Маскарад

Эзелхард 5-го года Круга Ветра 16-й день Осенних Скал - Так это правда, что он колдун? Ну, ваш адмирал, с которым вы приехали? Полуголая девица, сидевшая у Ротгера на коленях, задала этот вопрос с такой детской непосредственностью, на которую можно было только рассмеяться. Что он и сделал. А вот судя по смущенным лицам его парней, тем было не до смеха. Им и без таких разговоров было не по себе сидеть с ним за одним столом, да вдобавок еще и в одном веселом доме. Все же не зря между офицерами и матросами всегда стояла невидимая, но прочная как сталь, стена. Панибратство в море могло обойтись слишком дорого. И все же время от времени Ротгер позволял себе в этом вопросе некоторые вольности. И вовсе не только из каприза, хоть понимали это далеко не все. Главное, что понимал Рамон - отчего ворчал, но попыток запретить одеваться не по уставу, публично есть или купаться, не делал. Ведь то, что прочим офицерам казалось чудачеством и бесцеремонностью, простым морякам напоминало о том, что Вальдес – такой же как они. Что он все еще человек, а не закатная тварь. Власть - канат, на котором нужно уметь балансировать между любовью и страхом. Внушать команде слишком много страха, особенно суеверного – такое же дрянное дело, как позволять ей распускаться. Потому что Ротгер прекрасно понимал, что каждый матрос от Хексберг до Марикьяры, если не чесал языком об его удаче, об умении всегда угадывать перемену погоды и об особой связи с ведьмами, то думал об этом наверняка. Поэтому сейчас они так старательно и отводят взгляды вместо того, чтобы поддержать его смех. - Квальдэто цэра! – раздраженно буркнул, наконец, Васко. - Каждый раз один и тот же вопрос! - Можно подумать, вы хоть раз на него ответили, - хихикнула повисшая на его плече, румяная от хмеля красотка. – Только отшучиваетесь! Сколько бы ни выпили. К тому же сегодня среди вас новенький – может он будет сговорчивее? Ну же, Юханна, разговори его! Приятно удивленный такой преданностью Вальдес хмыкнул и, окинув своих молодцов благодарным взглядом, поднял бокал в шутливом салюте. Хотя, скорее всего, за подобной сдержанностью стояли опасения, что в таком случае им самим же и попадет в первую очередь. Уже не просто как чужакам, а как прихвостням колдуна. А они и без этого нашли себе приключений, подравшись на днях с какими-то «гусями». Хорошо хоть обошлось без ножей и пороха – просто выпустили пар, но Мигелу, чье место сегодня и занял Ротгер, несколько дней придется отлежаться. И хорошо, что «гуси» были не местные и улетели в сторону Асбаха - вслед за кесарем или сразу в Метхенберг. «Гуси» местные же явно решили нажиться на похоронах Кальдмеера лет на пять вперед (и вполне вероятно у них даже получилось), и потому не брезговали ничьим обществом и ничьими деньгами. Особенно теперь, когда гостей становилось с каждым днем все меньше. Карантен тоже выехал сегодня в Эйнрехт, даже не скрывая своего раздражения от того, что у него не получилось ни дождаться ответа из Талига (хоть письмо и должно было прийти со дня на день), ни забрать Ротгера с собой. Ведь если Рокэ или, что вернее, Лионель сочтут, что Вальдесу не следует оставаться в Дриксен, то из приграничного Эзелхарда сбежать куда проще, чем из столицы. Ротгер в том, каким будет решение, ничуть не сомневался, но радовался этой ненадолго обретенной свободе. Прошедшие с визита Руппи две недели они с Карантеном провели в состоянии вежливой негласной войны, в ходе которой посол то и дело пытался ненароком вытянуть из Ротгера сведенья, а тот успешно увиливал от этих разговоров, а над угрозой со стороны Руппи и над предположением о его бесплодии откровенно смеялся. Смеялся – но помнил, как тот просил дать слово не болтать в столице лишнего. Как спрашивал о кэцхен… Как солгал тогда, пять лет назад. Поэтому, несмотря на внешнее непрошибаемое упрямство, про себя Ротгер уже понял и принял – как бы сильно это не бесило – что Карантен прав. Руппи темнит, и дети не от него. И всем этим подозрениям он, Ротгер, может противопоставить только один довод – ту незримую связь, которая связывала их, потомков Четвертых. И которая, несмотря на сгинувшие в песках времени корни, сказалась во время Излома вопреки всем границам и предрассудкам. Но разве этого достаточно? Разве не было среди эориев ошибающихся? Ошибающихся непоправимо, смертельно? И разве даже родные братья не становятся порой врагами? Ведь он и впрямь наперед знал содержание этих кошачьих писем, в том числе того, которое вместе с официальным ответом придет лично ему. Сейчас сделать все, что нужно Руперту, держать рот на замке, а глаза и уши открытыми. Чтобы если - а может даже и когда - кесарь решится сменить мир с Талигом на вражду, перед ним можно было выложить этот козырь. Это будет весьма некуртуазно, но Руппи и сам помнит правило – против врагов хороши все средства. Особенно, если они так подставляются. Дружба дружбой, а прежний Западный флот Дриксен гниет на дне Хексбергского залива.

***

Провести первый день свободы на местной улице Роз (в Девичьем переулке, Женском тупике или как еще обычно их называли) Ротгер решил не из желания насолить навязавшемуся ему в опекуны Карантену. И уж тем более не из желания испортить вечер своим парням в наказание за драку. Вообще сходиться с ними настолько близко не хотелось даже ему – обычай не пускать в Излом на Гору никого рангом ниже капитана сложился не просто так. Все было куда прозаичнее – аскетом Ротгер всегда был никудышным. А с учетом текущей скуки и ворочавшейся где-то глубоко, у самого дна его души, тайны – воздержание стало походить на изощренную пытку. Сны его так и оставшаяся безликой графиня больше не нарушала, но зато наяву отчего-то напоминала о себе с завидным и почти досадным постоянством, вызывая целый букет самых разных чувств. Самым нелепым из которых была… ревность. Как будто у него были на это хоть какие-то права! Как будто ревность вообще имеет смысл! И все же эта ревность была и она жалила Вальдеса, кусала если не как оса, то как надоедливая мошка. Заставляя то и дело перебирать скудные воспоминания и столь же скудные обрывки сна, и склеивать из них картины, заставлявшие кровь в жилах кипеть от ярости. Как эти двое сошлись, как обручились, как сплели какой-то странный заговор в то самое время, когда Вальдес был уверен, что видит «гусенка» насквозь. Ведь тот так легко ввязался в план Ноймаринена по устройству распри в Дриксен, так легко сошелся с кэцхен, так легко позволил втянуть себя в события на «Верной звезде», даже не понимая, чем это может ему грозить в будущем. А все это время Руперт, оказывается, играл что-то свое? Не зря же в итоге получил трон. И эта темная для дрикса взлохмаченная голова прижималась к белой коже ее обнаженной груди, когда они сговаривались, как именно они обманут этого Бешеного фрошера? Ярость приходилось пускать на тренировочную стрельбу или фехтование, отчего в доме не осталось ни единой целой бутылки или иных вещей, способных служить мишенями, а от предложений «поразмяться в саду» и его люди, и люди Карантена начали разбегаться по самым невероятным и неотложным делам. Но, как оказалось, это было еще не самое худшее. Сегодня Вальдесу на ум не пришли уже никакие интриги, кроме любовных, а после фантазии о тесном общении Руперта и графини рука как-то сама собой оказалась в штанах. …Руппи встает и приводит в порядок одежду, а она сводит длинные ноги в шелковых чулках, неспешно накидывает на них подол задранного платья и, оперевшись на галантно предложенную руку, поднимается с примятой травы… Нет, это уже никуда не годилось! Как никуда не годилась и идея искать подругу на вечер под своим настоящим именем. Карантен и тут оказался прав – дриксы шарахались от Вальдеса как от прокаженного. Точнее – от его мундира, сами-то марикьяре для «гусей» были на одно лицо. И этим грех было бы не воспользоваться.

***

Было приятно впервые за столько времени держать в руках настоящую женщину из плоти и крови, а не пытаться поймать смутный, вечно ускользающий призрак. Хоть ни она, ни заведеньице не отличались даже подобием утонченности и свежести. Юханна и ее подружки были как здешний ужин – простой, недорогой и сытный. Самое то, что сейчас требовалось. А некоторая настороженность со стороны его невольных спутников только добавляла этому незамысловатому вечеру недостающей перчинки. Впрочем, в хмеле успешно топят вещи и посерьезнее робости перед начальством. Особенно если его разливают такие вот крепкие светлокосые красотки, которым и в голову не приходит заподозрить в нем дворянина, настолько привычно Ротгеру находиться если не в матросской шкуре, то в матросском платье. Но неожиданный вопрос развеял уже окутавшее их всех приятное марево. - Так ваш хозяин умеет колдовать? – вновь спросила Юханна, с интересом заглядывая Ротгеру в лицо. – Так, Диего? Ну, скажи! Он похлопал ее пониже спины: - Он нам не докладывает, дорогуша. А внешне, поверь, ты его от прочих господ или от честных парней, вроде нас, не отличишь. Негромкое хмыканье и смешки дали понять, что матросы шутку оценили. - Да если бы и умел ворожить, вам-то с этого какая печаль? – хрустя огурцом, бросил Тоно. – Свое дело он и без этого знает. Поэтому, обижайтесь - не обижайтесь, а Хексберга вам и не понюхать! - А жаль… - протянула та, что подливала можжевеловки Керро. – Говорят, там есть гора, у которой вся вершина усыпана жемчугами и разными самоцветами. Вот бы там побывать! - Это откуда бы им там взяться?! - А разве ваши капитаны не относят туда часть награбленного? Как приношение тамошним демонам? - И вовсе они не демоны, - не удержался Ротгер. – Иначе, у вас в каждой церкви демоны нарисованы. - Крылья за спиной еще не превращают в ангела. Да и у вас их не зря зовут «ведьмами». - Это мы любя, - пришел Ротгеру на выручку Тоно. – Всякая баба в душе ведьма. Особенно после свадьбы. Так и норовит карманы вывернуть и душу вытрясти. Судя по раздавшемуся короткому взвизгу, вывод свой он сопроводил наставительным щипком. - Но адмирала Вальдеса они, наоборот, любят, - прижалась теснее Юханна. - Поэтому он такой удачливый. Говорят, они могут исполнить его любое, прям вот совсем любое, желание. «Да если бы…» - Слышали про шпагу Кальдмеера? Это ведь настоящее чудо! - Настоящее чудо, что адмирал цур зее принял ее обратно, - проворчала подружка Тоно, потирая пострадавшее место. – Или не избавился позже. Он ведь стал таким верующим после… ну, всего. А теперь ее еще и в дворцовой церкви в Эйнрехте повесят. Хотя прошла через руки колдуна и его закатных тварей. - Госпоже Оде и кесарю виднее, - упрямо тряхнула косами та, что составляла компанию Васко, и которой, как и Юханне, байки о нечистой силе скорее нравились, чем пугали. Имя графини невольно заставило вздрогнуть - настолько неуместным оно показалось здесь и сейчас: в дешевом борделе, среди пьяной болтовни матросов и шлюх. На миг Ротгеру захотелось спихнуть Юханну с колен, опрокинуть заваленный нехитрой снедью и дешевым пойлом стол, и уйти в подернутую осенним туманом ночь. Но это быстро прошло, сменившись уже знакомым раздражением. Поэтому вместо того, чтобы оттолкнуть девицу, он еще больше распустил на ней корсаж. Поймал губами смешок с ее губ, и словно между делом спросил: - Да, раз уж к слову пришлось – разве она не живет в городе? Вроде только на похоронах была. Кесарь-то ваш честно всю округу принимал. А она, стало быть, увиливает. - Ох, нет, - тут же ответил чей-то возмущенный голос. – Госпожа всегда была к нашему городу так добра и так щедра! Просто она не любит лишний раз появляться на людях. Она ведь… ну, некрасива, - последнее слово было произнесено таким горестным шепотом, что это невольно вызвало смех у всех марикьяре. - Воистину страшное преступление для женщины! - первым смог заговорить Керро. За что и получил шутливый шлепок по лицу. - Вы не понимаете! – загалдели со всех сторон. – Ведь ее мать была такая красавица! И Готфрид в юности, пока не разъелся сам себя шире, был хорош, куда там Фридриху! - Ну, может мать была, гм, слишком красавица? - Нет, в том-то и беда, что Госпожа слишком пошла в отца. Дана Бломберг была хрупкой и нежной, как цветок или горлинка. А Госпожу Создатель одарил статью чуть ли не святого Торстена. Могла бы головы врагам на ходу рубить. Да, все верно – она и впрямь была высокой. Слишком высокой и статной для женщины. Ротгер вновь ощутил на губах прикосновение траурной вуали и никогда не существовавшего поцелуя. «Неужели она и впрямь нехороша? Или просто обычная, а от нее ждали слишком многого?» - Да и сестра ее была Девой Дриксен. Во всей кесарии не было мужчины, который не был в нее влюблен. - Но принцессе Гудрун это не помогло. Непонятно, кто именно это сказал, но слова упали с тяжестью мельничного жернова, заставив всех умолкнуть, и выступить из самых темных углов призраков недавнего прошлого. Разговоров о котором тут всячески старались избегать. - Так у нее дом не в городе? – желая развеять тягучую тишину, вновь спросил Ротгер. - Нет, у нее усадьба. Прямо на север. Посередине между трактами. Еще отец ее матери подарил. Он кивнул, прикидывая дорогу. Хотя, возможно, смысла в поездке уже нет – графиня давно могла находиться в столице.

***

Обычно он испытывал подобное только на Горе. Несясь в цепочке разгоряченных от танца тел среди синих от морисской соли огней, а потом падая между ними, чтобы сплестись воедино с настоящей или призрачной плотью и смотреть как рядом также – также бесстыдно и искренне – сплетаются, срастаются друг с другом и с горными ведьмами остальные. А затем – чтобы оставаясь на земле тяжелым, проваливающимся в свинцовый сон, телом, одновременно и легким ветром воспарить в небо. Высокое, бездонное и черное, не знающее ни Рассвета, ни Заката. Лишь исколотое рассыпавшейся звездной крошкой.

Ветер и звезды, ветер и звезды, ветер и звезды, и мы…

Ветер и звезды, нет слова «поздно», будешь ты счастлив вовек…

Нет слова «поздно» – есть ты и ветер, есть ты и вечер, и смерть…

Здесь не с кем танцевать, и тут некому петь – ведьмы, его сестры, остались в Хексберг, а здесь чужие люди и чужая земля. Но к тому времени, когда Юханна увлекает его в свою комнату, он уже слишком пьян и слишком голоден, чтобы об этом думать. А двери и стены здесь слишком тонки, чтобы отделить его собственную страсть от страсти чужой. Он ведь и впрямь никогда еще не бывал в настолько дешевых борделях. И он пил эту страсть, как привык делать это на Горе. Он был и собой, и Юханной, и Керро, и Васко, и Тоно, и всеми их подружками. Он брал и давал, вскрикивал и стонал восьмью голосами, жмурился и потрясенно распахивал восемь пар глаз, запускал пальцы и в черные кудри, и в светлые косы, чувствовал, как щекочет кожу щетина и как елозит за так и не снятым корсажем опущенная туда и уже согревшаяся монетка… И он стал ветром. И этот ветер понесся на север.