Девушка с астероида

      К тому моменту, когда вернулись Бруно и Герм, Гийома уже, в общем-то, отпустило, и он пребывал в состоянии, похожем на очень глубокий крепкий сон. Поэтому переодеть его особого труда не составило.       Стася же в это время приводила в порядок всё то, что мужчины раскидали во время драки: дефибриллятор, аппарат для ИВЛ, переносной кардиограф. Благо в основном всё осталось целым, поэтому, когда минут через десять полубессознательного Гийома унесли из «медпункта», а Герм вернулся в зону ринга, уставшая, охваченная смятением и печалью Стася опустилась на один из матов в углу и стала ждать, как поступит в этой ситуации Бруно.       Девушке было тяжко и хотелось, чтоб он остался, но говорить ему об этом не позволяла гордость. Да, ещё вчера Стася была уверена, что сможет быть с ним смелой и развязной, чтоб ни в коем случае не упустить момент ускользающего счастья, но теперь, как ни болело внутри, а важнее казалось понять, что же он, Бруно, думает обо всём этом.       И Стася вместо того, чтоб кинуться охмурять желанного мужчину, угрюмо, но с надеждой в душе молчала и бездействовала. А Бруно не уходил. Какое-то время он неуклюже потоптался у выхода из «медпункта», вмиг растеряв весь прежний грозный боевой настрой и решительный вид, и бедная Стася даже успела испугаться того, что он сейчас, постояв без действия, уйдёт, но Бруно не просто остался: он приблизился к девушке, присел рядом с ней на мат и тихо, осторожно заговорил:       — Слушай, я понимаю, что плохая идея сейчас об этом спрашивать, но… Стась, какого фига ты опять сюда пришла? Предупреждал же, что Барби опасен!       — А я просила не называть его так! — Стасин голос был слаб, измучен и дрожал, но всё равно в нём так и сквозили упрямые, настойчивые нотки. — Болен он, просто болен, понимаете вы? Агрессия, вспыльчивость, неадекватность — всё это вполне вероятные симптомы скрытой много лет эпилепсии. Его заездили, искалечили, надорвали! Он, возможно, ещё больший невольник всего этого дерьма, чем все мы. Нет, я его не оправдываю, но и просто проигнорировать его болезнь тоже не могу. Потому что я медик. И ещё! У него на этом фоне что-то вроде диссоциативного расстройства. Раздвоение личности, если слыхали про такое. И я видела, отчётливо видела в нём кого-то совершенно другого. Когда я назвала его Барби, он как будто бы озверел, а стоило обратиться по имени, как он тут же переменился. За какой-то миг до того, как сюда вошли вы с Гермом, он почти уже отпустил меня, как будто опомнился… Понимаете?       — Так мы, значит, зря приходили? — трудно было понять, всерьёз Бруно расстроился или просто подначивает, но Стасе во всём этом виделась забота, и потому становилось легко и приятно, особенно сейчас, когда так задавило правдой жизни. — Ты бы с ним и без наших соплей справилась?       — Не надо молоть чепуху, Бруно! — оборвала его Стася, но помимо воли начала оттаивать. — Я вам очень благодарна… Я же и пришла-то сюда сегодня для чего?       — Для чего? — Бруно заинтересованно глянул на девушку.       — А вы не догадываетесь? — Стася глубоко вздохнула и, не дожидаясь от мужчины ответа, продолжила: — Да плохо мне было, понимаете вы? Всё же — хлоп! — и рухнуло! Всё…       Она осеклась, едва сдерживая вновь нахлынувшее волнение. Чуть подзабытое горе обрушилось на неё с новой силой, заплескалось внутри, переполняя и вырываясь наружу эмоциями.       — Понимаю… — признался Бруно. — В этом тебя даже Бар… ну, то есть Гийом понял бы… Уж кто-кто, а мы тут все знаем, каково это, когда всё рушится. Всё, о чём мечтали, всё, чем жили. Хренак — и земля из-под ног! Фигак — и воздух из лёгких! Коронным кроссом — дыщ! — и ты в нокауте! Как жить — не знаешь, и подсказать некому…       Бруно во время своей откровенной речи активно жестикулировал, показывал, как именно жизнь бьёт под дых коронным кроссом, и Стася, как ни странно, от этого успокаивалась, даже начиная светлеть лицом. И вот вроде бы говорил её собеседник о тяжёлом, болезненном и грустном, а девушке рядом с ним всё больше хотелось улыбаться.       Чтобы скрыть это, она в смущении отвела взгляд, но вместе с этим ближе придвинулась к Бруно. Ему, может быть, сейчас тоже требовалась дружеская поддержка.       — Стась, прости меня, — вновь заговорил он, принимая правила её молчаливой игры и тоже придвигаясь к ней ближе. — Это ж я во всём виноват. Я всё разрушил. А оно и впрямь хуже всего… Но… я просто за тебя боялся. Ну вот представь, что ты не догадалась бы Бар… ну, в смысле, его, Гийома, по имени назвать. Или б не успела даже пикнуть… Или это б не сработало. Ну вот правда! Меня сегодня вообще не должно было быть здесь, у меня рабочая смена только что закончилась, и я прибежал за Герма поболеть, а заодно и за Ба… Тьфу! Сама знаешь, за кем приглядеть. Мало ли! Он вроде всё время на виду был, а тут вдруг раз — и нету. У Герма в тот момент очередной раунд завершился, мы с ним ноги в руки — и к тебе. А тут вон чего…       — Переживали, значит? — Стася, слушая простоватую речь своего храброго защитника, сама не заметила, как начала улыбаться во весь рот.       — Переживал, конечно! — развёл тот руками, давая понять, что вопрос глупый. — Стась…       — Вы меня не только орехами кормите, от агрессоров спасаете, но ещё и называете правильно, — усмехнулась она, стрельнув глазами. — Знаете, как это приятно?       — Ну… Я рад, что всё делаю как надо, — без лишней скромности заявил Бруно и вдруг замолчал. И не просто так замолчал, когда нечего больше добавить, а как-то по-особому, многозначительно. Он смотрел на Стасю сверху вниз и будто вовсе перестал о чём-либо думать.       Сама Стася тоже замерла и даже, кажется, забыла, как дышать. Всю её словно стянуло изнутри крепкими путами, и единственным значимым в жизни остались только красивые серые глаза напротив.       Сколько длился этот миг? Секунду? Минуту? Век? Только в какой-то момент взгляд, неожиданно затмивший собой всю Вселенную, стал приближаться, надвигаться на неё, как будто падать. Так, должно быть, падают метеориты на поверхность планет, замерших в ожидании. То ли оплодотворят её какой-нибудь чудной новой жизнью, то ли оставят ещё один бесполезный шрам на мёртвом камне.       И Стася испугалась. Мужчина склонял к ней голову для поцелуя, для второго уже за этот чумовой денёк и заодно второго в жизни. Первый оказался таким далёким от глупых тайных девичьих грёз, что теперь, наверное, Стасе до самой смерти придётся съёживаться, вспоминая его. Нет, ей не верилось в то, что Бруно может быть груб и бесцеремонен как Гийом, он просто не способен на такое. Только не он! Однако страх, обретённый всего лишь около получаса назад, уже успел поселиться в ней, забился в самый дальний уголок души и начал отравлять её.       Мужчины большие и сильные. Особенно боксёры… От их огромных мощных тел веет чем-то парализующим, убивающим волю. Стася уже поняла, на своей шкуре изведала, что способна преодолеть этот инстинкт, но сейчас сопротивляться не хотелось. Хотелось верить в чудесное спасение. Да и поздно было метаться: поцелуй уже обрушился на неё и оказался… мягким, словно что-то забытое, прямиком из далёкого детства. Пришёлся он даже не в губы, а в щёку, и походил скорее на отцовский, но Стася тут же вся растворилась в нём. Презрев абсолютно все страхи и сомнения, она потянулась к губам мужчины и наконец поняла: этот метеорит прилетел к ней дарить жизнь, а не ранить. И Стася с жадностью принимала этот дар вселенной, всё смелее и теснее прижимаясь к Бруно, всё жарче ласкаясь к нему горячими щеками, всё отважнее идя на контакт.

***

      Даже в своей комнате, после ещё целых трёх часов дежурства Стася никак не могла прийти в себя. У неё кружилась голова и бешено колотилось сердце, норовя уйти в несовместимую с жизнью тахикардию. Над ней, окрылённая романтической чепухой, ворковала совершенно счастливая Лу: допытывалась, что да как, — а Стася односложно несла в ответ несусветную околесицу. Больше всего хотелось рассказать правду, но совесть не позволяла. Совесть и то, что между ней и Лу, какими бы разными они ни были, всё же успела возникнуть довольно крепкая дружба. Стася слишком хорошо относилась к соседке по комнате, чтоб пожелать ей узнать правду. И потому в основном молчала, рассказывая лишь о том, каким волшебным оказался их с Бруно первый поцелуй. Впрочем, Лу только того и надо было.       И даже когда Лу наконец отстала, ушла мечтательно ахать на свою койку, а потом и вовсе заснула, Стася долго ещё, очень долго не могла успокоиться. Приятный жар в теле и воздушная лёгкость в голове походили на опьянение, но были куда приятней. Бруно в её фантазиях вновь и вновь повторял свой ласковый, возрождающий к жизни поцелуй, и единственным, что по утру возвратило Стасю на грешную землю, была мысль о Гийоме, о том, что она не сможет спокойно наслаждаться счастьем с Бруно, пока не поговорит откровенно со своим вчерашним пациентом, с тем, кого, как ей казалось, она просто обязана спасти.