Маскарад

«Ты помнишь Ледяного? Олафа Кальдмеера?» Задавая этот вопрос, альмиранте явно не вкладывал в него какого-то особого смысла. Так, обычное вступление к разговору. И Вальдес эти его слова воспринимал соответственно… ровно до того момента как прочел письмо от Лионеля. Письмо с соболезнованиями. Письмо с соболезнованиями от самого занятого человека Талига по поводу кончины вражеского адмирала. Люди с меньшим чувством юмора чем у Вальдеса, на этом моменте могли бы скончаться сами, так как теперь точно видели в этой жизни всё. Ротгер же просто решил, что подумает об этом позже. Когда закончит со сборами - времени для них осталось совсем немного. Идя по улочкам Хекберг, пропахшим как улицы любого портового города одновременно и рыбой, и тиной, и солью, и специями, и нечистотами, и по самому краю - морской свежестью, он время от времени ловил на себе те же самые взгляды, и пусть теперь знал их причину, приятных ощущений это не добавляло. Радовало, что сегодня их было поменьше – новизна новости о его возвращении поугасла, а желающие посмотреть на его возможное горе остались с носом. К тому же сегодня был канун Осеннего излома. Эти праздники всегда придавали хексбергцам некоего благодушия, особенно в это время года, когда кладовые был полнее, чем на другие Изломы. А еще придавали большего пиетета перед тем, кто пользовался особой благосклонностью негласных покровительниц города. Пусть пиетет этот и не заходил так далеко как у дриксов – одаривших Вальдеса прозвищем «Бешеный», а его корабль вместо «Астеры» по сию пору величавшим «Закатной тварью». Издержки ремесла военного – подлинные твои таланты оценить по достоинству может только враг, «свои» же всегда несколько подслеповаты. Но Вальдес милостиво прощал жителям Хексберг этот недогляд. «Своим» всегда прощают больше. Будучи марикьяре во всем – от внешности до характера (иначе страдания его бергерской родни от общения с ним были бы куда меньше), Вальдес с каждым годом (и особенно после путешествия на родину отца), все острее понимал, что его дом здесь, а не на юге. Не на залитом солнечным светом и даже ночью не знающем прохлады острове, где цвета были слишком ярки, люди слишком легки, а запахи слишком тяжелы, а в этом - даже летом словно окутанном серой дымкой - краю со слишком длинной зимой и слишком серьезными людьми. Не говоря уже о… Взгляд Ротгера привычно скользнул по горе с плоской вершиной – тому единственному, что хоть как-то оживляло однообразный на множество хорн пейзаж из песчаных дюн и болот. Даже среди еще по-летнему теплого и ясного дня вид этой горы мог вызвать смутную тревогу или даже страх. Даже у тех, кто вырос в ее тени и поднимался на нее каждый Излом. И бояться было чего. Точнее кого. Но только не ему. Его там ждали. И любили. Насколько подобные существа на такое способны. Да, он, Ротгер Вальдес, был дома.

***

«Ты помнишь Ледяного? Олафа Кальдмеера?» Деньги были получены, его «свита» оповещена о завтрашнем выезде, слуги получили распоряжения подготовить всё необходимое в дорогу. До отправления на гору оставалось еще несколько часов. Поэтому можно было позволить себе небольшой отдых, а до него - обед с гостями, в число которых затесалась парочка кузенов Вейзелей. Как и слуги, гости дипломатично помалкивали о «трагической потере хозяина дома» - видимо единодушно следуя негласному правилу «В доме Бермессеров не говорят о веревке, а здесь и сейчас не говорят о Кальдмеере», а затесавшиеся Вейзели были мужского пола и вполне сознательного возраста. Иными словами: обед удался. Безусловно прочих представителей этой фамилии Вальдес тоже искреннее любил, просто чувствовал, что сейчас не в том настроении, чтобы препираться (в шутку и не очень) с Юлианой или уделять внимание маленькой Росио. Которая как все пятилетки стала требовать его весьма бурно и бесцеремонно. К примеру, этой весной она соорудила себе из постельного белья «подвенечное платье» и потребовала, чтобы «кузен Ротгер меня любил, восторгался и дарил подарки». Откупаться пришлось одним из припасенных для кэцхен жемчужных ожерелий. И яблоками в карамели. На меньшее подношение Росита была не согласна. Это умиляло и раздражало одновременно. Заставляя одновременно и радоваться, и жалеть о неизбежной цене, которую приходилось платить тем, кто слишком часто общался с ведьмами. Вальдес был бесплоден. И в основном это его не беспокоило. Род успешно продолжили младшие братья, а женщину, которую Ротгер полюбил бы настолько, чтобы дать захомутать себя путами законного брака или захотеть обзавестись ребенком – так и не встретил. Так что потеря была невелика. Лишь иногда в такие вот моменты легонько… царапала. Как и всякая иная способность, которой обладал и утратил. Как любой неиспользованный шанс.

***

«Ты помнишь Ледяного? Олафа Кальдмеера?» В его спальне хлопотала прислуга, поэтому пришлось искать себе другой угол. И верно сказалась болтовня с кузенами – ноги привели Вальдеса к той комнате, которую обычно занимал «дядюшка Везелли», когда гостил у бедового племянника. А быть может знание, что по какой-то причине эта комната обычно пустовала. О причине оставалось только гадать. Было ли то почтение к усопшему или - если там и впрямь витал его дух - нежелание увидеть во сне что-то скучное, но высоконравственное. Ротгера же не пугали ни мертвецы, ни дядюшкины попытки заниматься его воспитанием. Тот не преуспел с этим и при жизни, и едва ли мог преуспеть после смерти. И все же вид у комнаты был нежилой, невеселый. Воздух застоялся, а косые солнечные лучи, льющиеся сквозь тяжёлые занавеси на окне, окрашивали ее в зеленоватый цвет, вызывавший с недавних пор не самые приятные воспоминания. «Надо будет заменить», - рассеянно подумал Вальдес, распахивая окно. Ворвавшийся свежий ветер задребезжал подвешенными на откосе колокольчиками, раздул шторы, захлопнул дверь и смахнул с подоконника веточки рябины и шиповника. Ссохшиеся и давно потерявшие свой яркий цвет ягоды рассыпались по полу. «И перины тоже. Или пусть лишний раз проветрят. Сколько лет их тут не меняли?» Что ж, теперь, отдав все распоряжения, никуда не торопясь и с относительным удобством устроившись, пора было обстоятельнее подумать об этой странной поездке. Как следовало из письма регента, помимо посещения похорон Кальдмеера его настоятельно просили оказать услугу еще одному невольному гостю – той самой графине фок Шваненшлосс. Которая была намерена огласить имя своего мужа и отца рожденных ею в год Излома близнецов, и нуждалась в свидетеле из числа дворян, пусть и иностранного происхождения, вместо так невовремя скончавшегося адмирала цур зее. Учитывая ранг дамы и личный интерес к этому делу кесаря дело грозило затянуться на недели, хоть большую их часть займут скорее приемы и балы, нежели судебные заседания. «Альмиранте прав – ни один добрый поступок в отношении дриксов не останется безнаказанным». Сама идея временно неоглашённого брака его не удивила – у варитов такое и впрямь было в ходу, представляя собой нечто среднее между помолвкой и браком полноценным, расторжение или пересмотр условий которого были той еще головной болью. Использовали его обычно для большей широты маневра в личных интрижках и политических интригах, обхода родительских запретов или желая уберечься от бесплодной или по любым иным причинам потенциально неудачной женитьбы. Каждый год супруги решали - оставлять ли всё как есть, расторгнуть временное супружество или его огласить. Шестой год был последним – если брак не оглашался, он признавался недействительным. Неудивительно что графиня спешила. Правда, Ротгер не слишком понимал, какой толк с чужака, который мог заявить только то, что видел рекомую даму в указанное время беременной, но ничего более. При рождении детей он не присутствовал и в глаза их не видел, уехав по делам осиротевших Вейзелей, а потом прибившись к Лионелю для борьбы с «бесноватыми». Узнал позже от прислуги, что те родились где-то под Зимний излом, мальчик и девочка. Это Кальдмеер тогда провел в Хексберг всю осень и зиму, а весной его снова выкупили из плена, и он смог сопроводить графиню в Штарквинд. Или в Фельсенбург. Или куда-то еще в Дриксен. Одним словом, всё это дело выглядело каким-то мутным, могло расчесать честь дамы и старые обиды дриксов, и едва ли сулило Вальдесу хоть что-то хорошее. «И чего бы ей с мужем было не заняться этим раньше? Или этому Кальдмееру не прожить на несколько месяцев дольше? Кальдмеер, Кальдмеер… Как ни крути все упирается в него». «Ты помнишь Ледяного? Олафа Кальдмеера?» Вот оно. Хватит уже от себя бегать. Как бы странно это не казалось… правильным ответом на вопрос Рамона был ответ «Нет». Он ни кошки не помнил Олафа Кальдмеера.

***

Нет, разумеется, Ротгер отлично знал, кто такой Олаф Кальдмеер. И легко мог бы перечислить основные повороты его жизненного пути. А также где этот путь пересекался с талигойским флотом – и далеко не всегда со столь однозначным результатом как в битве при Хексберг. Барон, на несколько лет старше Вальдеса, выходец из мещан, за что получил от дриксенских аристократов кличку «Оружейник», начинал с самых низов, но смог пробиться в офицеры и получить личный титул. Излишен методичен, пожалуй, все проверяет по десять раз, но в целом для «гуся» неплох. Наименее бесталанный из всех. И так далее, и тому подобное. Правда, была одна сложность - чтобы всё это знать, Вальдесу вовсе не требовалось быть знакомым с Ледяным Олафом лично. А они были знакомы. Дриксенский адмирал прожил в его доме больше полугода, и сверх того они провели вместе несколько месяцев в Старой Придде. Проклятье, они были настолько знакомы, что об этом знал весь Хексберг, весь флот и похоже весь Талиг! А между тем Вальдес не мог наскрести у себя в памяти даже как тот выглядел. Только очень размытый силуэт стоящего на палубе своего флагмана высокого мужчины в парадной форме и с поднятой в приветствии шпагой – в тот раз они мирно разошлись бортами (кажется, это было в прошлом году), осыпав друг друга приветственным салютом. На этом всё. Ни звука голоса, ни манеры выражаться и себя держать, ни характерных жестов, ни их разговоров, ни даже какую комнату он занимал… А ведь Ротгер до сих пор – хоть сколько уже минуло лет - прекрасно помнил, как говорил отец – одновременно раскатисто и певуче, как звучит иногда море. Помнил, как тот смеялся. Помнил запах матери, легкие прикосновения ее рук, когда она поправляла его вечно растрепанные одежду и волосы. Как помнил хоть какую-то, хотя бы одну из подобных мелочей о людях, с которыми ему довелось иметь дело.                                                          Можно было, конечно, допустить, что покойный адмирал был личностью столь блеклой и ординарной, что запоминать было попросту нечего. Или что проведенное с ним время потерялось на фоне событий – грозных и пугающих даже такого человека как Вальдес – которыми был отмечен Великий Излом. Но блеклые и ординарные личности не достигают в жизни того, чего добился Кальдмеер. Не та закваска. Второму же доводу мешало то, что какими бы судьбоносными явлениями не был отмечен тот год, это не помешало Вальдесу помнить Руперта – нынешнего кесаря, а тогда адъютанта Кальдмеера, сопровождающего своего адмирала в обоих его попаданиях в плен и в этот самый дом. «Таскался за ним, как нитка за иголкой». Красивый мальчишка с довольно необычной для дрикса внешностью – темные волосы при очень светлых глазах… Родинка на подбородке и на щеке, сказал, что это у них фамильное... Какое забавное выражение лица у него было в тот вечер после боя, когда он понял кто перед ним. Готовился к смерти, допросу, а его отправили спать. Порой бывал манерен и брезглив (прорывалось матушкино воспитание!), но при необходимости легко от этого отказывался. Отчаянный, упрямый как сотня кошек и такой же любопытный. Перерыл всю его библиотеку. Хотел вместе с Вальдесом податься в Бирюзовые земли, но теперь где уж… кесарям такого не позволяют. Может быть жестоким. Из привычек – запускает руки в волосы, когда думает, отчего иногда на этой голове образуется воронье гнездо. «Девочки» его любили… И это Ротгер лишь поскреб по самой поверхности. А вместо Кальдмеера – ничего. Пустота. Как будто кто-то с точностью и безжалостностью хирургического ножа удалил все воспоминания Вальдеса об этом человеке. Впрочем, о «кто» долго гадать он не стал. «Зачем помнить, когда можно просто жить? Память тянет назад, рождает злость, ссорит, сбивает с пути… Память мешает. Убей, забудь, иди дальше, это твой день, ты прав, ты жив, ты счастлив». И все же такое не спишешь на случайность или нечаянный урон от общения с ведьмами, вроде смерти или бесплодия. Да, кэцхен любят шептать о том, что счастье в забвении, что память – это камень, который мешает взлететь. Да, в танце с ними теряешься во времени, а наутро голова пуста как бутылка после праздника, и лишь на самом дне плещется мутный осадок. Да, они могут притупить боль от воспоминаний, сомнения и страх во время боя или стыд во время сегодняшних плясок, когда нагие тела будут сплетаться между синих костров у всех на виду. Но полностью стереть память о чем-то или о ком-то, а не просто отщепить от свершившегося факта чувства и забрать их себе, как плату, как свою долю добычи – на такое они пойдут только если их об этом хорошо – очень хорошо – попросить. Значит Ротгер попросил. Значит были причины. Были причины полностью забыть о человеке, чья смерть – по всеобщему мнению – должна была разбить ему сердце. Но которого сам он предпочел выдернуть из своей памяти как сорняк. С корнем. Изгнать из нее как яд изгоняют из раны. И теперь даже не знает зачем это сделал.

***

На окне вновь негромко зазвенели колокольчики. И почти сразу же Вальдес оказался в двойном кольце – его плечи и грудь обхватили тонкие нагие руки, а поверх них лег воздушный шатер из перьев. И хватка была такой, что не стоило и надеяться вырваться или хотя бы повернуться к гостье лицом. Впрочем, Ротгера это не испугало – разумеется «девочки» уже знали, что он вернулся. Еще вчера, входя в залив, он ощутил на себе их воздушные поцелуи и то, как в его волосы зарываются невидимые руки, видел, как они же игриво треплют паруса и прочие снасти. Даже странно, что никто из них не пожаловал к нему прошлой ночью. «Берегли аппетит до праздника? Что же изменилось?» - Ты вспомнил. - Вспомнил, что что-то забыл? – уточнил Вальдес. Общаться с кэцхен было делом непростым. Это им было легко – читали людей, их мысли, чувства и желания, как открытую книгу. Человеку же, находясь в состоянии полусна-полуяви, в которое проваливаешься в их присутствии, задавать им вопросы и пытаться понять ответы – отрывистые, путанные, словно астерам и выходцам было запрещено говорить не загадками – было той еще задачкой. Но как-никак у него за плечами лет тридцать опыта. Да и после Излома, когда всем им волей-неволей пришлось изрядно зарыться в старинные ритуалы и знания, что-то изменилось. Ротгер словно научился жить с кэцхен в одном ритме – хотя бы отчасти или иногда. Вот и сейчас голова его была совершенно ясна – он не грезил наяву. И пришла к нему ведьма в своем истинном облике, не пытаясь прикинуться кем-то из его знакомых. Впрочем, они ведь знали, что у него и нет такого человека, в чьей маске стоит явиться, чтобы поглубже запустить в него когти. И скорее всего, их это вполне устраивало – всем нравится, когда их принимают и любят такими, какими они есть. Даже бессмертным и вечно юным спутницам творцов этого мира, способным за ночь лишить жизни целый город. Последние пару лет «девочки» настолько обнаглели, что Вальдес порой находил у себя в постели перья из их крыльев, что рассыпались синими искрами, стоило только взять их в руки. Нечисть, приходящая лишь затем, чтобы просто и без затей полежать рядом со спящим человеком – это ли не наглость? Хватка стала еще крепче, по укутывавшему их крылу словно прошла волна. - Вспомнил… вспомнил… - звенели колокольчики у него над ухом. – Не хотел. Сам. Зачем? «Чтобы теперь умирать от любопытства. Что же такое я там закопал». Вальдес накрыл ее ладони – тоненькие и крохотные как у подростка – своими, загрубелыми от возни с оружием и снастями, переплел пальцы. - Я не могу не ехать. - Снова придешь к нам. Снова захочешь забыть. Как всегда. Вальдес замер: - Так это не в первый раз? Молчание – самый красноречивый ответ и у астер. - Не смотри. В лицо. Не смотри. — Это вернет память? Теперь ведьма вместо ответа скользнула руками ему под рубашку, а затем и под пояс штанов, может пытаясь отвлечь, а может и утешить. И он знал, что как бы это не выглядело со стороны – по сути своей было совершенно невинно. Радости плоти для кэцхен значили не совсем то, что для людей. Вальдес позволил себе и ей насладиться этой близостью, но забыть о деле она его заставить не смогла. - Вы пойдете со мной? Чтобы помочь? - Никто. «Но одна из вас была в Дриксен, я знаю. Вы можете покидать гору». - Осень. Не наше время. - А… конечно. Их временем была весна. Он сам стал их любимцем во многом потому, что родился на Весенний излом. К тому же Вальдесу казалось, что чем больше времени проходит с Великого Излома, тем слабее они становятся. Как должно быть и вся магия в мире, которая словно неспешно погружалась в сон до следующей смены эпох. - Впрочем, это не имеет значения. Он мертв и всё, что с нами было, умерло вместе с ним. А если имеет? Внезапно Вальдес с удивительной яркостью представил, как видит это неизвестное сейчас ему лицо - в гробу, потемневшее и раздувшееся или пожелтевшее и высохшее, с монетами на веках, с неестественно, как у всех мертвецов, оттянутыми вниз уголками губ. И как этот безвестный для него труп вдруг становится кем-то настолько значимым, что он – маркиз Ротгер Вальдес, лихой вояка, никогда не уклонявшийся ни от драк, ни от бурь – в свое время предпочел поджать хвост и сбежать с этого поля боя. И похоже поступил так не единожды. И как он – словно оглушенный громом, пораженный молнией – на долгие месяцы останется вдали от моря, на чужой земле, среди чужих и ненавидящих его людей. Он резко вывернулся из рук астеры и опрокинул ее на спину. Та в отместку за такой поворот несильно хлопнула его крыльями по голове. Сломать, впрочем, или повредить их Вальдес не смог бы при всем желании. Но все-таки это было невежливо. - Покажи мне его. Пусть он вспомнит сейчас, в своем доме, в ее объятиях. Пусть оставит большую часть вернувшихся чувств сегодня на горе. Пусть уедет завтра, уже готовый ко всему. Но идеальное лицо, белое как фарфор и словно кукольное из-за этого своего совершенства, белизны и огромных глаз, в которых отражались и бесконечная пустота, и вся вселенная, не изменилось. Черные как смоль волосы не спешили смениться светло-русыми, какие были у большинства дриксов. А небольшая, но округлая грудь и тончащая талия не торопились становиться мужским торсом. - Нет. Ведьма осталась собой. И всеми своими сестрами разом. Даже Вальдесу было не по силам отличить одну из них от другой. Они даже мыслили, как одно существо, пусть и в девяти телах. Поэтому ее «Нет» сказано не только ею одной. Так думали они все. Поэтому бесполезно надеяться договориться с другой. Вдобавок Ротгер знал их норов достаточно, чтобы понимать, что это «Нет» - не из тех, которые он сможет изменить хорошей ниткой бус или иной забавой. Значит, придется выкручиваться самому.