Маскарад

Эзелхард 5-го года Круга Ветра 16-й день Осенних Скал Ночь была теплой и ясной – ни единого облака не укрывало землю от света колючих звезд и круглобокой луны. Но эти тишина и безмятежность могли исчезнуть за считанные минуты - стоило спуститься с гор холодному вязкому туману. И поднявшийся ветер словно предвещал эту перемену. Он пронесся по крышам домов, повыл в трубах, покачался на ветках деревьев с первыми желтыми листьями, сорвал шапки с нескольких припозднившихся гуляк. Но в нем пока не ощущалось угрозы – он лишь играл. Несясь среди его потоков, почти растворяясь в них, Ротгер наслаждался этим полетом. Его не пугало, что он впервые оказался с пляшущим ветром один на один, без «девочек». Страх сам по себе был не слишком ему знаком, да и какому страху могло быть место здесь: в серебристо-черной воздушной бездне, раскинувшейся над огнями пряничных домиков? Тяжелое насытившееся тело осталось где-то внизу и позади, с ним же остались последние сомнения, а сам Ротгер был легок и свободен. Даже излишне свободен – едва не забыл, что этот нежданный танец нельзя потратить на одно лишь удовольствие, что у него есть тайна и эту тайну он должен раскрыть. Даже если он опоздал и дом пуст – иногда вещи умеют говорить о своих хозяевах красноречивее их самих. Наконец, чужой сонный город кончился и внизу распростерся изрезанный полянами буковый лес. Земля отдавала взятое за день тепло и оно, смешавшись с запахами смолы и увядающих листьев, понималось вверх благовонным куреньем. Несколько раз среди этой душистой темноты вспыхивали редкие огни, и Ротгер быстро скатывался к ним, скользя вниз как на салазках. Но каждый раз отчего-то понимал – нет, это не то, что ему нужно. «А что я вообще ищу?» Был ли нужный ему дом большим или маленьким? Каменным или деревянным? С садом или без? Каждая мысль в его нынешнем состоянии почему-то причиняла почти осязаемую боль – в висок словно воткнули иглу и проворачивали ее с каждым словом. «Неудивительно, что «девочки» так не любят воспоминаний и рассуждений». Внезапно у самого горизонта острым синим светом вспыхнули два… нет, три огня, и все намеренья Ротгера - даже непреходящее желание просто нестись с ветром в танце - сгинули без следа. Там, впереди, был и другой свет, свет обычный, простой свет человеческого жилища – его Ротгер тоже заметил, но сейчас во всем мире для него стали существовать только эти три синих точки. Невозможные и драгоценные как упавшие с неба три самых ярких звезды. И он упал за ними следом.

***

Иронично, а может и предсказуемо – но это оказался нужный ему дом. Он понял это по количеству охраны и по хлопочущим во дворе вокруг повозок слугам – значит, выезд уже утром, всего через несколько часов. Он успел, да, успел. Но все это сейчас так неважно, так далеко… Важно лишь одно - ему нужно, обязательно нужно увидеть их всех, всех троих и увидеть немедленно, но они разделены, они не рядом. Двое в одной части дома, а третий – Разрубленный змей, ну, зачем он не с ними?! Зачем этот выбор?! Почти что нелепый, но от этого почему-то не менее болезненный… И почему здесь, на земле, их свет померк, словно растворился в окружавших их обычных людях, отчего Ротгер их теперь не столько видел, сколько ощущал их близость? Он проскользнул сквозняком между хлопающих дверей и мельтешащей прислугой, почти не всматриваясь в нутро дома. Но привычную цепкость его взгляд сохранил, поэтому от него не укрылись те же следы, которые были щедро рассыпаны по всему Эзелхарду – этот дом тоже был разорен, тоже был разграблен. И его тоже совсем недавно отремонтировали, но лишь отчасти – некоторые комнаты даже сейчас были заперты и пусты. Тот, кто здесь жил или привык обходиться малым, или предпочитал тратить свои время и средства как-то иначе. На вершине лестницы Ротгер на миг застыл в нерешительности, но почти сразу его потянуло направо – в более обжитое крыло, в чьей глубине слабо мерцали два синих ореола. Пусть оно и было погружено в темноту и тишину, словно царившая совсем радом суета его никак не касалась. «Два же лучше одного?» Заваленная какими-то коробками гостиная была освещена лишь скудным светом почти погасшего камина, но когда Ротгер лихо пронесся совсем рядом, пламя от резкого порыва вспыхнуло ярче и выхватило из сумерек пару лиц, мужское и женское. Оба были ему незнакомы, но что-то в них его настолько поразило, что вместо того, чтобы влететь в удачно приоткрывшуюся дверь, он замер, лишь теперь заметив обрамлявшую их темную позолоту тяжелых рам. А также тонкие линии, разбегавшиеся по холстам, как трещины по разбитому стеклу. Кто-то изрезал портреты - ножом или скорее палашом, - а кто-то другой потом старательно сшил рассеченные края. Юханна и ее подружки не приврали ради красного словца – в молодости Готфрид и впрямь был весьма хорош собой. «Божественная привилегия кесарей или поколениями жен себе отбирали? Впрочем, если верить все тем же сплетням – это не всегда приносит ожидаемые, гм, плоды. Даже если их срывают с такой вот славной яблоньки». Дану Бломберг художник изобразил в скромном платье обычной горожанки, но в этом нарочитом «смирении» чувствовалось четкое понимание, что даже в таком непритязательном наряде эта женщина могла затмить собой многих самых разряженных аристократок. Да, оба были хороши, но едва ли Ротгера зацепило именно это – любимца кэцхен красотой не удивишь. Он несколько раз скользнул взглядом то по лицу Готфрида, то по лицу Даны. Было в них что-то неуловимо знакомое… и тревожное, что ли? Такую тревогу ощущаешь, когда слышишь под ногами предупреждающее суховатое потрескивание льда или, спустившись в трюм, видишь, как между досок, каким бы прочным ни был корабль, медленно, но неуклонно сочится морская вода. Напоминая, что за этой тонкой преградой – целая тьма, бездна бездн, которая только и ждет момента, чтобы разверзнуться и поглотить с головой. - Кто здесь? - из приоткрытой двери высунулась головка в ночном чепце. Ее обладательница прищурилась, пытаясь разглядеть в густом сумраке источник шума. Предсказуемо никого не увидела, но на всякий случай продолжила все тем же недовольным громким шепотом: - Сказали же до утра сюда не соваться. Как будто без этого дел не хватает. Ротгер едва сдержал восторженный крик - это была Габи Файерман, та самая, которая изображала в его доме Одетту Шваненшлосс. Теперь ошибки уж точно быть не могло, он попал куда нужно. И надо признать в таком прозаичном виде младшая сестрица Кальдмеера вызывала куда меньше… недоумения, чем когда пыталась рядиться в перья не своей породы. Еще немного округлилась, пожалуй, но ей это скорее шло. «Что ж, лже-графиню мы нашли, значит и настоящая здесь». И, кажется, он догадался, кем были те два огня, что сейчас наверняка, мирно спят в своих постелях за одной из этих стен…

***

Ротгер ошибся – постель была одна. Впрочем, на севере, со здешними вездесущими сыростью и сквозняками это было неудивительно. Бергеры тоже часто укладывали детей вместе – для большего тепла. Возможно, за изрядной долей ворчливости Юлианы в его адрес скрывалась сохранившаяся с тех давних дней память об его острых коленках, которыми он так славно умел пинаться даже во сне. А еще оказалось, что спал только мальчик, почти неразличимый под ворохом одеял. Тогда как маленькая Одиллия без капли страха раскачивалась на перилах ведущего в сад балкона, о чем-то щебеча сама с собой, как это часто делают дети. Раздуваемая ветром белая ночная рубашка превращала ее в жутковатого призрака из рассказов Луиджи о Пегой кобыле, напоминая, что некоторые силы не делают скидок ни на пол, ни на возраст. Еще по пути сюда, Ротгер понял, что третьим замеченным им «огнем», наверняка, был отец близнецов. Именно от него они получили все дары и все проклятья, которые несло в себе наследие Четверых. Вдруг, словно в подтверждение этой догадки, девочка резко остановилась и развернулась. Какое-то время, подобно Габи, она слепо таращилась в пустоту спальни, но в отличие от той, остановила взгляд точно на нем. Она его видела. И это ни капельки ее не пугало. Но потрясло Ротгера вовсе не это, а то, что ему уже доводилось видеть почти такое же мягкое светлое личико, выпадавшие из-под ночного чепчика русые локоны и упрямый рот, при последней их встрече без обиняков заявивший: - Хочу, чтобы кузен Ротгер меня любил, восторгался и дарил подарки. «Как все-таки забавно, что вариты и ангмы так друг друга ненавидят и так друг на друга похожи!» И все же было странно видеть ребенка, столь похожего на… Ладно, что уж от самого себя скрывать - на его мать, как были на нее похожи Юлиана и Росита. И уже за одно это он готов был терпеть почти любые их капризы. Ведь ни сам Ротгер и ни один из его братьев не перенял от матери ни единой черты, светлокосая Фредерика без следа растворилась в южной крови Вальдесов. Одиллия, между тем, в два прыжка оказалась в спальне, по-прежнему разглядывая его с каким-то бесстрашным изумлением, чем снова напомнила собой Росио. Но вот ее глаза… нет, таких глаз не могло быть ни у кого из Вейзелей и ни у кого из дриксов, даже у Фельсенбургов. Темные и бархатные как ночи Марикьяры и с тем же характерным разрезом, они выдавали ее происхождение с головой, несмотря на северные черты лица, цвет волос и тон кожи. Если бы он не знал, что… Нет. Этого не может быть, потому что этого не может быть никогда! Да и как? Они не были знакомы, они не могли быть знакомы! - Они настоящие, да? – детский голос прозвенел звонким колокольчиком, от чего будущий кесарь сонно зашевелился в постели. – Я могу потрогать? Прежде чем Ротгер успел ответить или хотя бы понять, что она имеет в виду, за дверью раздался шум шагов и женские голоса. Один из них принадлежал Габи, а второй… Будь Ротгер в своем теле, то от его звука у него бы поднялись волоски на затылке. -…показалось. Нам всем сегодня не по себе. - Я не зря так долго прожила в том доме. Вспомните, там часто бывало что-то эдакое. Вроде бы просто ветер шалит, но все знали… Темноту комнаты взрезал луч лампы. - Почему вы не в постели, Лилли? В резко похолодевшем голосе была не просто родительская строгость, было что-то куда более паскудное, но девочка, словно не замечая этой нескрываемой неприязни, бросилась к двери с радостным криком: - Мама, мама! Смотри! Тут кто-то с крыльями! Когда он развернулся на свет, она – она? она?! она! - стояла в обрамлении дверного проема, словно в рамке портрета или гроба, но живая, Леворукий всех побери, живая! Не сон и не призрак. И он знал это лицо, знал, наверное, всю жизнь, знал еще до своего рождения. Лед треснул, доски в трюме разошлись, и Ротгер рухнул в свою личную бездну с головой. – А мне казалось, я вас так хорошо не узнал! Что ж, яйца разбиты, молоко пролито, и выбора больше нет. Мне это не нравится, я люблю свободу маневра.

***

Снаружи громыхнуло так, что обходившая свое скромное заведеньице мамаша Мод едва удержалась на ногах. Эзелхардцы привыкли к резким переменам погоды, но гроза в это время года – это что-то новое. Грохот раздался снова, снова заставив ощутить слабость в коленях, а ветер угрожающе застучал черепицей и ставнями, ясно давая понять, что быстро это «диво» не кончится. И впрямь в небе, уже пожрав собой и луну, и звезды, собиралась такая густая тьма, какой мамаша отродясь не видывала. И вспыхивающие в ее нутре сизые всполохи только подчеркивали глубину этой черноты. Обозлившийся ветер уже сгибал в три погибели соседние деревья и гнал по дороге подхваченный мусор, но что-то подсказывало, что на этом он не остановится. Захлопнув дверь, Мод поспешила запереть и ставни на окнах первого этажа. «У себя девчонки сами уже, наверняка, справились». Тут только до нее дошло, что кроме ее шагов и тяжелого дыхания, в доме больше не слышно ни единого звука. Никто из девиц или их гостей не проснулся – и это при таком-то грохоте, куда там любым пушкам! – не поднял испуганного крика, не высунулся из комнаты. - Герти! Ханна! Лот! – завопила старуха, не столько ожидая ответа, сколько желая услышать человеческий голос, хотя бы и свой собственный. Дождавшись только очередного взвизга ветра, она с бессвязной бранью начала подниматься на галерею, костеря на чем свет стоит и бурю, и лестницу, и ненасытность этих южных дикарей, которые, видимо, совсем загоняли сегодня девчонок. И впрямь, уж чего она за свою веселую жизнь - сначала в качестве труженицы схожего местечка, а теперь почтенной его содержательницы – не встречала, но таких кошачьих воплей, какие стояли тут этой ночью, слышать не доводилось. Из головы даже вылетела злость на девчонок – и что они привязались к фрошерам с этими сплетнями?! Их дело – клиентов забавлять и деньгу с них тянуть, а не нервы мотать. Для этого законные жены имеются. Но любились сегодня южане словно в последний раз. «И как бы оно так и не обернулось». От дурных предчувствий по затылку потянуло неприятным холодком – будто жабу за шиворот кинули, но Мод нашла смелости толкнуть ближайшую дверь. Валявшиеся на постели вповалку, даже толком не расплетясь, Герти и фрошер были живы, но разбудить их не получилось. Плюнув на это дело, и от досады даже чуть успокоившись, мамаша сама, хоть и с трудом, закрыла ставни и проковыляла в соседнюю комнату. Там и в следующей повторилось то же самое - такая же умученная до полусмерти и спящая непробудным сном парочка с легкими блаженными улыбками на лицах. Хуже всего оказалось в последней, где рядом с Ханной лежал новенький – если на странно бледном лице девушки блуждала уже знакомая (и оттого несколько жуткая) легкая улыбка, то фрошер скалился во все зубы. И этот довольный торжествующий оскал превращал его лицо – довольно, к слову, красивое, - в какую-то страхолюдную маску. Ни дать, ни взять - тварь закатная. «Может и не зря про них болтают. Не стоило и на порог их пускать, даже за золото». Бочком проползя к окну, Мод его открыла, но дотянутся до ставней уже не успела – внутрь дома ворвался такой вихрь, что женщину сбило с ног. Прижатая к полу, оглушенная его воем и грохотом сорванных с места вещей, она завопила от ужаса. Говорят, что в таких случаях нужно молиться о милости к Создателю, но она могла лишь орать, чувствуя как невидимая, но оттого не менее грозная сила громит все вокруг, рвет на ней одежду, волосы и вот-вот, верно, сдерет даже кожу… Она даже не заметила, как все вдруг кончилось. Кончилось также внезапно и беспричинно, как началось. Как кто-то помог ей встать на ноги, а потом усадил на развороченную растерзанную постель рядом с зашевелившейся, наконец, Юханной. Старуха тупо рассматривала усеянную обломками, птичьими перьями и еще каким-то хламом спальню, а затем - полуголого чужака с копной темных волос. Тот больше не улыбался. Но почему-то от этого лишь снова накатил страх. Должно быть, потому, что глаза у него – раньше веселые и лукавые, теперь были мертвыми, как прогоревший до черного угля костер.