Dominus

Они несут Чонгука, удерживая с двух сторон плотным кольцом собственных тел и закинув его обессиленные руки себе на плечи, слегка приподнимают над землей, чтобы его ноги не волочились по бетону, а лишь немного задевали пол носками ботинок, создавая иллюзию неуверенной походки. На голову Чонгука предусмотрительно наброшен глубокий капюшон объёмного тёмного худи, полностью скрывающий лицо от объективов камер, висящих под потолком паркинга. Каждый шаг даётся Тэхёну с ощутимым трудом: вес чужого тела тянет вниз, и раненое плечо отзывается острой ноющей болью при любом движении, но он лишь сильнее сжимает челюсти, продолжая координировать их общий темп. Они двигаются быстро, но не настолько, чтобы это выглядело как бегство — ровная, тяжёлая поступь двух мужчин, ведущих домой друга, перебравшего спиртного. Когда все трое заходят в лифт, Тэхён встаёт спиной к камере, загораживая собой Чонгука, прислонив его к задней стенке кабины. Как только двери на нужном этаже открываются, они так же слаженно выводят его в пустой коридор, а затем заносят в квартиру, где Чимин помогает уложить полубессознательное тело на кровать и, обменявшись с братом коротким кивком, уходит к ожидающему его внизу Юнги. И только после хлопка́ входной двери Тэхён позволяет себе скривиться от невыносимого жжения в плече, со стоном выдыхая весь воздух из лёгких. Его квартира — обычно скучный мир бетона, тёмного дерева и раздражающих панорамных окон — сейчас кажется единственным безопасным местом на Земле. Он ещё с минуту смотрит на лежащего в его кровати Чонгука, прежде чем пойти в ванную и принести оттуда таз с тёплой водой со стопкой мягких полотенец. Аккуратно разрезав одежду Чонгука, стараясь не тревожить многочисленные ссадины, Тэхён начинает осторожно смывать пятна засохшей крови и грязи с его тела. Он проводит влажной тканью по бледной груди, животу, задерживаясь чуть дольше на запястьях, где кожа была содрана цепями практически до мяса. Каждый раз, когда алая кровь окрашивает воду в тазу, Тэхён чувствует, будто внутри него всё выжигают калёным железом, ослепляя первобытной яростью, перемешанной с ядовитым, удушающим чувством вины. Глядя сейчас на багровый след от ошейника на крепкой шее Чонгука, он даёт себе молчаливую клятву — заставить Пак Сонджуна отплатить кровью за каждую ссадину на любимом теле. Тэхён смотрит на чужие беззащитно опущенные веки и понимает, что готов уничтожить весь мир, если кто-то попытается забрать у него этого человека. Когда он в очередной раз проводит мокрым полотенцем по тёплой коже Чонгука, тот слегка дёргается, глухо простонав. — Ш-ш-ш… — Тэхён успокаивающе прижимает ладонь к его щеке. — Всё хорошо… Закончив с гигиеническими процедурами, он достаёт из домашней аптечки антибиотик и обезболивающее. Осторожно приподняв голову Чонгука, Тэхён помогает ему сделать несколько глотков воды из стакана, чтобы запить таблетки. Тот пьёт жадно, всё ещё не приходя полностью в сознание, а затем снова проваливается в забытьё. Стараясь действовать как можно более аккуратно, Тэхён обрабатывает каждую рану антисептиком, накладывает стерильные повязки, переодевает Чонгука в свою чистую футболку и, укрыв одеялом, обессиленно опускается в кресло рядом с кроватью. Про свою рану он даже не вспоминает. Тэхён сидит так до самого рассвета, не сводя глаз с Чонгука. Он держит его за руку, чувствуя мерный, спокойный пульс под кожей, и это ощущается таким привычным и правильным, что ему кажется, будто если он не отпустит его руку, то сможет навсегда удержать их обоих в этом моменте, где нет ни предательств, ни лет лжи и разлук, ни Пака Сонджуна, ни неизбежного завтра. Однако реальность до обидного слишком быстро врывается в его мечтательные мысли, нарушая хрупкую предрассветную тишину трелью телефонного звонка. Тэхёну вовсе не обязательно смотреть на дисплей, чтобы узнать кто именно ему звонит. Потому он, нехотя выпрямившись и размяв затёкшие конечности, тянется за мобильным. — Да, господин мэр… Что? Нападение?.. — Тэхён из всех сил старается изобразить идеальную смесь шока и недоумения в голосе. — Я понял. Выезжаю немедленно. Отключив вызов, он отбрасывает телефон обратно на прикроватную тумбу и заходит в ванную. Тщательно сполоснувшись и заклеив свежим пластырем рану на плече, Тэхён направляется в гардеробную, чтобы переодеться. Полностью собравшись и приведя себя в порядок, он в последний раз заглядывает в спальню и, убедившись, что Чонгук всё ещё спит, выходит из квартиры, запирая дверь на все замки.

***

В кабинете Пак Сонджуна, несмотря на работающий обогрев, сквозит ледяным напряжением. Мужчина вальяжно восседает в своём кресле, небрежно развязав узел дорогого галстука. На рабочем столе перед ним — недопитый стакан виски, а рядом — включённый планшет с кадрами разбитых ворот и пустой камеры блока «Б». Линоу, стоя у окна со скрещенными на груди руками, не выражает ровным счётом никаких эмоций, в отличие от суетливого Кван Ю, тихим шёпотом отдающего распоряжения кому-то по телефону. Тэхён заходит в кабинет спокойным, чуть медленным шагом. Он одет в простые джинсы и самую обычную чёрную футболку с накинутым сверху тёплым бомбером — вид человека, которого сорвали с постели экстренным звонком. — Господин мэр, — он коротко кланяется мужчине, игнорируя присутствие ещё двух человек. — Я приехал так быстро, как смог. Что случилось? Сонджун неторопливо поднимает на него свой взгляд. На его лице играет мягкая, почти ласковая улыбка, которая выглядит крайне неуместно с учётом всех обстоятельств. — Проходи, Тэхён, — мужчина жестом приглашает его сесть. — Случилось то, что нашу «птичку» унесли из клетки прямо из моего дома, пока я… отсутствовал. — Из Вашего дома? — его голос звучит чуть выше обычного, выдавая искусно подделанное замешательство. — Господин мэр, держать такого человека в личной резиденции… это же колоссальный риск. Почему Вы приняли такое решение? — Видишь ли, я был уверен, что этот риск вполне оправдан, учитывая степень защищённости моей территории и тот факт, что никто не смог бы легко и быстро вычислить, где именно находится Чон Чонгук, — мягко поясняет Сонджун, делая глоток виски. — Но, к сожалению, моя излишняя самоуверенность сыграла со мной злую шутку. Тэхён делает глубокий вдох, не сводя глаз с мужчины, мертвецки спокойное поведение которого кажется ему слишком уж странным. — Есть информация, кто это сделал? — он хмурится, начиная рассматривать кадры разбитых ворот на планшете. — Это может быть «Лига»? Нападавших опознали? — Конечно же, это «Лига», — заговаривает Линоу, впиваясь в Тэхёна тяжёлым взглядом. — Они даже не пытались действовать скрытно. Но вот что интересно, господин «советник», — он пренебрежительно выделяет последнее слово, — как они узнали, что Чонгук находится именно здесь? — Очевидно, кто-то сообщил им его местонахождение, — ровным тоном отвечает Тэхён, ничуть не теряясь под чужим давящим взглядом. — Кто-то, кто наверняка знал об этом. Вы допросили охрану? Кто ещё, кроме них, был осведомлён, что Чонгук находится в резиденции господина мэра? — Конечно, допросили, — Сонджун медленно встаёт и подходит к Тэхёну. Он кладёт одну руку ему на раненое плечо, слегка сжимая пальцы. — Ты выглядишь слишком бледным, Тэхён-а, — неожиданно замечает мужчина, усиливая нажим. — Плохо спалось? Или это из-за внезапного пробуждения после моего звонка? — Я давно страдаю бессонницей, господин мэр, — Тэхён едва заметно сглатывает образовавшийся ком в горле. — А моя бледность всего лишь следствие паршивого кофе и новостей, которые до сих пор не укладываются у меня в голове. — Вот как? — Сонджун понимающе кивает. — Возможно, тебе следует выбрать другой сорт кофе? Или ты не привык изменять старым привычкам? — не убирая руку, он продолжает медленно и методично сдавливать пальцы на его плече. Тэхён чувствует, как под слоем футболки и бомбера пластырь начинает натягиваться, а рана, потревоженная грубым давлением, отзывается резкой болью. — Я подумаю над Вашим предложением, — в его глазах на мгновение темнеет, но он остаётся неподвижен, сохраняя на губах тень почтительной улыбки. — Вот и славно, — мужчина наконец отпускает его, отходя к окну. — Не хотелось бы потерять ясность ума моего советника из-за такой нелепицы, как невкусный кофе. Нам предстоит очень много работы и мне нужно, чтобы ты был в строю, — он закладывает руки за спину, глядя через окно на суету рабочих, пытающихся устранить ночную разруху. — Отправляйся домой, Тэхён-а, — бросает, не оборачиваясь. — Жди моего звонка. И постарайся всё же поспать. Тэхён, стараясь не выдать своего смятения, встаёт, коротко кланяется и, скомкано попрощавшись, покидает особняк в смешанных чувствах. Он ведёт машину на автопилоте, пытаясь сохранять разрешённую скорость, хотя внутри всё буквально кричит от необъяснимого желания сорваться с места на полной скорости. Мозг отказывается давать рациональное объяснение его непонятному состоянию. Он просто интуитивно чувствует будто что-то не так, будто в каждой детали этой утренней встречи скрывается какой-то подвох. Избыточное спокойствие мэра, который никогда не принимал поражение с улыбкой, выглядело слишком неестественным. Потеря такого ценного пленника, как Чон Чонгук, должна была по меньшей мере привести его в бешенство. То, что Пак Сонджун вёл себя совершенно иным образом, - не орал и не метал молнии, - могло значить лишь одно: либо он уже знал, кто привёл «Лигу» к его дверям, либо просто наслаждался процессом охоты, в которой Тэхён, увы, был не охотником, а жертвой. Но это далеко не единственное, что настораживало Тэхёна. Сонджун, как правило, никогда не делал пустых жестов. Если он вызвал его в 6 утра только для того, чтобы через десять минут отправить обратно домой «спать», значило, что его целью являлся вовсе не разговор. Да и сам разговор был насквозь пропитан двойным смыслом и странным поведением Пака. Тэхён старается не слишком сильно предаваться подобным параноидальным мыслям, но подъезжая к своему жилому комплексу, ловит себя на том, что его ладони, сжимающие руль, стали абсолютно ледяными. Он намеренно паркуется не в подземном паркинге, а на гостевой стоянке перед зданием, чтобы не тратить лишние секунды на дорогу до квартиры. У самого входа в подъезд он едва не сбивает с ног двух мужчин, выходящих из массивных стеклянных дверей. Удостоив их наспех брошенными извинениями, Тэхён направляется прямиком к только что прибывшему лифту. Сердце начинает бешено колотиться где-то в горле, а раненое плечо отзывается фантомной болью, когда он, доехав до своего этажа и выйдя из кабины, видит то, чего боялся больше всего. Дверь его квартиры, которую он лично запирал на три оборота и электронный замо́к, приоткрыта. Он толкает её кончиками пальцев, и та, поддавшись с едва слышным скрипом, обнажает перед его взором прихожую, пол которой заляпан грязными следами от ботинок. — Чонгук… — одними губами произносит Тэхён, чувствуя, как земля уходит из-под ног. Он стремительно врывается в квартиру и буквально влетает в спальню, но тут же замирает на пороге и облегчённо выдыхает, когда видит сидящего на краю незаправленной кровати Чонгука. — Что… что произошло? — подходит к нему Тэхён, присаживаясь перед ним на корточки. Чонгук отвечает не сразу. Он смотрит на него сверху вниз несколько долгих секунд, прежде чем его пальцы, до этого сжатые в кулаки, разжимаются, а руки расслабленно повисают по швам. — Не знаю, — он одаривает Тэхёна непроницаемым взглядом — Но судя по тому, что тебя не обнесли, вряд ли это были просто грабители, — в голосе слышится нескрываемая ирония. — Хотя они явно что-то или кого-то искали, и возможно, не проснись я вовремя от слишком настойчивых звуков взламывания замко́в и не успей спрятаться, — ты сейчас разговаривал бы не со мной, а с моим трупом. Тэхён тяжело вздыхает, чувствуя, как внутри всё сжимается от парализующего страха за Чонгука и ледяного понимания: Пак Сонджун подозревает его. И теперь весь этот утренний фарс обретает смысл. Это не могло быть просто обычным совпадением. Но где Тэхён мог проколоться? В какой именно момент и по какой причине мэр вдруг засомневался в его верности? Неужели он засветился во время вчерашней облавы? Голова разрывалась от вопросов, но независимо от правильного ответа на них всё сводилось лишь к одному: дела у Тэхёна принимают крайне нежелательный оборот. — Я понятия не имею, в какие игры ты играешь с этим ублюдком, — голос Чонгука вырывает его из плена удручающих мыслей, — но будь добр, не вмешивай в это ни меня, ни тем более моих людей! — Чонгук, послушай… — Нет, это ты послушай! — обрывает его тот, вскакивая на ноги, вынуждая Тэхёна выпрямиться и оказаться с ним нос к носу. — Я реально в душе не ебу, что ты творишь, а главное — зачем, но меня это уже порядком подзаебало! — он делает шаг вперёд, наступая. — Чонг… — Я не договорил! — рявкает на него Чонгук, оборвав на полуслове. — Просто, блядь, ответь, нахуя ты сначала срываешь мне перехват груза, а потом своими же руками отдаёшь его?! Какого чёрта ты то подставляешься под пулю, спасая, то тут же кидаешь меня в руки Пака, чтобы через несколько дней вытащить из его логова, рискуя жизнью?! — он давит указательным пальцем ему на грудь, вынуждая пятиться назад и врезаться спиной в стену позади. — Что дальше, Ким?! Какова твоя конечная цель, м?! — Чонгук дёргает его на себя, сминая ткань чужой футболки в кулаках, и с силой вжимает обратно в стену. — Хочешь убить меня?! Свести с ума?! — он рвано дышит, не сводя с лица напротив лихорадочного взгляда, а затем, будто по щелчку, резко обмякает, обессиленно утыкаясь лбом ему в плечо. — Во что ты вляпался, хён?.. В комнате повисает оглушительная тишина. Это короткое, надломленное «хён» вонзается под кожу острее любой заточки, заставляя сердце Тэхёна осыпаться мелкой стеклянной крошкой. Ему кажется, что он вот-вот потеряет всё своё самообладание из-за сломленного голоса Чонгука и слетевшего с его губ обращения, которое он уже отчаялся услышать ещё хоть раз. Тэхён не шевелится. Его руки замирают в воздухе, боясь коснуться Чонгука, боясь разрушить этот момент хрупкой, болезненной искренности, которой, казалось, уже давно не было места между ними. — Ты… — его голос срывается, он замолкает на секунду, чтобы сглотнуть вязкий ком в горле. — Ты всё равно мне не поверишь, что бы я тебе сейчас не сказал, — он медленно накрывает ладонями лопатки Чонгука, чувствуя, как того бьёт мелкая дрожь. — Я ведь уже пытался… — Значит попытайся ещё раз, — просит Чонгук едва слышно, почти неразличимо, вжимаясь в него ещё сильнее, словно желая слиться воедино, чтобы не чувствовать этой удушающей неопределённости. — Клянусь, я и сам не знаю, зачем мне это, но я так устал от этой хуйни, Тэхён, от этой войны… с тобой… с самим собой... Просто... просто скажи мне правду. Хотя бы раз. Тэхён чувствует, как внутри всё болезненно сжимается из-за бьющих наотмашь слов. Он закрывает глаза, позволяя себе на краткий миг прижаться щекой к растрёпанным волосам Чонгука. — Я никогда не врал тебе, Чонгук, — в тон ему шепчет Тэхён, и его ладони на чужих лопатках сжимаются чуть крепче, впитывая до боли родное тепло. — И не предавал. Даже когда стрелял в твою сторону. Даже когда тебе казалось иначе. Я делал всё это только для того, чтобы занять место рядом с Паком и получить возможность найти для тебя доказательства убийства Бэкхёна и… твоих родителей. Чонгук каменеет всем телом, судорожно выдыхает и, кажется, будто вовсе перестаёт дышать. Он нарочито медленно отстраняется от Тэхёна, поднимая на него полный замешательства взгляд. — Какое отношение этот выблядок имеет к смерти моих родителей? — его голос становится неестественно низким. — Чонгук, — Тэхён тысячу раз представлял себе этот разговор, но в реальности слова даются ему с непомерным трудом. — Твои родители вовсе не беглецы. Их никто и никогда не ловил при попытке незаконного пересечения границы. Им… им просто не повезло оказаться на пути Пака, и он, чтобы избавиться от них, инициировал ложное обвинение, в результате чего они и были приговорены к смертной казни. Тэхён видит, как с каждым произнесённым словом зрачки Чонгука расширяются, затапливая радужку чернотой. Тот отшатывается назад, хватаясь за спинку кровати, отчего дерево под его пальцами жалобно скрипит. — Как… как ты узнал об этом? — Пять лет назад на приёме в отеле «Shilla» Бэкс рассказал мне, что смог наконец-то выяснить правду о смерти твоих родителей, — он делает над собой усилие, чтобы голос предательски не дрогнул под тяжестью воспоминаний. — Он собирался сказать об этом и тебе, но… не успел. — Не успел… ну, конечно, — с горечью хмыкает Чонгук. — Ты ведь поэтому убил его, да? Чтобы он не рассказал мне? — Я не убивал его, Чонгук, — Тэхён старается говорить максимально спокойно и делает шаг вперёд, но, наткнувшись на чужой колючий взгляд, замирает на месте. — Нет, именно это ты и сделал, чёрт тебя дери! Заткнул его, чтобы я не узнал правду и не пустил пулю в лоб ублюдку Паку вопреки всем твоим планам! — Чонгук срывается на крик, и от надрыва в его голосе Тэхёна пробивает ледяным ознобом. — Ты просто решил одним выстрелом убрать нас обоих со своего пути в «Синий дом», обвинил меня в убийстве друга и бросил! — Ты правда до сих пор веришь, что я мог так поступить? С ним? С тобой? С нами?.. — голос Тэхёна падает до опасного шёпота. — Бэкхён погиб, потому что его раскрыли раньше. Потому что я пригрел на груди змею, которая посмела предать меня самым гнусным образом! — он резко вскидывает руки, словно хочет схватить Чонгука за плечи, но в последний момент одёргивает себя, судорожно сжимая пальцы в воздухе, впиваясь ногтями в собственные ладони. — Да, я виноват, Чонгук! Виноват! — он с силой бьёт кулаком прямо по своему раненому плечу, не обращая внимания на вспышку невыносимой боли. — Виноват, что позволил себе поверить в то, чему не хотели верить даже мои глаза! — делает шаг, становясь почти вплотную, вынуждая Чонгука смотреть на своё искажённое от запоздалого раскаяния лицо. — Виноват, что поддавшись эмоциям, ослеплённый болью и яростью, обвинил тебя в том, в чём никогда не должен был! — Тэхён внезапно оседает на колени и закидывает голову назад, глядя на Чонгука снизу вверх глазами полными невыносимой, выжигающей изнутри правды. — Виноват, что посмел сомневаться в тебе… Виноват, что собственными руками уничтожил всё, что между нами было… В комнате на мгновение воцаряется мёртвая тишина, которую нарушает лишь хриплый вздох Чонгука. Его рука, всё ещё сжимающая спинку кровати, начинает дрожать так сильно, что по дереву пробегает мелкая вибрация. — Ты не просто засомневался, — в его голосе сквозит такая бездонная обида, что Тэхёну хочется выть волком. — Ты вынес мне приговор. Стёр меня из своей жизни раньше, чем успело остыть тело Бэкхёна. Тэхён не отвечает. Он продолжает сидеть на коленях, не пытаясь защищаться: открытый и обезоруженный перед этой правдой. Он мог накинуться сейчас на Чонгука с ответными обвинениями и напомнить ему, что пять лет назад не только он один был несправедливо «казнён» и отравлен чужими сомнениями. Мог вскрыть старые шрамы и закричать о том, как спустя год, Чонгук сам отказался выслушать его, не захотел поверить, а просто ушёл, оставив Тэхёна один на один с обугленной пустотой. Мог выплеснуть всю ту желчь, что копилась в нём годами: о бессонных ночах, о каждом предательстве, совершенном ради безопасности «Лиги», о том, как продавал свою душу по кускам, чтобы Чонгук мог просто дышать. Но он молчит. Потому что виноват. Потому что простил. Тэхён уже давно простил Чонгуку всё: и ярость, и недоверие, и даже пять лет незаслуженной ненависти. Он молчит, потому что любые слова сейчас — это всего лишь лишний шум, не способный исцелить их израненное прошлое. — Я не стану оправдываться и защищаться, Чонгук, — Тэхён медленно поднимает голову. В его глазах, красных от напряжения, читается пугающая покорность судьбе. — Но я не убивал Бэкхёна, — он протягивает руку, касаясь кончиками пальцев его колена. — И если в тебе осталась хотя бы маленькая частичка тех чувств, что ты когда-то испытывал ко мне, я прошу тебя только об одном — поверить мн... Договорить он не успевает. Воздух из лёгких вышибает резким, отчаянным движением, когда Чонгук обрушивается на него всей тяжестью своего тела и, распластав на полу под собой, впивается в его губы яростным, лихорадочным поцелуем. Это не примирение после затянувшейся ссоры. Это — столкновение двух комет, которые пять лет летели по разным орбитам, чтобы наконец столкнуться и сгореть в одном пожаре. Руки Чонгука, дрожащие от переизбытка эмоций, намертво цепляются за воротник чужой футболки, притягивая Тэхёна так близко, что между ними не остаётся места даже для воздуха. Он сминает его губы до желанной ими обоими боли, до привкуса меди во рту, до хриплого стона, сводящего с ума. Тэхён отвечает с той же обречённой жадностью, прижимая Чонгука к себе ещё сильнее, игнорируя боль в раненом плече. Он поднимает руку и накрывает ею чужой затылок, зарываясь пальцами в спутанные волосы. Чонгук отрывается от него лишь на мгновение, чтобы судорожно глотнуть воздуха, и тут же обрушиться на его беззащитную шею, оставляя на ней багровые метки, словно заново клеймя собой. Тэхён выгибается навстречу этой сладкой боли, закидывая голову назад и с силой вжимаясь затылком в пол. Его дрожащие пальцы, запутавшиеся в чужих волосах, тянут Чонгука на себя, требуя ещё больше этой неистовой, граничащей с безумием близости. Они вжимаются друг в друга так, что рёбра ноют от давления. Каждый вдох становится общим, рваным, ненасытным, а возбуждение тел достигает предела, требуя физического разрушения — одежды, барьеров, самих себя. Ни на секунду не выпуская губы Тэхёна из плена своих, Чонгук лихорадочно скользит руками вниз, сминая ткань его футболки, чтобы затем с треском порвать её на части, обнажая неровно вздымающуюся грудь. — Блядь! — вырывается из самой глубины его лёгких. Он чувствует, как внутри всё окончательно рушится, погребая его под обломками этой невозможной, запретной нужды. — Я ненавижу тебя за то, что ты делаешь со мной, — выдыхает Чонгук сорвавшимся на хрип голосом. — Ненавижу за каждый ебучий день, когда я пытался забыть тебя и… проигрывал. — он впивается зубами в плечо Тэхёна, вырывая резкий, судорожный вдох. Чонгук поднимает на него затравленный взгляд, и в его тёмных от зрачка до краёв глазах Тэхён видит чистое безумие, распаляющее ещё сильнее. — Я горю в этом аду каждую секунду вот уже пять лет, Чонгук, — шепчет он на грани слышимости, переместив руки с его плеч на лицо и надавив пальцами на щёки, заставляя смотреть на себя. — Это всё ты! — рычит Чонгук, перехватывая его запястья и фиксируя их над головой. — Ты сделал это с нами! Ты! Тэхён и на этот раз не бросает обвинений в ответ, не пытается оправдаться или переложить вину. Он принимает всю ярость Чонгука, как заслуженную кару, как единственно возможное наказание его затянувшейся агонии. — Я знаю… — тихое признание режет воздух острее любого крика. — Если тебе станет легче, если это вытравит из тебя всю ту боль, которую я причинил, сломай меня, Чонгук, уничтожь здесь и сейчас. Слова действуют на Чонгука сильнее пощёчины. Его яростный рык застревает в горле, превращаясь в надрывный хрип. Он смотрит на Тэхёна — на припухшие от поцелуев губы, на одинокую дорожку слёз, бегущую по щеке, на абсолютную покорность в каждой черте лица — и понимает, что прямо сейчас, прямо в эту секунду лишается последних крох рассудка. — Думаешь, мне станет легче, если я тебя сломаю? — глухо, сдавленно бормочет он ему в висок. — Думаешь, если я выжгу тебя из своей памяти, из своей жизни, я останусь целым? Блядь, Тэхён, да я весь состою из тебя! Он отпускает его руки, но только для того, чтобы перехватить и рывком вздёрнуть на ноги. Срывая с них обоих остатки мешающей одежды, Чонгук подхватывает Тэхёна под бёдра и торопливо несёт его в сторону ванной комнаты. Резкий щелчок смесителя — и шум тяжёлых капель, разбивающихся о плечи, поглощает все остальные звуки, оставляя лишь влажный ритм их остервенелого поцелуя. Тэхён задыхается, чувствуя спиной холодный кафель, который так упоительно контрастирует с жаром его разгорячённой кожи. Чонгук не даёт ему ни секунды, чтобы прийти в себя: его широкие, грубые ладони с силой сминают ягодицы, заставляя Тэхёна вжиматься в его пах ещё плотнее. Одурманенные животным вожделением и скачущим адреналином в крови, ни один из них не чувствует ни боли от незаживших ран, ни слабости, которая уже давно должна была свалить с ног, ни леденящего страха перед тем, что их ждёт за порогом этой квартиры. Когда напряжение внизу живота становится невыносимым, почти болезненным, Тэхён высвобождает одну руку из-за шеи Чонгука. Не сводя затуманенного взгляда с его лица, он сплёвывает себе на ладонь и опускает руку вниз, вклиниваясь между их телами. Чонгук дёргается, издавая утробный, низкий рык, когда чувствует на своём колом стоящем члене грубые, размазывающие движения. И этот откровенный, лишённый всякого стыда жест становится последней каплей в чаше его выдержки, находящейся на грани срыва. Он входит в него резко, без прелюдии, без подготовки, заставляя захлебнуться немым криком. Пальцы Тэхёна, до этого бессильно лежавшие на его плечах, с силой впиваются ему в спину, оставляя на ней красные, царапающие следы. Чонгук двигается в нём с какой-то отчаянной жестокостью, глубоко и быстро, выбивая остатки воздуха и самообладания. Каждое движение — как выстрел в упор, как признание в том, что все эти пять лет ненависть была лишь оборотной стороной его невыносимой тоски. — Мой… только мой… — он хватает Тэхёна за подбородок, заставляя смотреть сквозь пелену воды в свои потемневшие от похоти глаза. Тэхён всхлипывает, перед глазами всё плывёт, словно в тумане, он чувствует, как мир вокруг сужается до размера этой душевой, запаха Чонгука и той сокрушительной силы, которая буквально разрывает его на части. Он сжимает кулаки, пытаясь удержать себя на границе реальности, но его разум безвозвратно плавится под натиском ошеломляющих ощущений. Каждое движение Чонгука вызывает в нём накатывающие волны невыразимого наслаждения и боли. Он уже не понимает, где заканчивается он и начинается Чонгук, будто они снова стали единым пульсирующим организмом, сгорающем в общем пламени их обоюдного безумства. — Гу… — еле слышно вырывается у Тэхёна, когда Чонгук резко меняет угол, вбиваясь в него с новой, нечеловеческой силой. — Хён… — надрывно стонут ему в ответ, на несколько мучительных секунд замирая в напряжённой тишине, чтобы затем с утробным рыком возобновить хаотичные, рваные движения. Чонгук таранит чужое нутро с неистовой частотой, заставляя Тэхёна содрогнуться и почувствовать, как внутри него взрывается яркая, обжигающая вспышка сверхновой; как его сознание покидает тело, оставляя от него лишь оболочку, переполненную невообразимым удовольствием. Чонгук срывается на хриплый вскрик, утыкаясь лбом в чужое мокрое плечо, и выгибается в последнем, сокрушительном толчке, когда мощная волна разрядки выбивает из его лёгких остатки воздуха, превращая хриплый стон в сдавленный рык обладания. Он изливается внутри Тэхёна густыми, обжигающими толчками и на мгновение теряет связь с реальностью, затихая в изнеможении. Они продолжают неподвижно стоять, зажатые между запотевшим стеклом душевой и тяжёлым грузом собственного прошлого, пока гулкая тишина ванной не начинает казаться по-настоящему зловещей. Чонгук не спешит отстраняться, всё ещё пряча лицо в изгибе чужой шеи и вдыхая запах влажной кожи. Он медленно, с какой-то благоговейной осторожностью опускает Тэхёна на залитый водой пол, продолжая удерживать его в кольце своих рук. — Пять лет… — шепчет он едва слышно. — Пять лет я хотел или убить тебя, или сдохнуть сам. Тэхён криво усмехается, с нежностью ведя ладонью по его мокрой спине, чувствуя под пальцами каждую неровность от многочисленных шрамов и свежих ран. Он ничего не отвечает, позволяя Чонгуку в полной мере осознать случившееся и то, что в этой битве длиною в пять лет они оба проиграли... себе и своим чувствам.