Маскарад

Эзелхард 5-го года Круга Ветра 4-й день Осенних Скал Она пришла после полуночи, когда луна уже клонилась к своему закату и вся спальня была залита ее бледным светом. Вальдес не слышал ни звука шагов, ни стука двери – жемчужно-серая фигура словно соткалась из воздуха. Как будто ожила одна из рожденных луною теней. Ротгер привстал на постели: - Добрый вечер… или почти что утро, графиня. Законы вежливости требовали немедленно встать, приветствовать гостью как должно, хотя бы зажечь свет, но Вальдес, который эти законы и так не особо рьяно соблюдал, слишком сильно был сейчас для этого удивлен. - Чем обязан такой милости? Это была не первая женщина в жизни Ротгера, пробравшаяся в его спальню после того, как дом погрузился в сон – он любил женщин, ничего им не обещая, и те щедро любили его в ответ, ничего не требуя. Вот только ни одна из них не бросалась в подобное любовное приключение в «полной сбруе». Тем более траурной. Даже вуаль на месте. «Да видит ли она сквозь нее хоть что-нибудь?! Квальдэто цэра! Если б не знал, что «девочки» остались в Хексберг, решил бы, что это они проказят. Шутка как раз в их вкусе. Но, выходит, она здесь по делу? Или просто ошиблась дверью?» Графиня Шваненшлосс повернула голову в его сторону и он вновь, как вчера в соборе, буквально ощутил на себе ее скрытый, но от того не менее пристальный взгляд. - Вы хотели, чтобы я пришла, - он снова невольно вздрогнул при звуке ее несколько необычного для женщины голоса. - Вы хотели знать, кто я. Но… Она подошла ближе, и Вальдес с предельной ясностью понял, что происходит. Бесспорно, себя самого Ротгер еще мог бы убедить в том, что завалился в постель, не задернув штор и даже не сняв сапог, лишь мундир скинул – такое бывало, хоть насчет прошлого вечера память настаивала на другом… но ни одна дриксенка, даже из числа работниц веселых домов, не надела бы в церковь платье с открытыми плечами и корсетом, поднимающим грудь, а не целомудренно ее скрывающим. - … нельзя вспомнить то, чего никогда не видел. Даже во сне. Возможно, кого-то другого такое открытие испугало бы и смутило, но Вальдеса оно наоборот успокоило. Для начала - потому что за свою жизнь ему доводилось сталкиваться и с куда более причудливыми и жуткими вещами. Те же горные ведьмы с их мороками и виденьями давно свели бы его с ума, обладай Ротгер меньшими фантазией, чувством юмора и тягой к необычному. Поэтому, бросив мимолетный насмешливый взгляд на свой перстень с изумрудом, он решил такой случай не упускать. - Вспомнить может и нельзя, но получить удовольствие нам это не помешает. Скорее добавит остроты. К тому же сон – это просто удобно. Никаких капризов, никаких отговорок, никакого стыда. Никаких возможных политических осложнений, оскорблений величества и прочего. Настоящая графиня мирно спит в своей постели, он - в своей. А еще можно, даже пальцем не пошевелив, оказаться рядом с очаровательным призраком, чтоб без всяких околичностей стиснуть в руках жесткий от китового уса стан и осыпать поцелуями в противоположность этой броне совершенно беззащитные шею и плечи. Даже никакое ожерелье не мешается. Разве что кошачья вуаль лезет, куда не просят. - И вас не смущает, что вы меня совсем не знаете? Быть может, я больна, стара или уродлива? Говорят, что мужчины крайне щепетильны в таких вопросах. - Наговаривают, - убежденно выдохнул Вальдес в ямочку между ключиц. – Не бывает некрасивых женщин, бывают слабые духом мужчины. К тому же, кое-что мне заметить удалось. Кожа у лже-графини теплая и гладкая, какой и должна быть у знатной дамы, от платья тянет смесью дорогих духов и вездесущего ладана, которым накануне щедро пропиталась и его собственная одежда. А еще она высока, очень высока для женщины. Это Вальдес вчера тоже отметил. Удивительное ощущение целовать кого-то совсем не наклоняясь. Удивительнее разве что целовать ее прямо сквозь тонкий шелк и кружево вуали. Не столько чувствовать, сколько угадывать под ними мягкость ее губ, как предвкушать под панцирем платья податливость ее тела. Она его не отталкивала, но и не отвечала толком – лишь легко опустила ладони на его предплечья. И это не раздражало, а казалось правильным – едва ли графиня, во всяком случае, та дама, которую Вальдес видел на церемонии, была чрезмерно темпераментна в постели. По крайней мере, в начале вечера. «Вот та милашка, что пять лет назад выдавала себя за нее, вот она наверняка сейчас бы смущенно хихикала и нарочито пыталась вывернуться». И все же через некоторое время это спокойствие начало злить. В любовном поединке проигрывает тот, кто любит или желает сильнее. А проигрывать Ротгер не любил. Нет, всерьез задеть женщину, даже призрачную, он бы не смог. Но сделать мелкую пакость и, быть может, этим как-то ее расшевелить, он себе позволит. - Леворукий с этой вуалью, пусть останется, но вот всё остальное долой! Долой всё до последнего клочка! «Иногда тело может сказать не меньше, чем лицо».

***

Конечно, он способен был вытряхнуть даму из платья, не нанеся тому ни малейшего урона – зная по печальному опыту, что в противном случае после (если не вместо) его ждет весьма бурная - в плохом смысле слова - сцена и непустяковая обида. А оставлять за спиной обиженных женщин Ротгер не любил. К тому же вполне понимал причины их столь трепетного отношения к своим нарядам, и принимал их. Дело было не в мелочности – у человека, который постоянно развешивает на деревьях ожерелья из жемчуга, явно имелось, чем возместить подобный ущерб. И даже не в излишне бдительных добрых соседях, служанках, родителях и, наконец, мужьях. Просто у большинства женщин кровью сердце обливалось при виде испорченной красивой вещи. Недаром они – от королев до селянок – превращали себя в живые картины и статуи, настоящие произведения искусства, в которых была продумана каждая мелочь, вплоть до последней складки, до завитка волос на виске или шее. Знатные дамы в своих платьях с жесткими юбками напоминали драгоценные вазы. Наверное, поэтому самые кокетливые из них и вставляли в вырез корсажа цветы. И мужчинам в глубине душе всегда хотелось по-мальчишески лихо разметать всю эту милую или строгую красу. Растрепать старательно уложенные локоны, вызвать румянец на белых от пудры щеках, превратить небесное видение и мраморную статую в сгорающую в любовной лихорадке плоть. Но, по указанным причинам, далеко не все на это решались. Точнее, решались далеко не на всё. Но сейчас – во сне - было бы странно отказать себе в такой малости. Поэтому Ротгер с превеликим удовольствием сгреб в горсти плотный струящийся шелк и рванул изо всех сил. Треск разлетающейся на куски материи прозвучал рассветной музыкой. Как и возмущенный женский вскрик. Лже-графиня попыталась вывернуться, отшатнуться. Но довольный хоть каким-то откликом Вальдес не пустил: - Куда вы? Всех птиц перед жаркой ощипывают. Даже лебедей! И он вдохновенно продолжил рвать и метать – так, что воздух вокруг и впрямь наполнился клочками одежды словно пухом и перьями. Но когда он разодрал верх ее лифа, и из него, слегка подпрыгнув, выскользнули небольшие крепкие груди, Ротгер вместо ожидаемого восторга резко остановился, почувствовав какой-то подвох. Потому что он уже видел эти нежные и упругие холмики. Видел, должно быть, сотни раз. У кэцхен. В их истинном облике. Неувядаемом и неизменном облике встречающих свою шестнадцатую весну дев. И такой груди никак не могло быть у… «Кстати, она была его первенцем», - обронил между делом Карантен. Это воспоминание подействовало на Вальдеса как ушат ледяной воды, еще сильнее остудив его страсть. «Принцессе Гудрун на момент смерти было за тридцать, значит, ее старшей сестре сейчас должно быть под сорок, а если она еще и молочная сестра Кальдмеера может и вовсе под пятьдесят». Лица лже-графини по-прежнему не было видно, но выдавшая ее грудь чуть заметно подрагивала, явно от сдерживаемого смеха. Его отзвук и впрямь прозвучал в ее голосе, когда она выпрямилась с казалось бы уже утраченным достоинством. «Которое весьма сложно сохранить, когда ты похожа на полуощипанную курицу. Пусть и очень аппетитную – хоть сейчас на вертел». - Вы не знаете, как я выгляжу не только под вуалью, но и под одеждой. Неужели и впрямь надеялись, что мое тело что-то вам подскажет? - Уже подсказало. Теперь я знаю, точнее, понял, что вы немолоды. - Но тело немолодой женщины может сохраниться по-разному. И вы не знаете, как именно на мне отразилось время. Но вы хотите «развеяться». А лучше всего у вас это получалось с вашими «девочками». - Всё так, - глупо оспаривать очевидное. Вальдес скользнул взглядом по стройным длинным ногам в белых шелковых чулках, по торчавшим оголенными ребрами коротким фижмам, по наполовину распахнутому, но еще державшемуся на талии корсету, по обрывкам ткани на запястьях и на бедрах, кое-как прикрывавшими заветное местечко. Да, это было тело кэцхен. Прекрасное, восхитительное, волнующее… и совершенно безликое. Общее на девятерых. - Ну что ж… тогда большой беды не будет. Мы оба знаем, что скрыто под вуалью. Смахивая ее, он ожидал встретить привычный взгляд нечеловечески синих глаз и фарфоровое личико, но вместо этого неожиданно натолкнулся на черную полумаску, обшитую черным же кружевом и потому закрывающую всё лицо целиком. Под кружевом изгибался в улыбке едва различимый рот, в прорези маски блестели глаза, но в неверном лунном свете разобрать их оттенок было совершенно невозможно. Но зато теперь стали видны волосы. - Светлые, - уцепился за эту призрачную победу Вальдес, и сам себя осадил. - Конечно же. - Как у большинства моих соотечественников и у всех близких родичей, - пожала она плечами. - Бросьте, адмирал. Вам меня не разгадать. Но, кажется, вы сами сказали, что нам это не помешает? Так чего же вы ждете?

***

Больше не было болтовни, не было нелепой игры в загадки. Он увлек ее на постель в остатках растерзанной одежды, хоть чем-то напоминавших о заинтересовавшей его женщине. Любить в таком уборе можно было, только предоставив даме партию сверху, с чем она, кстати, отлично справлялась. Ротгер стонал и вскидывал бедра, подаваясь в упругое и горячее нутро, стискивал в руках стянутую корсетом талию, а главное – смотрел, смотрел, смотрел… Пожирал глазами и подпрыгивающие груди, и влажные от пота плечи, облепленные распущенными – конечно же, распущенными – волосами, и восхитительную линию напряженной шеи и горла. Особенно там, где последнее смыкалось с прикрытым черным кружевом подбородком, и между ним и лицом образовывалась тонкая щель. Которая то сжималась, то расширялась. И Вальдес не мог не смотреть на эту щель. Не мог не возвращаться к ней взглядом, как бы его не привлекали другие соблазны. Глупо было думать об этом сейчас, глупо, глупо, глупо! Когда так хорошо, когда так… Он увидит ее в Эйнрехте, или вообще через несколько дней... Может даже сегодня, если она придет вместе с Руппи…. Когда его накрывает, он со злым рыком вцепляется в ее груди, стискивает их, должно быть, до боли, до синяков. Надеется, что хоть это его удержит… удержит… И все равно срывается. Уже проваливаясь в закатное пекло, где нет ни разума, ни запретов, а лишь чистое как пламя наслаждение, Вальдес сбрасывает с нее маску. … и видит белесые кости голого черепа. В чьих глазницах горят крохотные и острые, как звезды зимой, синие огоньки. Впрочем, кого еще можно встретить в Закате?

***

Наверное, любой другой на его месте сейчас бы проснулся. Проснулся с воплем и потом еще полдня приходил в себя. Но Ротгер вместо этого вспоминает, как целовал ее. Вспоминает, как кривились в улыбке ее губы. Теплые, мягкие. Так непохожие на эти холодные кости. Снова ложь, снова морок! И он тянется рукой к ее лицу, а она замирает, явно пораженная тем, что он не обмер от ужаса, не шарахнулся прочь, не оставил ее, и не мешает ему. От уголка оскаленных зубов и вдоль бледной скулы за подушечкой его большого пальца тянется, размазывается более темная линия. Краска, ну конечно же! Очередная маска, теперь нарисованная прямо на лице. Грохот кулака в дверь. - Адмирал Вальдес! Утро! Вы просили вас разбудить.

***

Видимо, ответный гневный рык вышел достаточно свирепым, чтобы слуга предпочел ретироваться подобру-поздорову, оставив кувшин с горячей водой для умывания у двери. Винить его Ротгер не стал, зная, что в гневе и впрямь производил изрядное впечатление. И полученное от «гусей» прозвище – «Бешеный» - передавало его лишь отчасти. Хоть основная часть охватившей его досады досталась ему самому. Надо же было так оплошать! Проведя с «графиней» столько времени не суметь ни разговорить ее, ни раньше снять с нее маску! Всё спустить на то, чтобы с нею просто разлечься. Как будто мало у него было женщин! Утренняя рутина, впрочем, быстро утихомирила его раздражение, да и долго злиться по пустякам Вальдес никогда не умел. К тому моменту, когда он закончил с бритьем, досада сменилась приятными воспоминаниями (особенно о распотрошенном платье) и усилившимся предвкушением встречи с Рупертом. Простил он себе и несвоевременный любовный пыл. Хоть порой тот изумлял и его самого. Обычно у мужчин его возраста подобные желания уже отчасти угасали – Ротгер об этом и слышал, и сам замечал за ровесниками. Но его аппетиты не торопились уменьшаться и в сорок шесть лет. Несмотря на любимый перстень с изумрудом, которому приписывали способность укреплять целомудрие и смирять плотские страсти. «Очередная бабкина сказка. У Руппи на голове целый изумрудный венец, а он, судя по слухам, осчастливил своим высочайшим вниманием чуть ли не всех женщин Дриксен. Во всяком случае, молодых и красивых. Впрочем, слухи дело такое…». Должно быть, это был подарок от «девочек». Бесспорно, приятный, но в дальнем плавании или в его нынешнем положении не слишком удобный. «Надо будет спросить Карантена про местные веселые дома. Подцепить местную «честную женщину» тоже дело хорошее, но с ним лучше повременить. До того момента, как государь кесарь полностью раскроет свои карты. А они у него крапленые». Теперь Вальдес уже был совершенно уверен, что женщина под вуалью не имела ничего общего с той, кого ему когда-то представили как графиню Шваненшлосс. И если вчера у него возникли лишь подозрения, мало на чем основанные - кроме его личных, вполне возможно ошибочных, ощущений, - то мысль, пришедшая ему в голову этой ночью, была уже совсем иного сорта. Старшей дочери Готфрида сейчас должно быть под сорок или под пятьдесят. Его гостье же - самое большее под тридцать. И Вальдес понял бы это еще вчера, если бы речь графини и привлеченное ею к нему общее внимание не выбили его из колеи. Но настала ночь, настала тишина, и упущенный ответ пришел сам собой, пусть и переплетенный с телесным желанием. Стало быть, тогда, пять лет назад, ему солгали. Но теперь хотят, чтобы он выступал как свидетель. Свидетель чего?