдвоём им сегодня так и не удастся.