Маскарад

Эзелхард 5-го года Круга Ветра 3-й день Осенних Скал Места в соборе им отвели почетные – видимо, Руперт желал сгладить этим свою «просьбу» об отсутствии представителей Талига в траурном шествии. Поэтому Вальдес мог теперь вволю наслаждаться сомнительной привилегией слушать вблизи малопонятное церковное пение, еще менее понятное бормотание священников, а теперь и проповедь местного епископа. Ради разнообразия понятную, но малоинтересную. Так как в ней не было ничего, чего он уже не знал о Кальдмеере, а к обещаниям Рассветных садов Вальдес всегда был равнодушен. Если не выразиться сильнее. Церемония оказалась предсказуемо скучна. Сидевший через несколько мест Руппи ни разу не соизволил повернуть в его сторону головы – сколько бы раз Рогтер не оглядывался, раз за разом видел лишь острый профиль молодого кесаря, точь-в-точь такой же, как на новеньких дриксенских монетах. Подолгу любоваться храмовыми красотами тоже было не во вкусе Вальдеса, а от резкого запаха воскуряемых благовоний уже начинало ломить в висках. Несколько развлечься можно было разве что время от времени ловя на себе внимательные взгляды тех, кто сидел на скамьях у противоположной стены: нового адмирала цур зее западного флота, его северного коллеги, вице-адмиралов и прочих старших морских офицеров. Как только участники церемонии прощания закончили занимать свои места, Вальдес послал этим водоплавающим «гусям» свою самую широкую – открывающую все зубы – улыбку, и с той стороны (судя по складкам на лбах и возле ртов) ее оценили по достоинству. Преемник Кальдмеера, впрочем, лишь чуть склонил голову в приветственном поклоне, ни на мгновение не опустив при этом глаз. Это радовало. Значит, на море в ближайшие годы не будет скучно. Чувствовал Вальдес на себе взгляды и других присутствующих – и любопытные, и неприязненные – но до них ему уже точно не было никакого дела. И, разумеется, со своего места Ротгер мог теперь куда ближе рассмотреть гроб. Сделанный из какого-то ценного дерева тот даже на вид казался неподъемным. А скоро Ледяного накроют ещё и каменной плитой, и всей громадой этого собора. «Жестокий финал для того, кто любил морские просторы. Навсегда остаться привязанным к земле, где место лишь старикам, женщинам и детям». Себе Вальдес такого конца точно не желал. Он вообще не желал думать о смерти. Никогда не верил в то, что она суждена и ему. Просто знал, что у него иная судьба. На крышке гроба лежал траурный венок из ветвей можжевельника и шиповника - среди колючей вечной зелени тлели красные искры ягод. Ниже него блестели ордена, приколотые к подушке из атласа. Но самым примечательным оказалась видавшая виды шпага безо всяких украшений на эфесе и в изрядно поношенных ножнах. Странно, что адмирал предпочитал иметь при себе столь непрезентабельную в его звании вещь, служащую к тому же одной из его официальных регалий, но у всех есть свои странности. Свои талисманы или памятные дары. «Не о ней ли хотел завести разговор Карантен? Из всего лежащего на крышке гроба, она - самое необычное. «С историей», так сказать». Ротгер так ушел в свои мысли и в попытки не зевнуть, что не заметил, как дребезжащий старческий голос сменился другим, куда более благозвучным. А главное - знакомым. Место епископа на храмовой кафедре занял Руппи. Говорил он легко и свободно – как человек, давно привыкший и к речам, и к церемониям, и к своему месту в них. И вот теперь, несмотря на все внешнее сходство, заметно стало и его отличие от Рокэ – соберано, о чем бы и с кем бы ни вел разговор, всегда говорил с какой-то скрытой издевкой, которую его друзья и окружение научились попросту пропускать мимо ушей. Как спустя какое-то время перестаешь замечать акцент у близкого человека. Руппи же, как положено хорошему старательному мальчику, свою роль государя играл со всей серьезностью. Впору было умилиться. - … каждый год в день святого Торстена мы поднимаем шестнадцать флагов: восемь «штормовых» в память о тех, кто погиб во славу Дриксен, и восемь «рассветных» в честь побед наших моряков. В годы серьезных поражений и больших побед соотношение их меняется. Пять лет назад был год, когда все они окрасились в темный траурный цвет. Вальдес невольно вздрогнул от неожиданности и приподнял бровь. И, судя по промчавшемуся по собору шепоту, столь прямое и совершенно непредвиденное на фоне всего прочего церемониального елея упоминание о том разгроме удивило не только его. Наверное, Руппи был единственным из присутствующих (включая, что уж греха таить, и самого Ротгера), у кого хватило бы смелости сейчас об этом заговорить. Хоть, наверняка, думали-то многие, а кое-кто и не без злорадства. - Считается, что над могилой принято говорить лишь об успехах, о том, за что мы любили ушедшего и чего с его уходом лишились. Но адмирал Кальдмеер никогда не забывал о своем поражении у Хексберг, и едва ли хотел, чтобы об этом забыли мы. Ведь то, что забыто, невозможно исправить. А он все последние годы своей жизни посвятил тому, чтобы вернуть Дриксен ее флот, ее гордость. И чтобы спасти саму кесарию. И это ему удалось. Поэтому сегодня над его гробом склоняется и серебряный, и иссиня-черный флаг. Потому что мало какая жизнь состоит лишь из одних побед или одних поражений. После шторма приходят тишина и рассвет, хоть вдалеке и слышатся новые раскаты. Олаф Кальдмеер пережил и славу, и поражения, но ни то, ни другое его не сломило. Запомним же его именно таким! Все, включая дам, поднялись с мест. Трудно сказать, кто из них о чем думал, но Вальдесу показалось, что теперь в бросаемых в его сторону взглядах стало куда больше неприязненных, нежели любопытных. Кесарь вернулся на свое место, и следом за ним смогли сесть и все остальные. Церемония потянулась дальше, но явно подходила к концу – гроб стали готовить к тому, чтобы опустить в крипту. Герольд снял с его крышки подушечку с орденами и вручил ее одной из подошедших и по-прежнему закутанных в траурную вуаль женщин – должно быть, матери Кальдмеера. Судя по вздрагивающим плечам – та была единственным здесь человеком, чье горе было истинным и не утихло до сих пор. Дочь, поддерживая мать под руку, повела ее обратно к скамье. У гроба осталась только графиня Шваненшлосс. Очевидно, она должна была забрать шпагу адмирала. И было в ее фигуре, в самой манере этой женщины держаться, что-то… Вальдес постарался припомнить как можно больше подробностей о внешности этой женщины, сейчас наглухо, словно в броню, закованной в траурные одежды. Графиня была высока, но особой статью не отличалась. Мягкая, округлая, добродушная, стеснительная, порой откровенно неловкая. Иными словами, будучи как сейчас под перекрестным огнем сотен глаз, она вряд ли смогла бы так спокойно принять из рук герольда шпагу, а главное – так уверенно ее держать. Обычно женщины любое оружие держат или как стеклянную вазу, или как ядовитую змею, или как дохлую кошку. Серая уточка, как отозвался о ней Рамон, за прошедшие годы явно доросла до настоящего лебедя. «Ну, хороший корсет способен создать почти любую фигуру, и волей-неволей в нем будешь держать спину …» Но все попытки привязать эту женщину к его воспоминаниям рассыпались в прах при звуке голоса графини – приятного, пусть и несколько низкого для ее пола. При этом безупречно поставленного и четкого. По выражениям лиц морских «гусей» напротив – голос произвел впечатление и на них. На некоторых отразилось искреннее удивление, а где-то и страх. Которые, впрочем, быстро исчезли. Словно их обладатели запоздало о чем-то вспомнили и это их успокоило. - По желанию Его величества и в согласии с обычаем Дриксен оружие адмирала цур зее будет помещено в дворцовую часовню в Эйнрехте. Честь сделать это выпала мне - как дочери кесаря Готфрида и кузине адмирала. Графиня легко развернула шпагу – так, что теперь та лежала поперек ладоней ее расставленных рук. Голова под вуалью повернулась вправо, и хоть ни лица, ни глаз женщины нельзя было рассмотреть, но Вальдес понял, что смотрит она прямо на него. - Здесь находится человек, без чьей помощи эта адмиральская регалия, которая отныне становится одной из реликвий кесарии, была бы утрачена навсегда. Навсегда осталась бы на дне Хексбергского залива среди обломков первой «Ноордкроне». То, что сейчас я держу ее в своих руках – это чудо. Но еще большее чудо – то, что достал ее с морского дна и вернул моему брату враг. Точнее, тот, кто был тогда его врагом. Так как сейчас, по милосердной воле Создателя, у нас с Талигом мир. Но, как оказалось, любая вражда государств бессильна если не перед дружбой, то перед взаимным уважением. Которое связывает этих людей и в этот скорбный день. Адмирал Ротгер Вальдес, я прошу вас встать. Такого окончания Ротгер, с интересом выслушивающий эту увлекательную историю, не ожидал. Хотя, конечно, все к тому вело… но… но в первую очередь он не ждал подобного от себя! Достать что-то с затонувшего корабля! Да еще посреди зимы! И благо что-то ценное! Но нет, лишь затем, чтобы сделать приятное вражескому адмиралу! Он механически поднялся и склонился в почтительном полупоклоне – сначала перед Руппи, потом перед графиней. «Если это только одна из подробностей наших отношений с Ледяным, неудивительно, что меня встретили в Хексберг с такими «интересными» лицами». Ротгер не мог вспомнить, как это было, но без труда представил. И понимал, что и все остальные сейчас представляют себе то же, что и он – ледяное бурное море, непроглядная тьма морской глубины, расхристанный, разметавшийся по песку и илу, а где-то в них и погрузившийся, корабль. Груды обломков, паутина такелажа, рассыпавшийся груз, поменявшиеся местами потолки и полы… Для «девочек» - задача нехитрая. Для человека – непосильная. Невозможная. Недавние их с Карантеном шутки про его образ колдуна в глазах простых дриксов перестали казаться такими уж смешными. «Но, если Руппи так печется о моей безопасности – зачем он позволил ей вытащить наружу эту историю?» Словно в ответ раздался голос кесаря: - Маркиз Вальдес прибыл в Дриксен по нашему приглашению, чтобы проститься с адмиралом цур зее и чтобы оказать нам важные услуги. Мы рады приветствовать вас, маркиз, хоть это и происходит при столь печальных обстоятельствах. Все прекрасно поняли то, что было сказано на самом деле: «Это мой гость и горе тому, кто тронет хоть волос на его голове». «Как будто это остановит того, кто по-настоящему захочет меня убить. Впрочем – удачи им. Все-таки это будет очень интересная осень!»