Dominus

Яркий солнечный луч позднего утра длинным неровным росчерком перерезает кровать, на которой Тэхён, нависая сверху, вжимает в мягкий матрас Чонгука, чья кожа, всё ещё влажная и горячая после душа, пахнет свежим цитрусом и родным, сводящим с ума, мускусом. — Я больше никогда тебя не отпущу, — хрипло, почти яростно шепчет Тэхён, накрывая чужие губы в очередном поцелуе, который больше напоминает попытку утолить нестерпимый голод. Его широкая, горячая ладонь скользит по рёбрам Чонгука вверх, к лицу, фиксируя, заставляя принимать каждый толчок языка и каждую вспышку этой иступлённой нежности. Он мучительно долго растягивает его пальцами второй руки, проникая внутрь медленно и дразняще, выбивая из Чонгука рваные, сдавленные всхлипы. Тэхён не спешит, хотя его собственное тело уже давно подрагивает от едва сдерживаемого напряжения. Он наблюдает, как глаза Чонгука расширяются, затапливая радужку тёмным возбуждением; как тот инстинктивно выгибается в пояснице, безмолвно умоляя о большем; как его влажная кожа покрывается мурашками от каждого нового касания. Когда Тэхён, наконец, заменяет пальцы собой, входя одним мощным и глубоким толчком, воздух в лёгких Чонгука застревает на подступе к горлу. Он цепляется пальцами за чужие плечи, оставляя на них алеющие полумесяцы от ногтей, и запрокидывает голову назад, издавая хриплый, надломленный стон, чувствуя почти невыносимую в своей остроте смесь боли и блаженства. Тэхён двигается в нём размеренно, словно пробуя на вкус эту вновь обретённую близость, но очень быстро срывается на безудержный ритм, ведомый годами одиночества и тоски по любимому телу. Каждый толчок ощущается, как заявление, — грубое и честное: «Ты здесь. Ты мой». Он безостановочно вбивается, заполняя собой каждую клеточку Чонгука, вытесняя из его памяти все те холодные ночи, что они провели порознь. Чонгук под ним плавится, рассыпается на части. Он обвивает ногами бёдра Тэхёна, притягивая ещё ближе. Его стоны — высокие, переходящие в прерывистый шёпот — сплетаются с влажными, пошлыми звуками двух разгорячённых тел. Тонкий луч света падает на капли пота, срывающиеся с волос Тэхёна ему на грудь, превращая их общую страсть в чистую стихию, где нет ничего, кроме этой дикой, подлинной близости. Тэхён двигается так, словно хочет оставить на теле Чонгука как можно больше своих меток. Его зубы с нажимом проходятся по нежной коже шеи, «рисуя» на ней яркие красные пятна, а руки до вздувшихся вен впиваются в крепкие бёдра, направляя, подчиняя. Он не даёт передышки ни себе, ни Чонгуку, вонзаясь глубоко и резко, заставляя запрокидывать голову и давиться стонами, которые превращаются в едва различимое, прерывистое имя «Тэхён» на его губах. Им мало. Слишком мало друг друга. Сколько бы они ни соприкасались, сколько бы ни вжимались телами — всё равно недостаточно. Тэхён ускоряет темп, смотря в лихорадочно блестящие, полные обожания глаза Чонгука, читая в них отражение собственных чувств. В какой-то момент грань между ними окончательно стирается, оставляя лишь дикое ощущение раскалённого металла в жилах, шум крови в ушах и бесконечную, ненасытную жажду. Тэхён сжимает ладони Чонгука, переплетаяя с ним пальцы. Он двигается всё быстрее и чаще, на грани человеческих возможностей, подстрекаемый неистовой потребностью выжечь печать своего присутствия в самой памяти Чонгука. В ярком свете этого ставшего точкой невозврата утра, пот на их телах блестит, точно жидкое серебро, а трение кожи о кожу рождает почти ощутимые искры. — Больше… — срывается с губ Чонгука вместе с рваным выдохом и тёмными пятнами перед глазами. Тэхён на секунду зажмуривается, чувствуя, как внутри всё скручивается в тугой, раскалённый узел. Он перехватывает руки Чонгука выше, фиксируя над головой, и подаётся вперёд, вжимаясь в него всем весом. Оргазм накрывает их одновременно, подобно ослепительному взрыву. Они замирают и до хрипоты в голосе выталкивают в раскалённый воздух между собой имена друг друга, пока всё пространство вокруг схлопывается в одну-единственную точку невероятного, парализующего наслаждения. Мир на мгновение исчезает, растворившись в этой белой вспышке, оставив только судорожные сокращения мышц и стук пульса в крови, бьющего по перепонкам. А затем наступает оглушительная тишина, в которой слышатся лишь гулкие удары двух сердец, пытающихся подстроиться под один, теперь уже общий ритм. Чонгук лежит на спине, глядя в потолок, и чувствуя тяжесть головы Тэхёна на своём плече. Он боится пошевелиться, словно любое резкое движение может разрушить этот хрупкий мир из света и тепла, превратив его обратно в тени и холод одиночества. — О чём ты думаешь? — тихо спрашивает Тэхён низким, слегка надтреснутым голосом. Чонгук поворачивает голову, всматриваясь в красивый профиль лица, который бесконечное множество раз воспроизводил в памяти, лёжа один в холодной постели. — О том, что будет дальше, — честно признаётся он. — Мы просто встанем, оденемся и… что? Тэхён приподнимается, опираясь на локоть и заглядывает ему в глаза, в глубине которых больше не отражается та выжигающая боль, что мучила их обоих последние пять лет. — Я больше не позволю нам «потеряться», Гу, — он осторожно касается кончиками пальцев щеки Чонгука. — Да, реальность за этой дверью никуда не делась, но теперь… теперь мы можем перестать быть её заложниками. Теперь мы можем стать силой, которая изменит её, — его голос становится чуть тише. — Если только ты доверишься мне и согласишься быть со мной на одной стороне… снова… Чонгук накрывает его ладонь своей, прижимая плотнее к лицу, и прикрывает глаза. Он не сразу находит нужные слова, чтобы выразить тот океан чувств, который испытывает к Тэхёну с тех самых пор, как впустил его в своё сердце и в свою душу. Не знает, как сказать, что этот океан не пересыхал даже в самую лютую засуху, когда боль воспоминаний выжигала всё внутри до горького пепла. — Мне иногда кажется, что я никогда и не был на «другой» стороне, — глухо произносит он, не открывая глаз. — Пять лет я буквально заставлял себя верить, что ненавижу тебя, просто чтобы не сойти с ума от того, как сильно мне тебя не хватало. — Давай не будем больше притворяться, Чонгук, пожалуйста, — шепчет Тэхён и, высвободив руку, обхватывает его лицо, вынуждая открыть глаза и посмотреть на себя. И в этом взгляде, полном щемящей нежности и абсолютной искренности, Чонгук находит своё окончательное спасение. Больше не нужно прятаться за удушающей ненавистью. Больше не нужно сражаться с самим собой, пытаясь искоренить то, что пустило корни слишком глубоко. — Я так сильно люблю тебя, хён… — срывается с его губ вместе с рваным, прерывистым вздохом, который тут же тонет в новом поцелуе. Они проводят так весь день — запертые в этой комнате в коконе из смятых простыней и золотистых закатных теней, которые медленно сменяют полуденное солнце. Время для них течёт совсем по-иному, измеряясь глубиной их вдохов, ритмом соприкасающихся тел и короткими паузами на душ или еду, которую они поглощают почти механически, не разрывая тактильного контакта. Пять лет разлуки, пять лет жизни по разные стороны баррикад выливаются в отчаянную, неутолимую близость. Лишь когда город за окном зажигает первые огни, Тэхён начинает заполнять разговорами пустоту их прошлого. Он рассказывает Чонгуку всё, глядя в потолок и переплетая свои пальцы с его. Тихим, ровным повествованием он восстанавливает хронологию своей «измены», которая на деле оказалась самой долгой и опасной игрой в его жизни. Рассказывает о предательстве Линоу; о своём решении «внедриться» в «Вышку»; о приложенных усилиях подавить в себе мораль, чтобы втереться в доверие к мэру, шаг за шагом превращаясь в его тень, которой тот мог доверять свои секреты; о потраченных годах на сбор доказательств про родителей Чонгука, пока сам Чонгук ненавидел его, видя имя Тэхёна в заголовках новостей рядом с именем тирана. К моменту, когда на город опускается окончательная темнота, а телефон Тэхёна всё ещё продолжает разрываться от входящих звонков и сообщений, между ними не остаётся ни одной недосказанности. На протяжении следующих нескольких часов они делятся друг с другом каждой деталью своих планов, пока два разрозненных сценария мести не сплетаются в единую, безупречную операцию. И этот холодный расчёт заставляет их признать очевидное: по отдельности каждый из них мог лишь слегка пошатнуть систему, но только объединив усилия, они смогут нанести ей по-настоящему ощутимый урон, способный подорвать её фундамент снизу доверху. Годы вражды рассыпаются в прах, оставленный за порогом этой комнаты, уступая место холодному, кристально чистому пониманию: они снова на одной стороне — вместе, спина к спине, рука в руке, готовые выдержать любой шторм без страха и сомнений. — Тебе опасно здесь находиться, — тихо произносит Тэхён и его голос, хриплый после нескольких выкуренных сигарет, звучит неожиданно твёрдо. — Нет гарантии, что Пак снова не пришлёт сюда своих ищеек. — Я позвоню Хо, он заберёт меня через час, — отзывается Чонгук, нехотя отстраняясь и чувствуя, как без тепла чужого тела кожа мгновенно покрывается мурашками. — Но я не оставлю тебя здесь одного. — Придётся, Чонгук, — Тэхён ловит его недовольный взгляд, — Если мы сейчас появимся на твоей территории вдвоём, твои люди не поймут. Сначала ты должен поговорить с ними сам, попытаться объяснить. К тому же, им лучше услышать об изменении плана от своего лидера, а не от человека, которого они считают приспешником их главного врага, — он медленно встаёт, набрасывая на голые плечи рубашку. — А мне нужно вернуться к Паку раньше, чем его доверие ко мне окончательно и бесповоротно рухнет. Теперь у меня осталось ещё меньше шансов добраться до сейфа. — Если что-то пойдёт не так… — голос Чонгука звучит глухо, но твёрдо, — Я приду за тобой. И плевать, если для этого мне придётся разнести там всё к чёртовой матери. — Всё будет хорошо, — Тэхён присаживается обратно на кровать и успокаивающе сжимает его ладонь. — Тебе и твоим людям нужно сосредоточиться на вашей части предстоящей операции, проработать все детали и быть полностью готовыми. Времени совсем нет, Чонгук. Если мы меняем тактику и хотим сначала захватить эфир и только потом подорвать антенно-фидерное устройство и основные узлы электропитания, то вам нужно успеть подготовить модуль физического обхода, чтобы «пробиться» в аппаратную главного эфирного вещания. А ещё подумать над тем, как сделать так, чтобы удержать контрольную рубку столько, сколько длится запись компромата, — он на мгновение замолкает, прикрывая глаза, словно пытается вспомнить что-то ещё, и после недолгого молчания добавляет: — Ну и самое главное, кто-то должен физически изолировать аварийный узел связи, иначе они обрубят всё в ту же секунду, как только поймут, что что-то не так. Возможно, есть ещё какие-то нюансы, о которых я не знаю, но думаю, Джин разберётся с этим гораздо лучше меня. — Ты уверен, что до этого успеешь достать файлы, которые мы пустим в «прайм-тайм»? — Чонгук внимательно смотрит на него, не пытаясь скрыть тревогу в голосе. — У меня нет другого выбора, Гу, — Тэхён медленно тянется к пачке сигарет на прикроватной тумбе и щёлкает зажигалкой. Он делает глубокую затяжку, и кончик сигареты вспыхивает алым в полумраке комнаты. — А что если в сейфе не окажется того, что нам нужно? Ты ведь даже не знаешь наверняка, какие именно документы Пак хранит там? — Чонгук подаётся вперёд, пытаясь поймать его взгляд, но Тэхён выпускает изо рта тонкую струю сизого дыма, которая теперь стоит между ними прозрачной, горьковатой стеной. — Такие люди, как Пак Сонджун, не уничтожают компромат, Чонгук. Они его коллекционируют. Ему нужно физически обладать доказательствами своей власти над другими, чтобы чувствовать себя в безопасности, — Тэхён стряхивает пепел в прозрачную пепельницу. — И если выбирать место, где он вероятнее всего прячет архивы, то это совершенно точно его сейф. Я несколько лет наблюдал за тем, как он буквально меняется в лице, сто́ит кому-то просто подойти к той стене, где он его прячет. Не говоря уже о том, что никто, кроме него и Санхи, не имеет к нему доступа. При упоминании имени девушки Чонгук непроизвольно сжимает челюсти, а его пальцы, до этого мягко лежавшие на чужом бедре, напрягаются, с силой сминая голую плоть. Образ Тэхёна, прижимающего к себе и целующего другую, всё ещё отзывается в нём резким уколом ревности. — Остынь, — усмехается Тэхён, безошибочно считывая причину его изменившегося состояния. — Я же говорил, она нужна была для дела, — он замирает с сигаретой у самых губ, чувствуя это напряжение и этот вибрирующий в воздухе собственнический инстинкт. — Блядь! — Чонгук резко сокращает дистанцию и буквально вдавливает Тэхёна в спинку кровати. Его взгляд, потемневший от гремучей смеси ярости и желания, пригвождает к месту, а ладонь грубо накрывает шею Тэхёна, ощущая под пальцами учащённый ритм пульса. — Я ненавижу даже саму мысль о том, что кто-то другой касался тебя, — его голос срывается на низкий, вибрирующий рык. Он сжимает пальцы на чужом горле ещё сильнее, заставляя Тэхёна немного запрокинуть голову. — Всё-таки надо было пристрелить её в тот день. — Псих, — всё с той же ухмылкой произносит Тэхён, выпуская струйку дыма прямо ему в лицо. — Обожаю… — он тушит сигарету об язык и, подавшись вперёд, жадно впивается в чужие губы. И по тому, с каким остервенением Чонгук отвечает и валит его обратно на подушки, становится ясно: Хосок заберёт его отсюда точно не через час.