Господин Ким

— … ты таким образом ни с кем не сойдёшь не то, что в романтическом, но даже в дружеском плане. Серьёзно, прекращай вести себя, как тринадцатилетка, и решай проблемы через рот. Джунхёк нервно дёргает ногой, изучая ворсинки на чужом ковре: некоторые из них оказываются короче, некоторые — длиннее остальных, но есть в этом какой-то ассиметричный шарм. Смотрится, в целом, неплохо. Уж точно интереснее и занимательнее, чем лекция, которую решил устроить Ким Докча. — Ты так на каждого с кулаками будешь лезть, кто тебя бесит? Отношения с людьми — это трудно, Джунхёк-а. Тебя ещё много кто в жизни будет бесить или провоцировать, и, если не научишься держать себя в руках, рано или поздно загремишь в полицию или больницу. Оно тебе надо? Учись находить подход к людям и обрастать связями, даже если сначала они кажутся тебе бесполезными. Около двадцати минут назад Докча поймал его в общем коридоре, на входе в квартиру. Посмотрел на сбитые костяшки, засохшую под губой кровь, взлохмаченные волосы, цыкнул и спросил, точно ли тот хочет встретить Ю Миа, игравшую дома в приставку с друзьями, в таком виде. Джунхёк не хотел: не хотел ни тревожить сестру, ни оправдываться перед ней, ни выслушивать потом недовольства и нравоучения от Намгун Минён, которой Миа наверняка всё расскажет. Поэтому, когда Докча предложил помощь, Джунхёк согласился недолго думая. Отправил Миа сообщение, что задержится на учёбе, и проскользнул в квартиру напротив. Докча действительно помог: пустил в ванную умыться, усадил в гостиной, а потом притащил из кухни аптечку и обработал царапины и ссадины так, что они перестали неприятно печь — и даже покраснели не так сильно, как краснели всякий раз, когда Джунхёк сам заботился о последствиях драк. И всё бы хорошо — только без нотаций, нудных и бестолковых, обойтись не удалось. «Это что, любимая фишка всех, кому за тридцать пять? Привязались, как к тупому ребёнку. Я и без вас всё это прекрасно знаю.» — Если продолжишь так легко вестись на эмоции, то не видать тебе ни девушки, ни парня. Уж не знаю твоих предпочтений, — Докча хмыкает, прислонившись спиной к подоконнику, припадает губами к наполовину истлевшей сигарете и выпускает дым в сторону открытого окна. — И если ты думаешь что-то вроде: «Но с ней или с ним всё будет по-другому!», то нет. Ни хрена. С отношениями всё вообще ещё сложнее. Внутри закипает злость. Трепыхается под рёбрами, распаляется с каждым словом, поднимается выше, першит в горле и вырывается наконец громким и раздражённым: — Да сколько можно?! Хватит уже! Почему я вообще должен выслушивать советы по отношениям от почти сорокалетнего девственника, вроде вас?! Глаза у Докчи темнеют, но Джунхёк слишком возбуждён и нахохлен, чтобы заметить это. В висках стучит кровь, и он правда не понимает, какого чёрта Докча строит из себя знатока человеческих отношений: он никогда не был женат, у него нет постоянного партнёра и даже временных, на одну ночь, не бывает (о чём Джунхёк случайно — почти случайно — узнал от одной общительной пожилой дамы с их этажа). А характер у Ким Докчи — как у самого говнистого лиса, которого только можно отыскать в Корее. И он ещё будет учить Джунхёка, как ему нужно общаться? — А ну-ка повтори. Строгий, серьёзный тон обливает холодной водой — Джунхёк поджимает губы, но от своего не отступает: — Я сказал, что мне не нужны советы по отношениям от человека, который даже голой женщины — или вообще кого-нибудь — никогда не трогал. — Вот как. Докча тушит сигарету. Выпрямляется. И нависает сверху. Он немного ниже ростом, но в это мгновение маленьким себя ощущает именно Джунхёк. Пялится, застыв, словно мышь перед котом: если не двигаться, быть может, не заметит? Но Докча не просто замечает — ухмыляется так плотоядно и пакостно, что желудок сводит спазмом. А еще Докча смотрит. Сверху-вниз, своими нечитаемыми, бездонными глазами, которые кажутся еще более выразительными из-за вечных синяков и челки, отбрасывающей тень на его лицо. Таким взглядом не пристыживают взбалмошного, заносчивого соседа — им ставят на колени и раздвигают ноги. — Хочешь проверить? Джунхёк находится с ответом не сразу. Потому что не сразу слышит вопрос. Кажется, там было что-то на букву «х». — Что? — Свою потрясающую гипотезу. Хочешь её проверить? — Я не… — Или предпочитаешь брякнуть какой-то бред, а потом сделать вид, что ничего не было? Джунхёк молчит, наблюдает неотрывно за Докчой, который опускается в кресло напротив и упирается локтями в колени: шутит? хочет поддеть? или хочет поизмываться и заставить его вылететь из квартиры, прикрывая покрасневшие уши? Кончики ушей действительно горят, как будто Намгун Минён оттягала за них со всей своей недюжинной силой, но бежать Джунхёк не собирается: ему интересно, — до зуда под языком — серьезен ли сейчас Докча. Если нет, то он заставит этого престарелого засранца извиниться: и за свои непрошенные, дурацкие советы, и за идиотское предложение. Если же Докча не шутил, то… то… Что?.. — Так ты достаточно взрослый мальчик, чтобы отвечать за свои слова, Джунхёк-а? — Докча сцепляет пальцы — всё еще неприлично длинные, неприлично красивые — и посматривает исподлобья. Они сидят на одном уровне, но Джунхёк всё равно чувствует себя меньше. — А вы достаточно поехавший, чтобы предлагать мне такое, господин Ким? Джунхёк хмурится, во взгляде его — вызов и порох, но Докчу они не впечатляют. Тот только хмыкает и буднично ведет плечом — рубашка от этого движения слегка натягивается, обнажая края ключиц. — Я умею нести ответственность за то, что сказал. А что насчет тебя? Можешь, кстати, просто извиниться. «Простите, господин Ким, что я, неблагодарный гадёныш, оскорбил вас в вашем же доме» — этого будет вполне достаточно, — Докча усмехается: прекрасно понимает, что Джунхёк ни в жизнь подобное не скажет. Слишком гордый, слишком взвинченный, слишком упрямый. — А можешь сходить в душ, вернуться ко мне в комнату и усвоить урок на тему «Сначала думаем, потом говорим». Докча выглядит расслабленным, уверенным, — барханный кот, который никогда не упускает добычу, несмотря на безобидный вид — и Джунхёк никак не может понять, какого чёрта творится у того в голове. С самой первой встречи не может, если быть честным. Под копной тёмных волос таится что-то странное, за полуприкрытыми веками — иррационально привлекательное, настораживающее и почти лавкрафтовское, неспособное так просто уместиться в сознании. Джунхёка это бесит. И возбуждает одновременно. Докча ведь наверняка издевается. Подтрунивает, выводит, берёт «на слабо», убежденный, что Джунхёк не согласится и сбежит. Даст новый повод для ухмылок и напоминаний: «О, Джунхёк-а, помнишь, как ты побоялся ответить за свои слова? А говорил еще, что взрослый и состоявшийся человек. Но мальчишка есть мальчишка». Если он сейчас отступит, точно потеряет шанс выправиться и возмужать в глазах Ким Докчи, который то и дело смотрит на него с раздражающей снисходительностью. Если подыграет ему, то, возможно, сможет наконец выбить почву из-под этих длинных, обтянутых брюками ног: едва ли Докча действительно собирается его трахнуть — и на этом его можно подловить. Уложить на лопатки. — Где ванная и где выход, ты и так знаешь, — тот откидывается на спинку кресла и закидывает ногу на ногу — приподнимается край штанов, обнажается лодыжка, и Джунхёк чувствует себя флорентийским Лоренцо, безнадежно завороженным своей единственной музой. Это просто какой-то бред. Уму непостижимо. — Ну так что? Джунхёк отвечает не сразу. Выдерживает паузу, как будто взвешивает все «за» и «против», — не взвешивает на самом деле, потому что сравнивать там нечего — и переводит на Докчу тяжелый взгляд. — Где у вас лежат полотенца?

***

Вода не помогает. Ни холодная, ни горячая — ни стекающая по ложбинке позвоночника, ни опоясывающая ступни. Джунхёк переключает температуру: поджимает пальцы на ногах, когда спину обдает резкий холод, расслабляет плечи, когда на смену ему приходит тепло, — но внутри всё напрягается и сжимается с новой силой. Дышать трудно: не то от плотного влажного воздуха, не то от камня где-то за рёбрами. Джунхёку кажется, что сердце у него бьется в четырех местах сразу: в груди, в горле, в животе и в паху. Скручивается, тянет: в груди — беспокойно, в паху — горячо. Перед глазами — колючая (и сексуальная, чтоб ее) усмешка, взгляд сверху-вниз и неидеально выглаженная рубашка — член постепенно твердеет, и Джунхёк упирается лбом в стенку. Прохладный кафель немного остужает, разгоняет мысли, образы, а вместе с ними — и кровь. Не до конца, но достаточно, чтобы скулы перестало жечь так, будто под кожей накалились провода. Анализ ситуацию не спасает. Дело — объективно — дерьмо: девственник в свои двадцать два; не то шутка, не то серьезное приглашение в постель и ходячий фетиш — вот он, прямо за дверью, тридцатисемилетний ехидный ублюдок, в котором из здорового — только мешки под глазами. Дело — объективно — дерьмо, потому что именно этот ублюдок не выходит из головы Джунхёка каждую ночь. И каждый день. Не выходит с того самого момента, как они впервые встретились — столкнулись в общем коридоре во время переезда. Джунхёк помнит: ключи один за одним не подходили к замку, вслед за ними перебирались ругательства, пока не послышался запах табака, а за спиной не раздался голос, негромкий и почти не цепляющий: — Помочь? Джунхёк тогда не обернулся — только бросил короткое и хмурое: «Нет». Но незнакомец не отстал. Хмыкнул, ничуть не смущённый грубостью, подошёл ближе, окинул изучающим взором, который ощущался даже затылком, и спросил со смесью дружелюбия и насмешки: — Новый сосед? Давно въехал, малец? Джунхёк не выдержал, повернулся, собираясь послать любопытного мужика нахрен, но столкнулся один на один с глубокими, уставшими глазами — и пропал. На языке не осталось ничего, кроме сдавленного, обезоруженного: «Сегодня». Незнакомец улыбнулся — и Джунхёк подумал, что так, наверное, он и должен был чувствовать себя в подростковом возрасте, когда у одноклассников поголовно бушевали гормоны: растерянным, нервным, выброшенным в океан эмоций, которые никогда раньше не накрывали с такой силой — и никогда не были вызваны одним-единственным человеком. Что самое ужасное — встреченным буквально минуту назад. — Ким Докча, — мужчина убрал руки в карманы брюк, отчего на запястьях проступили сухожилия. — Но можешь звать меня просто «господин Ким». «Еще чего», — готов был огрызнуться Джунхёк, но обронил лишь что-то среднее между «угу» и «ого»: сердце подпрыгнуло до самого горла, перекрыло голосовые связки и отказывалось падать обратно. Его бы протолкнуть назад кулаком, но Докча всё еще смотрел — и Джунхёк впервые за всю свою жизнь был настолько сбит с толку: в голове была каша, в руках — сжатая связка ключей, больно впившихся в кожу. — А ты?.. Собственное имя пришлось еще вспомнить. — Ю Джунхёк. — Что ж, Джунхёк-а, если всё-таки нужна будет помощь, моя квартира прямо напротив. Не стесняйся. И в этом «не стесняйся» отчетливо слышалось: «Не будь таким сварливым и горделивым засранцем, руку помощи обычно принимают, а не откусывают». После этого Ким Докча ушел, а Джунхёк несколько минут бездумно пялился на дверь его квартиры. 5149. Дурацкое число, которое теперь бросалось Джунхёку в глаза всякий раз, когда он поднимался на этаж, выходил в общий коридор или открывал дверь, встречая курьеров. Докча не вылезал у него из головы, и Джунхёк всеми силами пытался себя отвлечь: учебой, стримами, тренировками, прогулками и играми с Мией. Помогало хреново. Вернее, не помогало вообще, потому что от Докчи было никуда не деться: они пересекались утром и вечером, чуть реже — днем. Не только дома, но и на улице, в магазине, в парке, куда они оба водили детей: Джунхёк — младшую сестру, Докча — приемных дочь и сына, которые приходились ему очень дальними родственниками и были никому, кроме него, не нужны. А когда Мия подружилась с Шин Ёсун и Ли Гильюнгом, всё стало совсем безнадежно: дети ходили друг к другу в гости, оставались с ночёвкой и были под присмотром то Джунхёка, то Докчи, если у кого-то из них не ладилось с няней (или если кому-то из них просто наскучивала спокойная и относительно тихая жизнь). Потому ни отвлечься, ни дистанцироваться не получалось, а после нескольких неудачных попыток переключиться на кого-то другого Джунхёк с содроганием понял: это не временное, оно не лечится и ему пиздец. Осознание пришло всего несколько дней назад — и вот он здесь. В чужой квартире, в чужом душе, сушит волосы чужим феном, обматывает бёдра чужим полотенцем и входит в чужую комнату. Докча сидит на кровати, закинув ногу на ногу, листает что-то в телефоне, поднимает голову — и губы его изгибаются в улыбке: так не улыбаются люди — так улыбаются демоны, склонившие праведников ко греху. Докча блефует. Точно блефует. Он не сделает этого, думает Джунхёк, когда замечает на постели смазку и презервативы. — Боюсь, Джунхёк-а, я не дотянусь до тебя отсюда. Он ведь не в край поехавший, думает Джунхёк и подходит ближе, — глаза Докчи на уровне полотенца, и он не стесняется провести цепким взглядом от пупка и ниже. Откровенно ниже. У меня сейчас снова встанет, думает Джунхёк и дышит осторожно, медленно, когда Докча кладет ладонь ему на бедро. Не пошло, не требовательно — так, как обычно касаются скульпторы куска еще не обработанного, но благородного мрамора. Докча хитро щурится, смотря снизу-вверх. — Это твоя последняя возможность сказать: «Сходите нахрен, господин Ким, я ухожу». — У меня всегда есть такая возможность. — Справедливо, — Докча даже не спорит — это не к добру. Он поддевает край полотенца, слегка оттягивая. — Не хочешь снять? Кажется, оно мешает. — Мне не мешает. — Но мешает мне, Джунхёк-а, — Докча улыбается, и в улыбке его столько искусственной сладости, что еще немного — и через нее просочится яд. — Или ты хочешь, чтобы я залез под него, как под юбку? Такое тебе значит нравится, да? Щеки вспыхивают — Джунхёк чертыхается и еле сдерживается, чтобы не отвернуться: даст слабину — и Докча подловит, чтобы затем сожрать с потрохами. — Сходите нахрен, господин Ким, — цедит сквозь зубы Джунхёк. — Я не буду единственным голым в этой комнате. В эту игру могут играть двое. Докча усмехается, почти смеётся, но руку не убирает — поднимается пальцами чуть выше, касаясь обнаженной кожи. Мышцы на животе Джунхёка напрягаются. — Ты ведь сам согласился проверить свою теорию. «Мне не нужны советы от человека, который никогда в жизни не трогал живую женщину», — твои слова, разве нет? А теперь ты хорохоришься и споришь, хотя я просто делаю то, что ты же и вынудил меня делать. — Я вынудил? — Джунхёк почти рычит, забывая и о смущении, и о том, что стоит полуобнаженным посреди чужой спальни. — Вы, блядь, серьёзно сейчас? — А кто? — Докча пожимает плечами. — Я предложил тебе помощь, хотел подбодрить парочкой советов, а ты меня обругал. У меня не было выбора. Этот ублюдок!.. — У тебя сейчас вена на виске лопнет, — Докча выглядит слишком спокойным и уверенным для человека, который блефует. Взгляд его немного смягчается, а большой палец ненавязчиво гладит выступающую косточку над кромкой полотенца. — Тогда хотя бы наклонись. Это для тебя не слишком невыполнимая просьба, м? Джунхёку по-хорошему плюнуть бы сейчас на всё: на свою уязвлённую гордость, на нарастающую тяжесть в паху и осознание, что это уже ни черта не игры, — плюнуть и уйти, но он не уходит. Наклоняется, не обрывая зрительного контакта. Чтобы почувствовать, как длинные пальцы ложатся ему на загривок. — Иди сюда, Джунхёк-а. Докча притягивает его, чтобы поцеловать. Выпрямляется сам, подаётся ближе — и Джунхёк замирает, словно секунду назад смотрел в глаза не мужчине — Медузе Горгоне. Губы у Докчи сухие и узкие, но Джунхёку нравится. Нравится, когда Докча позволяет раскрыть их чуть шире; нравится, когда их языки, влажные и горячие, сталкиваются друг с другом; нравится, когда Докча играючи прикусывает его нижнюю губу и, пользуясь замешательством, углубляет поцелуй. Голова кружится — и мысли кружатся вместе с ней. Докча откидывается назад, почти ложится на постель и утягивает Джунхёка за собой — тот падает следом, упирается коленом и ладонями в кровать, и Докча повисает на нем, обвивает шею руками, довольно ухмыляясь. Они целуются медленно, с оттяжкой, и Джунхёк рад бы усилить напор, но Докча не позволяет: пресекает любую попытку перетянуть инициативу, кусается, стоит только нарушить их неспешный ритм, и не даёт ни единого шанса для манёвра. Зависеть от другого — отвратительно, но прямо здесь, прямо сейчас и именно с этим человеком Джунхёк не злится: ему хорошо, — до покалывающих губ, до жара в животе, до необходимости себя коснуться — и это немного пугает. У Джунхёка сносит крышу, — наповал, от одних лишь поцелуев — и он не сопротивляется, когда Докча меняет их местами. Тянет за шею вниз, опрокидывает спиной на кровать и сам оказывается сверху. Докча разводит его ноги коленом, — полотенце держится на одном лишь честном слове — зачесывает назад волосы и едва ли подозревает, насколько сексуальным выглядит в этот момент. В нем всё, начиная от тёмных полос под глазами и заканчивая ярёмной впадиной, выглядит сексуально. Настолько, что Джунхёк забывает сделать вдох и чуть не давится воздухом, прямо как в их первую встречу. У него стоит. Стоит так крепко, что Джунхёк уже сам хочет сорвать это чёртово полотенце: грубая ткань неприятно трётся о головку, внизу жарко и немного влажно от предэякулята, а острое колено дразняще прижимается к внутренней стороне бёдер. Близко, но недостаточно, чтобы вжаться в возбужденный член и заставить Джунхёка кончить прямо на брюки. Докча опускает взгляд и улыбается по-змеиному. — Неплохой результат для почти сорокалетнего девственника, как думаешь? — Это, — Джунхёк тяжело дышит, с трудом подбирая слова: сердце у него стучит, как после марафона, — не ваша заслуга. — Правда? Ну, может, тогда твоих влажных фантазий обо мне? — Ещё чего. — Вот видишь, Джунхёк-а, ты опять меня вынуждаешь. Если никак не хочешь признавать свою неправоту, я просто обязан продолжить. Ты ведь не против? Джунхёк бормочет что-то неразборчивое, и Докча целует его в ключицу — ощущается клеймом, оставленным на коже. — Не понимаю. Что ты говоришь? — … отив. — Скажи, пожалуйста, громче. Я ведь не насильник какой, в самом деле. «Ну да, вы просто бесстыжий ёбаный извращенец», — хочет сказать Джунхёк, но огрызается, выпаливая: — Не против я, понятно?! Теперь слышите? Докча снова улыбается. — Теперь слышу. И развязывает узел. Распахивается полотенце, соскальзывает на постель — полностью обнажённый, Джунхёк наконец понимает, почему сам Докча не стал раздеваться: одежда — чёткая грань, отделяющего того, кто ведёт и владеет ситуацией. Смущает не нагота — смущает то, каким открытым и обезоруженным чувствует себя Джунхёк под пристальным, пожирающим взглядом. Зверь на прицеле посреди заснеженного поля. Чужие брюки и рубашка прижимаются к коже, Докча нависает сверху — будничный, одетый — и Джунхёк слишком остро ощущает, что почти ничего не может противопоставить ему в ответ: не может так же смутить или нагло скользнуть взором по оголённому телу, не может коснуться везде, где хочет, в то время как Докча — может. У Джунхёка как будто связаны руки, хотя никаких верёвок на них нет. Это раздражает — и заводит гораздо больше, чем должно. — Не волнуйся, — шепчет Докча, и шёпот его больше подходит искусителю, кольцами обвившему эдемское дерево. — Сегодня обойдёмся руками. Сегодня. А завтра?.. Но волнение Джунхёка почти не заботит. Вот Докча, склонившийся над ним, — заботит; его горячие ладони на бёдрах — заботят; собственный стояк, трущийся о плотную ткань на ширинке, — тоже заботит. А волнение? К нему Джунхёк привык за эти несколько грёбаных месяцев, потому что рядом с Докчой никогда не было спокойно. Шли дни, а сердце продолжало сходить с ума всякий раз, когда их взгляды пересекались, — и то, как щурятся глаза взрослого, уставшего лиса, Джунхёку теперь снится слишком уж часто. Докча подается ближе, прижимается губами к низу живота, очерчивает ими видимую лишь ему одному линию, — и смотрит исподлобья так, что хочется кончить прямо сейчас, аккурат ему на лицо. Испачкать в семени губы и подбородок, заставить приподняться, слизнуть… Но Джунхёк жмурится, откидывается на подушку и сжимает покрывало: он просто не выдержит, если продолжит пялиться. Докча поднимается выше, неспешно и размеренно, — дразнит, распаляет — оставляет влажные, тлеющие теплом следы то тут, то там: на подвздошной косточке, на прессе, чуть ближе к боку, на груди — без того напряжённые мышцы напрягаются еще сильнее, стоит только горячим губам приникнуть к коже. Там, где проходится язык, — мокро и прохладно; там, где касаются пальцы, — жарко и приятно. Джунхёку кажется, что и мурашки, и дыхание его следуют за этими пальцами: вверх по рёбрам, по ключицам, всё выше и выше, пока воздух не застревает в горле, мешая вдохнуть. А кровь, наоборот, — вся устремляется вниз. И это ужасно — ужасно — хорошо. В паху тянет нестерпимо — Джунхёк пытается коснуться себя, но Докча перехватывает его руку и вжимает обратно в постель. Для того, кто почти всё время либо работает, либо читает, в нём находится на удивление много сил. — Нельзя. Вкрадчиво, мягко — почти приказом. У Джунхёка голова идёт кругом и тяжелеют яйца. Это какое-то проклятье. Он смотрит раздражённо из-под полуприкрытых ресниц, и Докча, похоже, думает, что злится Джунхёк на него, хотя на самом деле злится он на самого себя: на своё тело, на свой разум — или то, что от него осталось — и свою реакцию. Потому что невыносимо. Потому что странно. Потому что возбуждение накатывает новой волной, скручивается в животе, и всё из-за того, как и что Докча говорит. Где касается. Где гладит. — Ты же не хочешь, чтобы всё закончилось так быстро? — он почти воркует, хотя ухмылка не сходит с его губ, и Джунхёк уверен: именно так воркуют демоны, сидя под сводами церковных колоколен. — Терпение, Джунхёк-а. От тебя требуется совсем немного. Немного. Ну да, конечно. Как будто это так просто — не имея никакого опыта, лежать обнажённым под мужчиной, который замкнул твои мысли на бесконечной гейской панике. Джунхёк снова впивается пальцами в покрывало, — как можно крепче, до побелевших костяшек, чтобы не тянуться к изнывающему, влажному члену — и Докча одобрительно кивает. Подаётся вперёд, наклоняется, целует в шею, и в поцелуе этом столько нежного, что впору заподозрить неладное. Докча усмехается, чувствуя чужую настороженность, опаляет дыханием кожу и трётся кончиком носа под линией скул. — Хороший мальчик. Хочется огрызнуться, оскалиться гневно, но новый, следующий за уже оставленным поцелуй сбивает весь настрой — Джунхёк сглатывает ругательства, сглатывает остатки гордости и запрокидывает голову. Докча жмётся губами к выступающей вене, к кадыку, к ямке ключиц; целует вдоль и поперёк, заставляя шумно и сбито дышать: ещё не стоны, но уже — не молчание. На каждый поцелуй Джунхёк отзывается напряжением и судорожным выдохом: чувствует, что что-то не так. И стоит ему расслабиться на мгновение, потерять бдительность, как зубы безжалостно сжимаются на шее, — Джунхёк шипит, вскидывается, но Докча наваливается сверху, придавливая его к кровати. Кусает снова, и снова, и снова, целует, зализывает, обводит языком темнеющие отметины — и начинает сначала. Это больно. И это приятно. Шея пульсирует, — каждым, блядь, сантиметром — под веками растекаются круги, а дыхание срывается на хрип. Джунхёк неосознанно трётся о чужое бедро, головка скользит по гладкому ремню, и это почти кожа к коже — не так хорошо, но лучше, чем ничего. На брюках проступают пятна. Докча цокает, хватает щеки Джунхёка большим и указательным пальцами и заставляет того посмотреть на себя. — Я ведь сказал: терпение. В третий раз повторять не буду, сразу отправлю домой. Ясно? Ответа он не получает: Джунхёк дёргает головой, вырываясь из хватки, отводит взгляд, сжимает челюсть, но больше не двигается. «Сукин сын». Докча принимает это как «да» и вновь улыбается — в уголках его глаз прорисовываются небольшие морщины. Он выпрямляется, устраиваясь удобнее меж разведённых ног, закатывает выше рукава рубашки — на предплечьях нечёткими молниями проступают вены, и Джунхёк хочет прочертить губами каждую из них: от начала до конца, прикусив затем у самого запястья. Но пока он может только наблюдать. Быть терпеливым, как ему и велели. Шуршит упаковка: Докча открывает презервативы, расправляет один и натягивает на пальцы. Это выглядит странно — Джунхёк уже собирается съязвить, спросить, точно ли «господин Ким» знает, как используют контрацептивы, но тот ловит его вопросительный взгляд и перебивает мысль: — Я обещал обойтись руками. Но не обещал, что обойдусь одной лишь дрочкой. Осознание происходящего простреливает так же резко, как тогда, в душе, — и Джунхёк понимает: хорошо, что он не успел ничего сказать. Иначе от комментариев в сторону его «неомраченного целомудрия», как посмеялся однажды Докча, узнав, что Джунхёк не смотрел ничего заковыристее «стерильного» порно, он не отмоется в ближайший месяц. Докча замечает его волнение, утяжелённое дыхание и кладёт ладонь ему на живот. Нервы, скопившиеся в желудке, замирают под чужим теплом. — Ну же, не напрягайся так, — Докча ухмыляется и трётся щекой о согнутое колено , чтобы потом поцеловать. Смотрит исподлобья своими тёмными, прищуренными глазами, как лис, притаившийся возле курятника. И от одних этих глаз, прикованных сейчас лишь к нему одному, Джунхёк готов кончить. — Тебе понравится. Он верит, но вслух не признаётся. Только бормочет, откровенно нарываясь: — Для этого вам придётся постараться. Докча усмехается — почти ласково. — Вот же засранец. Выдавливает смазку, и Джунхёк жалеет, что не может этого как следует разглядеть. Хотя понимает: будь у него такая возможность, вид длинных, незаконно сексуальных и влажных от смазки пальцев не выходил бы у него потом из головы добрых несколько недель. И тогда он точно поехал бы крышей. Если не уже. Потому что вот он: лежит разложенный в постели человека, который почти в два раза старше него, — человека с ужасным характером, без стыда, совести и моральных ориентиров — вслушивается в каждый шорох со стороны Докчи, дышит учащённо, царапая покрывало, и вздрагивает, когда между ягодиц становится мокро и прохладно. Докча не церемонится, — даже, блядь, не предупреждает! — надавливает сильнее и первым пальцем проскальзывает внутрь. Хватает замершего, раскрасневшегося Джунхёка за бедро и тянет на себя, насаживая глубже, — смазка хлюпает, стекает вниз, пачкает постельное белье и позволяет без труда добавить второй палец. Джунхёк чувствует их, чувствует мягкий латекс вокруг них, чувствует, как растягиваются стенки мышц, когда Докча разводит пальцы шире, — это странно, непривычно, смущающе до сиплости в горле, но невыносимо хорошо. Потому что это Докча. Потому что это его пальцы. И потому что это его голос, — расслабленный, довольный — звучащий сверху: — Как ощущения, Джунхёк-а? — Вы вообще… когда-нибудь затыкаетесь? — шипит тот, отворачивается и прячет лицо в сгибе локтя. — Только не с теми, кто мне нравится. — Тц. Не несите, — Джунхёк облизывает пересохшие губы и выдыхает сбито, громко, когда пальцы скользят туда-обратно, — всякий бред. Они ведь только вчера ругались из-за какой-то мелочи. Какое уж тут «нравится»? Докча просто хочет доказать ему, что он не прав, — вот и вся мотивация этого перезрелого ублюдка. А секс — так, сопутствующий бонус. — Не веришь мне? Жаль, — пожимает плечами Докча, поглаживая Джунхёка под коленкой. Щекотно. — Но кому не понравится такое зрелище, м? Ты так мило краснеешь и огрызаешься. Показываешь свои молочные клыки, а сам жадно сжимаешь мои пальцы. — Зат… книтесь. — А ещё ты был готов кончить только от поцелуев. Помнишь, как нетерпеливо тёрся об меня? Для девственника ты весьма настойчивый. Или это я тебе так сильно нравлюсь? Джунхёк подрывается на месте. Поднимается резво на локтях, тянется к вороту белой рубашки, не успев определиться: хочет он заткнуть этого болтливого мудака поцелуем или кулаком, но Докча ухмыляется — как-то поганенько, склизко — и сгибает фаланги. Удовольствие резким импульсом пробивает тело — Джунхёка едва не ломает напополам. Он резко выгибается, размыкает в беззвучном стоне губы, падает сначала на ослабевшие локти, а после — обратно на кровать. Бёдра дрожат, и Докча целует, прикусывает внутреннюю их сторону. Оставляет влажные следы и неглубокие отметины зубов. — Мой тебе совет: не бросайся на человека, чьи пальцы находятся в твоей заднице. Джунхёк хрипит: не то от злости, не то потому, что ему до одури хорошо. — По своему опыту знаете? — В отличие от тебя, — раздаётся снизу насмешливо, — я честен со своими желаниями. Так что, когда мне хорошо, я не пытаюсь, как склочная дворняга, цапнуть того, кто это «хорошо» для меня делает. Может, мне взяться за твоё воспитание? Но вместо этого Докча берётся за основание твёрдого, чувствительного члена, проводит по нему рукой — и всё, что хотел выпалить в ответ Джунхёк, превращается в обрывистый, приглушённый стон. Джунхёка трясет. Он запрокидывает голову, зажимает рот ладонью и вскидывается бёдрами вверх, толкаясь навстречу ласкам и вместе с тем — соскальзывая с пальцев. Между ягодиц всё ещё мокро, внутри теперь — пусто, и Джунхёк никогда не думал, что эта пустота будет ощущаться так противоестественно. Докча меняет руку, наклоняется к нему, ведёт кончиком носа от ключицы к изгибу плеча, жмётся губами к шее, к уже оставленным меткам, и вполголоса дразнит на самое ухо: — Тебе некого здесь стесняться, Джунхёк-а. Дети играют у тебя в приставку, звукоизоляция у меня отличная, а я хочу услышать, как ты не только ругаешься и споришь. Джунхёк ёрзает, сцепив зубы, но позволяет убрать ладонь, которой закрывался. Позволяет Докче вести, а себе — следовать его указаниям. — Умница. Просто перестань сдерживаться. И Джунхёк перестаёт. Стонет сорвано, изломанно, коротко, стискивает коленями бока Докчи, пока тот изводит его, дрочит медленно и не касаясь головки, подталкивает к оргазму, но не даёт кончить. Издевается, сволочь. Смотрит лукаво и жмурится, как лис, загнавший добычу не пропитания ради, но — игры. Докча подаётся вперед, целует (снова — крышесносно, влажно, с легкой горечью никотина), ведёт языком по сухим губам. Наслаждается откровенно, дразнит и ловит тихие полустоны, мурлыкая что-то неразборчивое себе под нос. — А теперь будь хорошим мальчиком и перевернись на живот. У Джунхёка вместо мыслей — хаос. Думать выходит плохо, в груди скребёт что-то, отдалённо напоминающее протест и принцип «Я никому не позволю мной командовать», но в паху сладко, погранично пульсирует, голос Докчи кажется дурманом, его пальцы — проклятьем и блаженством, и Джунхёк поднимается неуклюже, весь взмокший и горячий, переворачивается, проезжается головкой по покрывалу, не то стонет, не то всхлипывает, хочет лечь, но Докча не даёт. — Приподними бёдра. Грудь на кровать. Вот так, молодец. Немного шире ноги, — Докча вновь разводит их коленом, заставляя Джунхёка прогнуться в пояснице. Мурашки бегут по позвоночнику лишь от того, как шероховатые подушечки пальцев касаются спины и лопаток. — Оказывается, ты умеешь быть послушным. Потерпи ещё немного. Это всё из-за вас, думает Джунхёк, но молчит, — прозвучит ведь комплиментом — цепляется за края наволочки и замирает в постыдной позе, уткнувшись лицом в подушку и прижавшись грудью к постели. Щеки жжёт, горят кончики ушей, скулы, шея — пылает всё тело: от поцелуев, укусов, прикосновений; от смущения, возбуждения и осознания, которое остервенело бьётся в висках: Ким Докча трогает его. Хвалит. Трахает в своей спальне. Тот самый Ким Докча, — господин Ким — с которыми они цапаются по пустякам, встречаются каждый день в общем коридоре и обсуждают домашние задания детей. Тот самый господин Ким, который заставляет чувствовать себя растерянным подростком, впервые познавшим гормональные всплески, и крутится-крутится-крутится заевшей пластинкой в голове уже несколько месяцев. Тот самый господин Ким, которого иначе, как словом «пиздец», никак не охарактеризуешь. Снова хлюпает смазка — Джунхёк напрягается невольно, вздрагивает, но Докча ласково гладит его внизу живота и проталкивает сразу три пальца: мышцы поддаются охотнее, растягиваются под напором, и боли нет — есть только тянущая наполненность и жгущее желание, чтобы вновь стало хорошо. Джунхёк не замечает, как подаётся навстречу, насаживаясь глубже, — Докча за спиной воркует довольно, говорит что-то непонятное, — в ушах пульсирует кровь, и слов не разобрать — целует в ложбинку позвоночника и нащупывает простату. Сгибает пальцы, упираясь в нее подушечками, массирует — и Джунхёк вгрызается в подушку зубами, стонет громко, несдержанно и протяжно, как не стонал никогда даже наедине с собой. — Вау, Джунхёк-а, — Докча едва не присвистывает, и интонации его кажутся переслащенной патокой. — Спасибо за комплимент. Всё ещё не хочешь взять свои слова о почти сорокалетнем девственнике обратно? Ответить он намеренно не даёт: обхватывает свободной рукой истекающий смазкой член, двигает ей в унисон пальцам — и Джунхёк захлёбывается новым стоном. Приглушённым, судорожным и почти животным. Хорошо, блядь, боги, как же хорошо и жарко. — В следующий раз, — раздаётся с придыханием из-за плеча, и Докча прижимается к нему мокрым лбом, оставляя на коже очередной поцелуй, — оставлю тебя лежать на спине. Глушить такое — преступление. Бёдра мелко дрожат, скользят по покрывалу колени, и Докча подставляет собственную ногу как опору, чтобы Джунхёк не рухнул на кровать. Комната перед глазами идёт ходуном, стоны царапают иссушенное горло, а в мыслях набатом бьётся одно-единственное: «в следующий раз». — Ты так горячо подмахиваешь мне. Почти всё делаешь сам. Джунхёк не слушает: слышит слова, но не складывает их вместе. Только различает, что дыхание у самого Докчи тяжелое, голос — низкий, чуть хрипящий, а ещё чувствует его стояк, прижимающийся сзади. И пальцы. Эти чёртовы умелые пальцы: в заднице и на члене. Они двигаются почти в такт, и Джунхёк уже не чувствует ничего, кроме тупого, пульсирующего наслаждения и потребности кончить. — Умница. Такой послушный и старательный. Он никогда не возбуждался от похвалы, но прямо сейчас, когда она мёдом льётся из уст Докчи, у Джунхёка волосы на загривки встают дыбом, а в животе скручивается и без того тугой узел. Джунхёк стонет от очередного «хороший мальчик», едва не скулит в подушку, пачкает её слюной, покрывало — капающим с члена предэякулятом, и яростно толкается в чужую влажную руку. Кровать скрипит — Докча позади шелестит что-то на своём змеином. Ещё немного. Ещё чуть-чуть. — Ты молодец, Джунхёк-а, — Докча перекатывает его имя, как бусину на языке. Утыкается носом в спину, ведёт вниз, дрочит быстрее, нажимистее и кусает куда-то в поясницу. — Теперь можешь кончить. Укус или разрешение — Джунхёк не знает, — и не хочет знать — что именно становится последней каплей, когда его прошибает волна удовольствия: резко, насквозь, прокатившись от паха до горла, ступней и сухожилий на запястьях. Джунхёк выгибается, замирает, забывает, как дышать, и цепляется дрожащими пальцами за несчастную, истерзанную наволочку, пока кончает обильно и вязко: на ладонь Докчи и на постель. Выдыхает судорожно, едва не закашливается, когда воздух дерёт замершие лёгкие, и валится на бок, пытаясь привести в порядок всё: мысли, чувства, дыхание и бешено колотящее сердце. Выходит хреново: остатки оргазма скользят по телу, жалят, заставляя вздрагивать, и ощущаются горячими руками по всему телу. Сил хватает лишь на то, чтобы перевернуться на спину и закрыть глаза локтем: лампа на потолке слепит, как приклеенное солнце. — Всё равно собирался стирать, — бормочет откуда-то сбоку Докча, вытирая испачканную ладонь о покрывало. А после одобряюще похлопывает Джунхёка по бедру. — Тебе тоже не помешает помыться перед тем, как идти домой, малец. Джунхёк только согласно и устало мычит: разговаривать — последнее, что сейчас хочется. — Ладно, лежи. Сейчас принесу воды. Докча поднимается, но не уходит: смотрит сверху вниз, скользит взглядом от кадыка до вздымающейся груди, вслушивается в тяжелые, шумные вдохи — и тянется, чтобы потрепать Джунхёка по взъерошенным волосам. Тот вздрагивает и поворачивается в его сторону, убирая руку от лица. Сам не знает, что хочет увидеть в лисьих глазах. Может быть, что-то тёплое и совсем бесхитростное. Но лампа всё ещё слепит — и Джунхёк разглядывает лишь привычную полуулыбку-полуусмешку. — Неплохо продержался, кстати. Иногда ты можешь быть вполне милым, Джунхёк-а, если не ведёшь себя, как последний засранец. Думаю, теперь вопрос о моих советах и навыках закрыт, м? Джунхёк молчит раздражённо и закрывается обратно. А Докча перед уходом подхватывает с тумбочки пульт и понижает яркость света.

***

Зайдя на кухню, Докча первым делом выкидывает презерватив. Моет руки, упирается ладонями в подоконник и смотрит сквозь стекло на вяло текущий в пробках город. Огоньки по ту сторону ползут медленно, нервно, и Докча приоткрывает окно, впуская в комнату свежий воздух и уличный шум. Влажная от пота рубашка неприятно липнет к телу и выглядит, наверное, не лучше, чем пахнет — отправится в стирку следующей же партией после постельного белья. Докча опускает взгляд и устало потирает переносицу: пока Джунхёк будет принимать душ, нужно будет разобраться со своей «насущной проблемой». Твёрдой, ноющей и болезненно-тесно упирающейся в ширинку брюк. Докча усмехается как-то невесело: кто бы мог подумать, что всё так обернётся. Что на взбалмошного молодого соседа у него встанет так крепко, как не вставало ни на кого в последние лет десять. Докча наливает воду из фильтра и зажимает зубами сигарету. Пальцы слегка дрожат, пока ищут на столе зажигалку. Блядство.