Господин Ким

Джунхёк подпирает щёку кулаком и задумчиво, безнадёжно смотрит на чистый лист перед собой. Барабанит пальцами по столу, надеясь, что монотонный ритм успокоит, сведёт разбросанные мысли к единой точке и поможет родить хоть пару строк, но рождает он только раздражение: на листе — ничего, и в голове сейчас тоже — такое же громоздкое, почти ощутимо увесистое ничего. Со сжатым эссе Джунхёк сражается последние минут сорок. Он мог в одиночку пройти в игре сложнейшее подземелье, рассчитанное минимум на четверых игроков, мог без проблем справиться с нагромождением цифр и букв в физической формуле или с закрытыми глазами приготовить любое блюдо из их толстенной книги рецептов, но слова?.. Вязкие и топкие, как болото, они липнут к языку, к внутренней стороне черепа, скребутся где-то под кожей, у самого кадыка, и кажется, что их много, что их хватит, чтобы исписать лист от и до, — но всякий раз, когда Джунхёк пытается ухватить хоть одно из них, они разбегаются и продолжают назойливо зудеть то тут, то там. Их много, но никогда — достаточно, чтобы сложиться во что-то осмысленное. «Запишите первое, что пришло вам на ум. Даже если это какая-то глупость, которая не относится к теме. Вы всегда можете её потом стереть или справить, самое главное — побороть страх перед чистым листом», — кажется, именно так советовала им преподавательница на прошлом занятии, раздавая темы для эссе. Бумаги Джунхёк не боится: ни чистой, ни грязной, ни даже в виде квитанции за коммунальные услуги — и всё же выводит ручкой ёмкое, похожее на крик души: «Нахрена я записался на курс зарубежной литературы?». Хороший вопрос. Своевременный. У Джунхёка даже есть на него ответ: чтобы расширить кругозор, познакомиться с чужой культурой и образом мысли, открыть для себя что-то новое и найти интересных писателей. Да, такой ответ звучит осознанно, зрело, с ответственным подходом к делу. И почти честно. Джунхёка устраивает эта версия, и о другой он думать не хочет, потому что может быть, — может быть! — Ким Докча к ней как-то причастен. Немного. Самую малость. Может быть, — всё ещё «может быть»! — в начале учебного года Джунхёк случайно узнал, что Докча — востребованный редактор, который души не чает в своих приёмных детях и книгах. И именно тогда Джунхёк спонтанно, буквально в последний день перед формированием групп, решил записаться на курс зарубежной литературы. Чтобы сблизиться. В смысле, с самой литературой — сблизиться с ней и с культурами других стран. Чтобы найти точки соприкосновения между... Между разными формами искусства. И поддерживать разговор на всевозможные темы — с кем угодно, совсем необязательно с Докчой, который выходит вечерами покурить за угол дома или сидит на лавочке в парке, пока гуляет с детьми... И улыбается им всегда так мягко и спокойно, что в сердце что-то коротит: то ли влюблённость, дурная и внезапная, то ли давление. Джунхёк вздыхает, опустив голову, ерошит волосы на затылке: с самообманом пора бы заканчивать, — не дурак ведь, в самом деле — но это трудно — признаться, что кто-то нравится тебе до мурашек на загривке. Особенно, если этот «кто-то» — твой сосед из квартиры напротив: бессовестный, бесстыжий, подтрунивающий и смущающий одной своей по-лисьему наглой, лукавой ухмылкой. А ещё — взрослый, уставший, с вредной привычкой и ворохом демонов в голове: непознанных, неизученных и неописанных ни одной в мире религией. Джунхёк уверен: вылези они в один день наружу — и небеса развернутся, а божества покинут свои храмы, просто чтобы посочувствовать человечеству. Джунхёка эти демоны не пугают — бесят порой, что правда, то правда, но жить с ними можно. И притереться к ним — тоже можно. А ещё, кажется, — заполучить их расположение. Иначе полторы недели назад он не оказался бы в чужой спальне, не лежал бы в чужой постели, уткнувшись носом в подушку, и не хватался бы судорожно за покрывало, пока Докча трахал его пальцами и трогал-трогал-трогал… Кончики ушей вспыхивают, в штанах становится неудобно — Джунхёк ругается вполголоса, одёргивает себя и едва не проделывает дырку в бумаге, вдавив в неё ручку. Воспоминания не покидают его, дразнят, преследуют, — каждый блядский день: утром, днём и вечером — и узнать бы у Докчи, была ли это разовая акция или он всё же не такой засранец, каким хочет казаться, но спрашивать его в лоб как-то… странно. Неправильно. Поспешно. Гордость протестует — и Джунхёк с ней согласен. Надо как-то по-другому. Хлопает входная дверь, в коридоре слышатся возня и голоса наперебой — Джунхёк едва успевает повернуться, как в комнату влетает Миа, запрыгивая на него с разбега. — Оппа! Я дома! — Привет, — Джунхёк ловит её и улыбается, когда она смыкает руки у него на шее. — Как занятия? Как доехали? Миа — как есть: в уличных кроссовках и сползшей с плеч куртке — болтает в воздухе ногами, висит соскучившейся обезьянкой и отпускать Джунхёка не спешит — тянет задумчиво, запрокинув голову: — Ну-у-у, занятия были скучными. Мы повторяли всё то же самое, что проходили в прошлый раз, а я ещё в прошлый раз всё поняла! Но зато Ёсун научила меня делать крабов из бумаги. У меня ими весь портфель забит, я тебе потом покажу. Из гостиной доносится воинственный и гордый крик Шин Ёсун: — Армия крабов! — Армия крабов! — поддерживает её Миа во весь голос, и Джунхёку кажется, что у него сейчас лопнет барабанная перепонка. — Но у нас закончилась цветная бумага. Оппа, купим завтра ещё? — Купим. Но сначала — мыть руки и переодеваться. Миа мычит, недовольно и лениво, раскачивается из стороны в сторону и всё ещё цепко держится за Джунхёка. По загривку снова бегут мурашки: не то от её прохладных ладоней, не то из-за стройной фигуры Докчи, который неторопливо маячит в коридоре, развешивая вывернутые кое-как куртки и расставляя скинутую детьми обувь. — Здрасьте, — в дверном проёме появляется растрёпанная макушка Ли Гильюнга. Здоровается он только потому, что где-то позади мелькает Докча: пацан этот, мелкий и наглый, то ли строит из себя крутого, то ли ревнует со всей детской серьёзностью. Смотрит надменно, оценивающе, неодобрительно, хотя вихрами своими с трудом дотягивается Джунхёку до груди. — Мы к вам в приставку поиграть. За спиной, словно призрак из фильма ужасов, возникает Докча — и Ли Гильюнг шипит, едва не стрекочет, как разозлённое насекомое, когда ему предупреждающе ерошат волосы. — Что я говорил насчёт вежливости, м? — Да ладно тебе, аджосси! Хён всегда разрешает нам играть! Зачем постоянно спрашивать разрешения? — Ли Гильюнг. Я серьёзно. Тот взбрыкивается, надувает щёки, — на зависть любой жабе — но понимает: с кем у него спорить точно не выйдет, так это с Докчой. Ли Гильюнг скрещивает руки на груди, хорохорится, наклоняет голову, когда его снова лохматят, и бормочет: — Хён, можно мы поиграем у вас в приставку вместе с Миа? Джунхёк молчит, переводит взгляд на сестру — та, хихикая, кивает — и кивает вслед за ней. — Можно. — Миа сказала, — продолжает Гильюнг вместо «спасибо», — что вы опять побили свой рекорд в «MarioKart». — Да, позавчера. — Это всё потому, что вы испугались, что я почти подобрался к вам, да? — Ты тут ни при чём. Единственный, с кем я действительно соревнуюсь, — это я сам, — пожимает плечами Джунхёк: ещё немного — и у мальчишки пар из ушей повалит. Неудивительно: за несколько месяц Гильюнг так и не смог по-настоящему приблизиться ни к одному из рекордов Джунхёка — а тот всё продолжал ставить новые. Не в укор и не в насмешку — он просто становился лучше, а значит и цифры должны были быть выше. В конце концов, он про-геймер и стример: удерживать первенство, не уступая никому, кроме себя самого, — это его работа. И дело геймерской — возможно, не только — гордости. Хотя, судя по тому, как Докча выразительно закатывает глаза, понимают эту простую истину только сам Джунхёк и Ли Гильюнг. К чести этого паршивца, все вызовы — даже заведомо проигрышные — он принимает с достоинством и похвальным упрямством. Может, в будущем из него выйдет толк. Они молча смотрят друг на друга, как смотрят обычно непримиримые соперники, — вот только Джунхёк его соперником не считает. Мал ещё. И нахален. Вечно ерепенится, когда Джунхёк остается с ними за няньку, несёт какие-то глупости («Я знаю, что у вас на уме! Вы не достойны аджосси!» — это что вообще за бред?) и треплет ему нервы. Шин Ёсун от своего братца тоже обычно не отстаёт, но на рожон сломя голову не лезет, наблюдает издалека, как хищник, — и нападает в самый неожиданный момент. Докча не их биологический отец, и всё же — чертят он воспитал себе под стать. — Я всё равно вас уделаю, — цедит Гильюнг. — Ясно? — Попробуй. В разговор вмешивается Докча: — Ты руки помыл? Джунхёк поднимает на него вопросительный взгляд — Докча отмахивается, мол, это я не тебе. Джунхёк фыркает, отворачиваясь: почему он вообще среагировал? Потому что Докча заговорил тем же тоном, которым читал ему нотации полторы недели назад? Те самые, которые вылились потом в сперму на покрывале и самый крышесносный в жизни оргазм? Гильюнг мнётся. — Ещё нет. — Тогда бегом в ванную. И прихвати с собой Шин Ёсун, я уже слышу, как она шарится в вазе с конфетами. — Я ей разрешила, — перебивает его Миа. Она отпускает наконец шею Джунхёка и спрыгивает на пол. — Пусть берёт, сколько хочет! — Я не сомневаюсь, что она не стала бы брать чужое без разрешения, — качает головой Докча, — но микробам без разницы, чьи это конфеты. Они сидят у тебя на руках и выжидают подходящего момента, чтобы забраться в твой организм и захватить его. Миа сначала с подозрением смотрит на Докчу, потом — на свои ладони и никаких коварных микробов, конечно же, не видит. Из подозрительного на её руках только едва заметный шрам около мизинца: поранилась давным-давно на детской площадке. — Размечтались, — Миа хмурится, и по глазам Докчи видно, как сильно он хочет сказать, что брат с сестрой в сердитости своей — одно лицо. — Я сейчас пойду и утоплю их. — Если бы я только познакомился с тобой, Миа, я бы подумал, что ослышался. — Что, сейчас уже привыкли? — встревает Джунхёк: нрав своей сестры он прекрасно знает — к нему даже в школе до сих пор привыкнуть не могут. — Или вам просто кажется? — Сейчас, — елейно улыбается Докча, — я хорошо знаком с её старшим братом и знаю, откуда ноги растут. Кстати, предложение о твоём воспитании, Джунхёк-а, всё ещё в силе. — Оппа, о чём это он? — Да, аджосси, о чём это ты? — Ни о чём, — тут же отрезает Джунхёк, раздражённо посматривая на Докчу исподлобья. Тот только ухмыляется в нахально лисьей манере: дай волю — ещё и оближется, наслаждаясь тем, что может безнаказанно дразнить и пакостить. — Ему просто солнцем голову напекло. — Но сегодня тучи, — тыкает Миа пальцем в окно. — Ему пожизненно напекло ещё в детстве. — Грубо. Очень грубо, Джунхёк-а, — Докча усмехается — не похоже, что он уязвлён: недовольные люди не щурятся так лукаво и двусмысленно. И от взгляда их не сводит в нервном спазме живот. — Какой только пример подаёшь своей сестре, м? Воспитанием, конечно, никогда не поздно заняться, но тут тяжёлый случай. Докча выглядит расслабленным и спокойным, говорит как обычно, держится как обычно и вряд ли вкладывает в слово «воспитание» нечто большее, чем колкости, — а у Джунхёка в голове мир переворачивается. Встряхивается и уходит из-под ног от одной только мысли, как именно Докча мог бы «заняться его воспитанием». И как в обращение «господин Ким» могло бы вкрасться нечто иное, куда более личное и… подвластное. Джунхёк сжимает челюсть: о чём он вообще думает? Хватит. Стоп. Нельзя. Это уже слишком. Нужно держать себя в руках. Сосредоточиться на чём-то другом. Перестань. Перестань. Перестань. Мысли походят на сигнал бедствия, отрывистый и неровный, и первой на него откликается Миа: — Эй, аджосси, — она поворачивается к Докче. — Кажется, оппа хочет вас убить. — Он всегда хочет кого-нибудь убить. И это не очень-то вежливо. Знаю, дурной пример заразителен, но не подражай во всём своему брату, хорошо? — Оппа у меня самый крутой! А вы не выпендривайтесь, — Миа фыркает, скрещивая руки на груди. — Я знаю, чем вы с ним занимаетесь! Джунхёк, кажется, перестаёт дышать. Гильюнг настораживается, в любопытстве делая шаг вперёд. У Докчи дёргаются уголки губ, но ничего, кроме них, больше не выдаёт его волнения. Он присаживается на корточки перед Миа, склоняет голову набок и улыбается так легко и непринуждённо, что никто бы не заподозрил неладное. — Правда? И чем же мы занимаемся? — Вы покрываете моего брата! — выпаливает Миа — и даже Джунхёк удивлённо вскидывает брови. Докча смотрит на него мельком — в глазах его читается: «Ты что, включаешь сестре криминальную хронику?». Но Джунхёк не включает. А Миа недоумённые взоры в её сторону попросту игнорирует, продолжая: — Думаете, я глупая? Я знаю, что оппа подрался с кем-то на позапрошлой неделе, а вы ему помогли спрятать раны! Вы! Вы оба в сговоре! Не стыдно обманывать ребёнка? — Простите, маленькая госпожа следователь, — Докча поднимает руки: жест этот не то примирительный, не то сдающий с поличным, — мы не собирались вас обманывать. Это недоразумение. — Все вы так говорите. — «Все» — это кто? — Взрослые, — Миа закатывает глаза, словно разжёвывает бестолковому самую очевидную вещь на свете. — И преступники. Особенно взрослые преступники. Я в фильмах видела и в книгах читала. «Я не я, и вина не моя». Как-то это называется, вроде… Состояние эф… ам… аль-дэнтэ? — Аффекта? — подсказывает Докча. — Да! Его самого. «Состояние аль-дэнтэ, — думает Джунхёк, — это у меня сейчас после сраной домашки». Судя по утомлённому — чуть более, чем обычно — лицу Докчи, он после возни с тремя детьми чувствует себя примерно так же. И хотя усталость, кажется, давно въелась во всё его существо, дети умели раздвинуть её грани дальше, чем можно было себе представить. — А ты что скажешь в своё оправдание, оппа? — Миа разворачивается, и вместе с ней к Джунхёку поворачиваются все остальные. Она глядит снизу-вверх, пристально и требовательно, задирает голову, хмурится очаровательно — и Джунхёку не остаётся ничего другого, кроме как поправить один из её растрепавшихся хвостиков. И сказать правду: — Я не хотел, чтобы ты волновалась. Волноваться за близких не стыдно, и Гильюнг, уже собравшийся отыграться какой-нибудь колкостью, тут же осаждается молчаливым взглядом со стороны Докчи. В нём нет ни угрозы, ни строгости — есть только напоминание о том, что значит семья и забота о ней. Миа молчит, а после сообщает великодушно: — Ладно. Ты прощён. — Оправдан, — громко шепчет Докча, за что получает от Миа тычок локтем в плечо. — А с вами, аджосси, я потом поговорю! Не отвертитесь! — О, так значит, я теперь главный обвиняемый? И на каком основании, госпожа следователь? Подстрекательство? Сокрытие улик? Или, может, отказ от сотрудничества со следствием? — А вы отказываетесь? — Ни в коем случае. Просто перебираю варианты, почему мог попасть в вашу немилость. — Может, пойдём уже? — нетерпеливо ворчит Гильюнг, шаркая ногой по полу. — Ёсун сейчас все самые вкусные конфеты себе заберёт! И мой счастливый джойстик! — Сначала руки, — напоминает Докча. — Помню я. Гильюнг разворачивается, не дожидаясь Миа, убегает в сторону ванной, но в последний момент выглядывает из дверного проёма: — Когда я побью ваш рекорд, хён, вы ещё будете умолять меня научить вас играть! Джунхёк пожимает плечами. — Поговорим, когда будешь рассчитывать на собственный скилл, а не на «счастливый джойстик». Гильюнг теряется, молча показывает язык и скрывается в коридоре. Докча выпрямляется, пряча руки в карманы. — Ты серьёзно собрался соревноваться с ребёнком? — Не все в мире будут ему поддаваться только потому, что он ребёнок. Он вырастет, а принимать поражения так и не научится. И сейчас у него есть мотивация становиться лучше. — Скорее мотивация играть сутки на пролёт. Просто признайся, что ты не можешь допустить мысль, что кто-то в играх будет лучше тебя. — Потому что пока нет никого лучше меня. Докча обречённо вздыхает, и во вздохе этом можно уловить ясное: «Я не подписывался быть отцом четверых детей. Особенно если один из них выглядит как здоровый конь». — Оппа, ты не переживай, — Миа дёргает Джунхёка за рукав футболки, заставляя того наклониться, и шепчет тихо-тихо: — Я видела, как Гильюнг смотрит твои соревнования. И стримы твои он тоже смотрит. Просто не признаётся. Из гостиной раздаётся голос Шин Ёсун: — Миа! Ты идёшь? Мы уже приставку включили! — Точно, сегодня моя очередь первой выбирать игру, — бормочет Миа, милостиво решая перенести свой расспрос-допрос на другой раз. — Но я с вами ещё не закончила, аджосси. И я буду за вами следить! — Как скажете, маленькая госпожа следователь. Миа убегает — Джунхёк хмурится, оставшись с Докчой наедине. — Не надо ей подыгрывать. — Это просто период, расслабься, Джунхёк-а, — усмехается Докча, подходя ближе. От него веет прохладным весенним воздухом, пригретой на солнце рубашкой и бессменным одеколоном, название которого Джунхёк запомнил быстрее, чем имена своих товарищей по команде. — Гильюнг раньше с ума сходил по динозаврам, а сейчас переключился на насекомых. А Ёсун сначала увлекалась лошадьми, почти все полки у себя в комнате заставила их фигурками, теперь вот обожает факты о животных, энциклопедии у себя собирает. Так что рано или поздно у Миа либо пройдёт интерес ко всей этой криминально-детективной теме, либо хотя бы поутихнет. Мы детей в их безумных интересах можем только поддерживать. Джунхёк шумно выдыхает и устало проводит ладонью по волосам: он правда старается быть лучшим — братом, родителем, другом — для Миа. Читает книги по воспитанию, смотрит лекции психологов, слушает подкасты — но он до сих пор не уверен, что всё делает правильно. Что с детьми вообще существует какое-то одно-единственное «правильно», подходящее ко всем. Джунхёк просто хочет для сестры счастливого и спокойного детства, которого не было у него самого. Он знает, каково это — долгое время полагаться только на самого себя, отводить взгляд всякий раз, когда на улице встречаются дети, окружённые семьёй, и потому в одном он уверен наверняка: он сделает всё, чтобы Миа никогда не почувствовала чего-то подобного. Даже если придётся тысячу раз ошибиться. — М? Что это у тебя тут? Докча кивает в сторону письменного стола, и Джунхёк, обернувшись к стопке учебников, тетрадей и открытому ноутбуку, отзывается без особого энтузиазма: — Домашняя работа. — О? Так ты всё-таки прилежный студент. — А думали иначе? — С твоим характером кто не подумал бы иначе? Джунхёку разозлиться бы, сказать что-нибудь едкое, но сил хватает лишь на лёгкое раздражение — он отмахивается и разворачивается в кресле обратно к столу. Едва начатое — фразой, которая к теме вообще-то не имела никакого отношения — эссе лежит всё там же, и в голове от него пусто до сих пор — всё так же. Докча оказывается прямо позади и заглядывает через плечо. Наклоняется, упирается обеими руками в стол, едва не наваливаясь грудью на спину, — Джунхёк пригибается, хватается до побелевших костяшек за какую-то тетрадку с лекциями, лишь бы не выдать своего волнения. Запах одеколона становится чётче, жар, исходящий от Докчи, ощущается даже сквозь футболку — и Джунхёк чувствует себя зверем, попавшим в ловушку. Только вместо железных прутьев у него — клетка из чужих рук. Непрочная, ломкая, стоит захотеть — и можно вырваться без особых усилий. Но Джунхёк не хочет. Из желаний у него сейчас лишь одно — чтобы Докча не заметил горящие кончики ушей и покрасневшую шею. — Знаешь, люблю старательных учеников, — мурлычет тот себе под нос, разглядывая учебные материалы. — Ты молодец, Джунхёк-а. Столько всего успеваешь. Это просто похвала. Обычная, даже не самая витиеватая. Джунхёк давно привык к ней: он слышит её на тренировках, в университете, на международных соревнованиях — и только от Докчи она всегда звучит так, что откликается в груди тарахтящим теплом, спускается мурашками вдоль позвоночника и оседает внизу живота приятной тяжестью. «Хороший мальчик». «Умница». «Такой послушный и старательный». Блядь. Вот именно этих воспоминаний сейчас и не хватало. Джунхёк делает глубокий вдох, чтобы успокоиться, и упускает тот момент, когда длинные пальцы ласково ерошат ему волосы. Он замирает, не взбрыкивается даже — оборачивается, тут же сталкиваясь со взглядом Докчи. Их лица близко — слишком близко — друг к другу. Чуть податься вперёд — и можно поцеловать. Сердце колотится о грудную клетку, и стук этот эхом отдаётся в ушах. — Но не забывай отдыхать, договорились? А то выгоришь, — хмыкает Докча и, поправив растрёпанные им же пряди, убирает руку. — Или заболеешь. Джунхёк кивает — рассеяннее, чем хотелось бы — и всеми силами старается не закрыть глаза: хочется сосредоточиться на фантомных касаниях, оставшихся на макушке, а не на домашнем задании, которым он и так занимается последние несколько часов. А ещё это дурацкое эссе… Стоит подумать о нём, как Докча ловко подцепляет листок бумаги и отодвигает к краю стола, чтобы прочитать вслух: — «Нахрена я записался на курс зарубежной литературы»? Мило. Это что-то из разряда «отправь сигнал во Вселенную, и она даст тебе ответ»? — Это должно было быть эссе. — Ну, я знал, конечно, что преподаватели активно ищут подход к новому поколению студентов и стараются быть прогрессивными, но такие темы — это уже как-то слишком. — Это не тема, — цедит Джунхёк недовольно: подколки ему в такой ситуации вообще без надобности. — Попытка расписаться. — Отчаянная, как я вижу. А нормальная тема какая? — «Бранд» Генрика Ибсена. Нужно написать впечатления от прочитанного. — М-м-м. И как впечатления? — Не знаю, — Джунхёк утомлённо потирает висок, отвечая неожиданно честно. Врать и делать вид, что всё под контролем, смысла нет: Докча уже видел эту неудачную попытку в эссе, больше похожую на крик в пустоту. — Я как будто понимаю и не понимаю, о чём эта пьеса. — Не ты первый, не ты последний, — смеётся Докча, вытягивая из стопки книг на столе одну — тонкую, со знакомым названием на корешке. — Ибсен сам писал, что «Бранда» не так поняли. Джунхёк поднимает глаза, вслушивается внимательно — Докча, заметив интерес к своим словам, перелистывает пару страниц и продолжает: — Его начали трактовать как религиозную драму, а это в планы Ибсена не входило. Он просто бесился, что Норвегия никак не вмешивалась в войну между Данией и Пруссией, вот и решил написать «Бранда», чтобы уколоть современников за безразличие и пассивность. Но что-то пошло не так. Бранду в итоге начали приписывать какую-то великую миссию, спасение мира, хотя как раз с миром он и боролся. И если глобально читатель не понял, что ты хотел сказать своей пьесой, встаёт вопрос: это читатель — дурак или автор не смог правильно донести свою мысль? Докча захлопывает книгу и возвращает на место — Джунхёк задерживает взгляд на чужих кончиках пальцев, постучавшим по обложке, чуть дольше, чем нужно. — Ладно, Джунхёк-а, quid pro quo. Я дал тебе парочку мыслей на подумать, а ты ответь мне вопрос: так зачем ты записался на курс зарубежной литературы? — Вам есть до этого дело? — Мне правда интересно. Не зря же ты посвятил этому целое предложение в своём эссе. Не могу пройти мимо такого выразительного вопроса. «Да вам просто заняться нечем». Джунхёк цыкает и отчеканивает, как по бумажке: — Хотел расширить кругозор и познакомиться с чужой культурой. — Угу-м. Вот как? — задумчиво кивает Докча, но по улыбке его, лёгкой и лукавой, прекрасно видно: верит он в эти слова едва ли. — Хороший ответ. Почти честный. Взволнованные, эмоциональные крики за стеной обрывают разговор — и Джунхёк впервые рад тому, что дети, собравшись втроём, тихо играть не умеют. Может, это и помешает ему сосредоточиться, но зато отвадит Докчу со странными расспросами: чего доброго, тот окольными путями подберётся к тому, о чём знать не должен. Джунхёк закрывает тетради, убирает лист бумаги, служивший черновиком, и на вопросительный взгляд Докчи кивает в сторону гостиной, из которой раздаются детские возгласы. — Они мне всё равно сейчас не дадут ничего написать. — Можешь пойти ко мне. Это не должно звучать как приглашение в капкан — оно и не звучит, но Джунхёк пытается читать между строк: по глазам, в которых из честного — только усталость, по лисьей усмешке и выражению лица в целом. Но Докча — книга: открытая, лежащая прямо посреди кофейного столика, доступная любому гостю — и написанная языком, которого не знаешь. Которого, быть может, никто не знает. Джунхёк уверен: это ловушка. Наглая и бесстыдная. Ему бы не дать себя заманить, но лучшая защита — это нападение. Сделай шаг — и застань этим врасплох. Так, по крайней мере, думает сам Джунхёк, забрасывая неприличные мысли куда подальше: прямиком за горстку идей, появившихся для эссе. Он потирает переносицу — какой же блядский бедлам творится теперь у него в голове — и ставит ногу прямиком в расставленную сеть: — Я ведь соглашусь, господин Ким. — Я и не шучу. У меня всё равно остались дела по работе, составишь мне компанию, пока дети тут бесятся. А я подскажу тебе, чем смогу. — Мне не нужна помощь. Я и сам в состоянии написать эту пару страниц. — Не сомневаюсь, Джунхёк-а. Но если перестанешь... Как там сказала твоя сестра? Точно. Выпендриваться. Так вот, если перестанешь выпендриваться, то напишешь их гораздо быстрее. Или думаешь, что я стану над тобой смеяться, если помогу? Ничего Джунхёк не думает: он просто не привык. Всегда справлялся сам — справится и сейчас. Не перекладывая проблемы и сложности на других. — Я сам во всём разберусь. — Ладно-ладно, — от снисходительного тона Докчу хочется прибить больше обычного. — Не хочешь упрощать себе жизнь — не надо. Но между «упорностью» и «упёртостью» разница не только в паре букв. Подумай об этом как-нибудь на досуге. Он разворачивается и бросает через плечо прежде, чем Джунхёк успевает огрызнуться: — Так ты идёшь? Джунхёк хмурится. Что бы ни ждало его в итоге: эссе или уловка, чтобы уединиться, — он всё равно окажется в выигрыше, верно? Он ведь соврёт (в первую очередь — самому себе), если скажет, что не хочет повторить. А по Докче не поймёшь, взаимно это или нет: он весь — одностороннее зеркало. Он наблюдает, прислушивается, записывает что-то у себя в голове, пока другие смотрят в глухую стену. И Джунхёк хочет — редко, когда хочет так сильно — заглянуть на другую сторону. Дети новость о том, что остаются на время одни, воспринимают с плохо скрываемым энтузиазмом. Кивают активно, когда их предупреждают не переедать втихомолку сладкого, а сами пихают друг друга локтями и, перешёптываясь, посматривают в направлении кухни — Докче остаётся только напомнить, что если им завтра станет плохо, то о походе в кино они могут забыть. Джунхёк добавляет, что о печенье, которое он делает им каждую субботу, — тоже. — Больно надо, — фыркает Гильюнг, не отрываясь от экрана телевизора. — Сам же первым всё сожрешь, — шикает на него Шин Ёсун. — Неправда. — Правда. — Нас шантажируют, а вы спорите, — ворчит Миа на обоих, и на требовательный взгляд Джунхёка отвечает давно заученным правилом: — Никому открывать не буду. Если что-то случится, сразу же звоню тебе. Я всё помню, оппа. Двери за ними захлопываются по очереди: сначала — одна, потом — другая, клейменная всё тем же въевшимся в подсознание номером, — и Джунхёк, оказавшись в чужой квартире, говорит наконец то, что не успел сказать в собственной: — Спасибо, что забрали Миа с занятий. — Брось, я сам предложил её забрать. Всё равно мои заканчивают в то же время. Но «спасибо» от тебя — редкое и приятное явление. Бывают дни, что я даже забываю, что ты так можешь. — Если бы вы не заостряли на этом внимание, — небрежно огрызается Джунхёк, — может, слышали бы почаще. — Вот как? Я запомню. Проходи. Докча уступает свой рабочий стол в гостиной: тяжёлый и основательный, он совсем не вписывается в лёгкий и светлый интерьер квартиры. Слегка потёртый, некогда — очевидно — очень дорогой, с резными ножками и царапинами в нескольких местах — стол этот как будто выдернули из антикварного магазина или кабинета какого-нибудь эксцентричного генерального директора. Сидеть за ним непривычно, но — вполне сносно. — Откуда вы вообще достали такую махину? — Забрал у подруги, — откликается Докча, расстёгивая пуговицы на манжетах рубашки. — Она писательница. Весьма известная, кстати. Пару лет назад она решила поменять себе письменный стол, этот хотела выкинуть, но я попросил отдать его мне. — Зачем? — Люблю вещи с историями. За этим столом подруга написала свой первый успешный роман, с которым я ей помог. Вот это, — Докча проводит пальцем вдоль одной из царапин, — это она взбесилась, когда не могла заделать сюжетную дыру, и смахнула клавиатуру со стола с такой силой, что оставила царапину. А это, — указывает он на маленькую круглую выбоину, — она воткнула в стол ножницы, когда я ей прислал пятые правки подряд. Опасные люди, эти писатели. — С нормальными вы принципиально не общаетесь? — Все мы немного ненормальные, Джунхёк-а. — Говорите за себя. Докча треплет его по волосам — опять этот дурацкий, смущающий жест — и хотя ничего не говорит, но думает слишком громко: «Когда-нибудь ты поймёшь». Джунхёк на самом деле понимает, но признаваться не спешит: он ведь и сам до «нормального» дотягивает едва ли. Какой нормальный человек словит гейскую панику от своего соседа в первую же встречу? И какой нормальный человек добровольно поддастся на провокацию, понимая, чем она закончится? Докча забирает со стола ноутбук, садится на диван, закидывая ногу на ногу, — и в какой-то момент, быстрый и едва различимый, Джунхёк видит отблеск чего-то металлического под краем брюк. Присматривается, но никак не может разглядеть. Докча замечает его взгляд, усмехается и приподнимает штанину. — На это так пристально смотришь? Металлическое — прищепка, ведущая к кожаным ремешкам. Натянутые, они обхватывают стройную голень, вычерчивают линии на бледной коже, и Джунхёку кажется, что он в жизни не видел ничего сексуальнее, чем эти подтяжки на ноге Докчи. — У меня есть такие же для рубашки, — тот склоняет голову, щурится по-хищному сыто — не хватает только хвоста, который раскачивался бы туда-сюда, гипнотизируя. Докча знает — знает, что зацепил. Но Джунхёк сопротивляется: и себе, и ему. Не то из гордости, не то из дурости. — И зачем мне эта информация? — Не знаю. Просто для того, кому плевать, ты выглядишь слишком заинтересованным. — Единственное, что мне интересно, — Джунхёк сглатывает, срочно пытаясь отыскать в голове какой-нибудь вопрос. И не пялиться, — так это зачем вы вообще носите подобные вещи? — Для удобства и опрятности, — пожимает плечами Докча. — Не всем повезло родиться с таким красивым лицом, как у тебя, Джунхёк-а. И не каждый может надеть мятую рубашку и выглядеть при этом привлекательно, а не неряшливо. Приходится изощряться, чтобы нравиться людям, — это к вопросу о связях, кстати. И если тебе так интересно, могу посоветовать пару брендов. — Обойдусь. — Ладно, совет ты не хочешь. А как насчет мотивации, м? Джунхёк настораживается: Докча выглядит уж слишком довольным. Точно что-то задумал. — Какой ещё мотивации? — Для твоего несчастного эссе. Заключим небольшое пари? Или сделку, как тебе больше нравится. Заключать сделку с Докчой — значит заключать её даже не с дьяволом — с чертилой, у которого на морде написано: «Наебу и выебу. Угадай, в каком порядке». И всё же Джунхёк спрашивает: — И что за пари? — Если напишешь эссе за… допустим, за сорок минут, я покажу тебе свои подтяжки для рубашки. — Я что, похож на фетишиста-извращенца? — Джунхёк почти шипит, и щеки его предательски краснеют — в мыслях вертится лишь: пусть он подумает, что это от злости, пусть он подумает, что это от злости. Потому что сам Джунхёк не уверен, чего в нём сейчас больше: негодования, смущения или предвкушения. А Докча улыбается. Улыбается, сволочь, так притягательно и хитро, что взгляд не отвести. Так, что хочется кивнуть болванчиком, прислушаться к тому, что он говорит, и вновь позволить ему трогать и гладить везде, где ему заблагорассудится. — Не похож, — соглашается Докча. — Но кошка, кухня — сам понимаешь. А я просто пытаюсь тебя подбодрить, ничего такого. Ну так что, Джунхёк-а? Принимаешь пари? Или мне пойти переодеться в домашнее? — Я… Ему бы отказаться. Отвернуться равнодушно, как он поступает всегда и почти со всеми, но с Докчой так не получается. С ним вообще по привычному не получается. Это какой-то мрак и необъяснимая способность — заставлять так легко и просто терять рассудок. Джунхёк делает глубокий вдох, собирается с силами, чтобы не выглядеть взволнованным, и отвечает настолько невозмутимо, насколько может: — Ваша идея с пари — дерьмовая. Но если она сработает, я подумаю, что делать с выигрышем. Докча смеётся: несдержанно и искренне. И от одного этого смеха у Джунхёка в груди что-то переворачивается. — Ты ведь знаешь, что пари не так работают? — Либо так, либо никак. — Засранец и манипулятор, — мягко воркует Докча. — Так уж и быть. Пиши, а там посмотрим. И они оба принимаются за работу. На стене тикают часы, Докча тихо клацает клавишами — и мысли под этот равномерный, успокаивающий звук текут сами собой. Джунхёк не оборачивается, пишет, но спиной и сердцем чувствует чужое присутствие — и впервые за долгие годы оно его не раздражает. Докча не мешает, не бесит: он просто есть. Просто проникает незаметно в зону комфорта, обустраивается там, и Джунхёку кажется, что, уйди Докча сейчас на кухню, и вокруг что-то изменится: опустеет, потеряет и замрёт на вдохе без выдоха. Станет не таким. Докча рядом: вот он, сидит, ворчит себе что-то под нос, ругаясь не то с другим редактором, не то с писателем, и всё это ощущается правильным. Может быть, даже уютным. О времени Джунхёк вспоминает только тогда, когда заканчивает последнее предложение предпоследнего абзаца. Дальше — конец, финишная прямая, но на выводах запал и поток идей иссякают: повторять уже написанное не хочется, лепить что-то банальное и шаблонное — тоже. Джунхёк оборачивается украдкой: Докча неторопливо допечатывает что-то своё, перечитывает, кивает, захлопывает ноутбук и разминает затёкшую шею. Жмурится блаженно, хрустя суставами, наклоняет голову в разные стороны и растирает изгиб, ведущий к плечам. Он не делает ничего сверхъестественного — но Джунхёк ловит себя на том, что не может оторваться. Докча выглядит таким будничным и расслабленным, — выглядит обычным человеком, а не всеведущим засранцем — что хочется бросить это дурацкое эссе и забрать свой выигрыш прямо сейчас, забыв про все договорённости. Но показать нетерпение, в очередной раз подтвердить правоту Докчи — значит проиграть на несколько раундов вперёд. Джунхёк цедит сквозь зубы короткое «блядь» и поворачивается к часам: у него есть ещё десять минут. Этого достаточно. Было бы достаточно, если бы позади не раздались шаги. Докча снова оказывается за спиной. Снова наклоняется, заглядывает через плечо и делает вид, что вчитывается в текст, — притворяется так небрежно, что под кожей на запястьях саднит раздражением. Докча стоит слишком близко: его дыхание — на шее, взгляд — совсем не на эссе, а пальцы легко и будто невзначай поправляют несколько прядей на загривке Джунхёка. Тот вздрагивает — от щекотки? смущения? — и резко оборачивается, случайно мазнув кончиком носа по чужой щеке. Докча усмехается и спрашивает раньше, чем Джунхёк успевает сообразить какое-нибудь ругательство: — Ну что, как успехи? — Были нормально, пока вы не появились. — Правда? — Правда, — Джунхёк хмурится, упирается ладонью Докче в щёку и отталкивает его от себя, чтобы не сбивал тут своими поддёвками. И в принципе — всем собой. — Мешаете. Докча смеётся негромко, отшатывается, но тут же появляется из-за другого плеча: не то кот, не то лис — морда одна и повадки одни. — Я просто смотрю. Мне же интересно. — Выиграть спор вам интересно. — Думаешь? Иногда проигравший получает не меньше, чем победитель. Джунхёк косится на него недоверчиво и сомневается теперь, что на самом деле значит «выиграть спор» между ними. Докча издевается, путает, затевает опять какие-то игры — заведомо перевёрнутые и бесчестные — и бесит этим неимоверно. — Вы меня отвлекаете, господин Ким. Свалите. — И куда же я пойду? Это вообще-то мой дом. — Тогда уйду я. Джунхёк поднимается, едва не подскакивает, но Докча мягко кладёт руки ему на плечи, впивается в них пальцами, словно коршун — когтями в добычу, и заставляет Джунхёка опуститься обратно в кресло. — Сидеть. Докча мурлычет, но в голосе его — обманчивая любезность, приказ и ни на грамм уступчивости. Джунхёк взбрыкивается, скалится, сбрасывает с себя чужие ладони и злится не на Докчу — на самого себя, потому что в штанах становится тесно. Потому что от одного этого «сидеть» внутри что-то сжимается и горячей волной прокатывается от груди до паха. Потому что такого Докчу, властного и стращающего, давящего не силой, но словом, Джунхёк хотел увидеть всю последнюю неделю. — И чем же именно я тебя отвлекаю, Джунхёк-а? «Всем», — хочет ответить тот, но молчит, сжимая подлокотники с такой силой, что ещё немного — и пластик затрещит, как лёд в первые заморозки. — Неужели своими разговорами? Джунхёк ничего не отвечает. — Или вниманием? Снова — ничего. — Или, — Докча наклоняется ближе, шепчет в самое ухо, почти касаясь его губами: — тебе, наоборот, так сильно не хватает моего внимания, что ты отвлекаешься просто потому, что я рядом? — Не несите херню, — цедит Джунхёк сквозь зубы. — О, правда? Тогда ничего страшного, если я сделаю так? Докча прижимается поцелуем к шее — и Джунхёк вздрагивает, замирая. Хочет обернуться, что-то сказать, но Докча кладёт ладонь ему на кадык, ведёт вверх, заставляя запрокинуть голову, утыкается носом в чёрные пряди и снова целует куда-то между шеей и скулами. Он гладит кадык самыми кончиками пальцев, — неспешно, мягко — Джунхёк сглатывает, едва дыша, и чувствует, как прикосновения следуют за этим коротким движением. Это ненормально — обезоруживать одним лишь поцелуем. Люди так не могут — Джунхёк уверен, что не могут! — но Докча не просто обезоруживает — он вышибает из головы все мысли, туманит разум, словно тысячелетний кумихо, и откликается ужасным — желанием добровольно вверить себя в его руки. Третий поцелуй Докча оставляет на уголке губ. Отстраняется, улыбается бессовестно и продолжает поглаживать Джунхёка по шее, будто кота. Огромного и вредного. — У тебя встал, Джунхёк-а. — И чья это вина? — Не знаю, — Докча отвечает так простодушно, что ему впору поверить. — Может, Ибсена? Я ведь ничего такого не делаю. Он стоит позади. Смотрит сверху-вниз, придерживая за шею и вынуждая держать голову запрокинутой. Он касается, ведёт пальцами невесомо — и всё же слишком ощутимо — вверх-вниз, обводит кадык, яремную впадину, поднимается к подбородку и опускается к кромке ключиц, скользнув за край футболки. Если это называется «ничего такого», то Земля плоская, а они тут занимаются богоугодными делами. Докча наклоняется вперёд — и Джунхёк тянется к нему сам, сталкиваясь в поцелуе. Губы у Докчи всё такие же приятные, язык — горячий, а напор — неторопливый и размеренный. Джунхёк подстраивается под темп, закрывает глаза, позволяя себе чувствовать и слушать: чужое дыхание смешивается с собственным, сплетаются языки, и влажные звуки кажутся чем-то настолько непристойным, что кончики ушей снова краснеют. Ладонь Докчи все ещё лежит на шее, надавливает чуть сильнее, фиксирует — Джунхёк вжимается в кресло, будто его приковали к нему ремнями. Где-то на краю сознания возникает крамольная мысль: а если бы и вправду приковали? если бы Докча мог делать всё, что ему заблагорассудится? Не так, как сейчас, изучая границы дозволенного и проходясь по самому их краю, — а так, как делает человек, которому добровольно отдали контроль: весь и без остатка. Укус, несильный, но отрезвляющий, обжигает нижнюю губу — и размышления упархивают куда-то, оставляя в голове только отголосок бьющегося сердца. Дышать тесно и трудно, думать — невозможно. Тьма под веками плывёт, когда Докча скользит языком по нёбу, — плывёт вместе с ней и сам Джунхёк, ощущая себя где-то не здесь и где-то не там. Он задыхается и не понимает: мыслями или физически. Докча выпрямляется, даёт немного воздуха и пространства, но Джунхёк хватается не за них — он смотрит на Докчу так жадно, как будто всё это время ему не хватало именно его. Смотрит снизу-вверх: в глаза, кажущиеся с такого ракурса ещё более потусторонними и глубокими, на влажные от слюны губы и полуухмылку, на них застывшую. — Предлагаю внести в наше пари некоторые изменения. Докча точно знает, когда предлагать такое: Джунхёк соображает плохо и хватает его только на хриплое невнятное: — Что? — Если допишешь эссе раньше, чем кончишь, я разрешу тебе не только посмотреть на подтяжки, но и снять их. Как тебе? — ответить он даже не даёт: — Я знал, что тебе понравится. Джунхёк хочет повторить растерянное — он же ослышался? — и недоверчивое «что?», но Докча проскальзывает под стол так быстро и таким естественно змеиным движением, что вопрос тут же меняется: — Какого… хрена вы делаете? — Правильно мотивирую. А теперь будь хорошим мальчиком и разведи колени, Джунхёк-а, чтобы я удобно сел. Джунхёк не понимает почему, но слушается — и Докча — боги, опустившийся на колени Докча — устраивается у него между ног. Джунхёк дышит через раз, пялится на исписанные листы бумаги и боится опустить взгляд: это слишком, он просто не выдержит, если ещё раз увидит Докчу в таком положении. А тот, сволочь, развлекается: придвигается ближе, трётся щекой о коленку и гладит, мнёт бёдра в каком-то собственническом, хищном жесте. — Не делай такое сложное выражение лица, — посмеивается Докча снизу. — Если выигрыш тебя не интересует, просто откинься в кресле и наслаждайся. Не интересует? Джунхёка интересует всё, что связано к Докчой, даже если он этого не показывает. И выигрыш свой он не упустит. Какое там, ещё раз, было условие?.. Докча оттягивает штаны вместе с бельем, обхватывает твёрдый член — Джунхёк вздрагивает и невольно сводит ноги обратно, зажимая ими Докчу. Тот усмехается и кусает внутреннюю сторону бедра — прямо так, сквозь ткань, не жалея сил и напора. Боль пульсирует, вздёргивает и приводит в чувства — Джунхёк выдыхает судорожно, собирается с мыслями — или с тем, что от них осталось — и вновь раздвигает колени. — Осторожнее, — довольно урчит Докча. — Уверен, кто-то будет счастлив умереть между твоих бёдер, но я бы предпочёл видеть их раздвинутыми. — Блядь, хватит… нести чушь. — Но ты от неё так мило смущаешься, Джунхёк-а. Какой же говнюк — слов не хватает. И выдержки не хватает, когда Докча медленно проводит языком вдоль члена, — Джунхёк стонет сдержанно сквозь зубы, дышит учащённо и сбито, пряча покрасневшее лицо в ладони. У него никогда не было орального секса, и Джунхёк не думал, — не предполагал — что это будет настолько другое, непохожее на обычную дрочку. Язык у Докчи горячий, шершавый, он ведёт им вверх и вниз, скользит по венам, с пугающей точностью обводя каждый изгиб, задерживается на головке — и всё это так непривычно, так ненормально хорошо, что кажется выдумкой. Хочется и вправду откинуться в кресле, закрыть глаза и чувствовать, — бесконечно долго чувствовать — как Докча ласкает, нежит, доводит до крайности. Как использует свой рот не только для того, чтобы выбесить или смутить, — и делает это чертовски умело. Но на краю сознания маячат ремешки, обхватывающие голень, и ремешки, которые Джунхёк ещё не видел, — те, что вьются вокруг бёдер, придерживая рубашку. Докча разрешит не просто посмотреть — он разрешит снять их, разрешит прикоснуться к нему — там, где Джунхёку касаться было пока не позволено. Он ругается спутанно себе под нос, хватает дрожащими пальцами ручку и нагибается над бумагой, пытаясь вспомнить, что вообще писал до этого. Докча под столом не торопится: размазывает по члену слюну, смешанную с предэякулятом, прижимается губами к основанию, дразнящими, посасывающими поцелуями поднимается выше, пока не смыкает губы, мягкие и припухшие, вокруг головки. Джунхёк зажимает себе рот, чтобы не застонать во весь голос: в паху тянет, тяжелит безмерно, и от возбуждения хочется свернуться в клубок. Джунхёк кусает ребро своей же ладони — на коже остаются следы, но вместе с ними в голове остаются и мысли: редкие, слоняющиеся, озабоченные лишь тем, как потрясающе отсасывает господин Ким, — но всё же хоть какие-то. Джунхёк подпирает висок ладонью, теряется в собственном же дыхании, но пытается писать — вернее, выскребать: стол едва не скрипит от нажима, с которым Джунхёк выводит на листе слова. А Докча берёт глубже. Неспешно опускает голову, затем поднимает, оставляя во рту только головку, и снова опускает, с каждым разом вбирая всё больше. Внутри него влажно, горячо и охуенно — тянет толкнуться бёдрами навстречу, но Докча крепко удерживает на месте, не давая своевольничать и сбивать ритм. Точно суккуб, воплотившийся в человеке. Джунхёк чувствует, как член проталкивается дальше, а ощущение мокрых тёплых ободов от губ спускается всё ниже. Пока Докча не утыкается носом ему в лобок, вобрав член до основания. Это глубоко, это неприлично глубоко, но Докча мычит, довольный собой, — и горло сжимается, вибрирует вокруг члена так сладко и так крышесносно, что Джунхёк едва не кончает. Но он держится, упорно держится на силе воли и нежелании проигрывать, пишет — сам не понимает, что именно — и дышит судорожно, сумбурно, хрипло, облизывая пересохшие губы. Горло дерёт воздухом, поджимаются пальцы на ногах от подкатывающего удовольствия, а перед глазами расплываются буквы — оргазм маячит где-то на грани, и сдерживаться становится всё сложнее. Особенно, когда Докча мерно двигает головой, скользит языком по члену, обводит, посасывает, хлюпает бесстыдно слюной и предсеменем, — стоны мешаются с непристойными звуками из-под стола, и смесь эта в пустой квартире кажется оглушающе громкой. «Противостоит давлению», «жизнь сама по себе для него не есть наивысшая ценность» — Джунхёк выхватывает фрагменты предложений, соединяет их во что-то, имеющее хоть какой-то смысл, и почерк его с каждой новой линией становится всё размашистее и шире. Докча снова обхватывает губами основание члена — рука слабнет, и Джунхёк утыкается лбом в стол, дописывая вслепую. Стонет несдержанно, надсадно и не промахивается ручкой мимо бумаги только благодаря мышечной памяти. Докча отклоняется назад, упирается кончиком языка в уретру — и напряжение, клубившееся в паху, распадается взрывом, растекается по телу жалящим, приятным электричеством: к груди, плечам, загривку, к фалангам пальцев и ступням. Джунхёк подбирается на мгновение всем телом и так же резко расслабляется, выдыхает шумно, полустоном — голоса на большее просто не хватает — и кончает Докче в рот. От оргазма дрожат бёдра, мутит голову и сознание, вместо мышц под кожей — вата, постепенно наливающаяся свинцом. Мир замирает на какую-то долю секунды, но кажется, что на вечность, — и Джунхёк будто заново учится дышать: делает первый глубокий вдох, тяжёлый, почти болезненный, после первого в жизни минета. Джунхёк так и сидит полулёжа на столе, когда Докча вылезает из-под него, слизывая с губ остатки спермы. Жест этот — грязный, но сексуальный до безобразия, заставляющий без того красную шею заалеть еще сильнее. Докча выглядит растрёпанным, взмокшим и удовлетворённым, словно это не он только что довёл ртом до сумасшедшего оргазма, а его. Результат в виде обессиленного, обильно кончившего Джунхёка его явно радует — и вопрос о том, кто из них тут на самом деле выиграл спор, остаётся открытым. — Ты хорошо держался, Джунхёк-а, — Докча гладит его по волосам, пропускает пальцы свозь пряди над ухом, пока Джунхёк, прижавшись щекой к столу, приходит в себя. — Думал, сдашься раньше. Ты и вправду не умеешь проигрывать. Огрызнуться нет сил, и Джунхёк хмурится, надеясь, что выражение его лица скажет всё за него. — Вы с сестрой очень похожи, когда злитесь. Это вообще не то, что хочется сейчас слышать. Докча болтлив, порой даже слишком, но разговоры после секса, видимо, не его конёк. — Так как там поживает твоё эссе, м? — Нормально оно поживает, — бормочет Джунхёк раздражённо, поднимая наконец голову. Он совсем не уверен в том, что говорит, но говорить что-то надо: не показывать же этому засранцу, что было хорошо настолько, насколько было всего один раз в жизни (и ведь, блядь, тоже с ним). В паху до сих пор тянет приятно, и Джунхёк сглатывает, смиряя иррациональное желание развернуться и прижаться к Докче. — Не возражаешь? Вопрос — чистая формальность, потому как Докча подтягивает к себе листок раньше, чем Джунхёк успевает ответить: «Возражаю!». Что он там написал — страшно подумать. Но Докча последний абзац читает на удивление спокойно, не хихикает даже, кивает в какой-то момент своим мыслям и возвращает эссе обратно. — Признавайся, Джунхёк-а, ты точно человек, а не машина? — Чего? — Просто иначе я не знаю, как ты смог написать что-то настолько приличное, пока тебе отсасывали. Джунхёк тоже не знает, но делает вид, что у него всё было под контролем. — Может, в следующий раз вам надо лучше стараться? — Если в следующий раз я постараюсь лучше, — воркует Докча, и в ворковании этом слышится что-то недоброе, — ты будешь умолять меня остановиться. По спине бегут мурашки, но не от страха — от предвкушения, в котором стыдно признаться даже самому себе. Сознание подкидывает картины, — развратные, неприличные, возбуждающие — и Джунхёк фыркает, отмахивается от них и от слов Докчи, словно не воспринимает те всерьёз. Шея за воротом футболки горит, как после солнечного ожога. — Но ты действительно выполнил условие, — добавляет Докча с лёгкой улыбкой. — Всё честно. Решил, что всё-таки будешь делать с выигрышем? Отложить на потом нельзя. Как ты там сказал? «Либо так, либо никак». — Я забираю его. — М? Что-что ты делаешь? — Выигрыш. Я его забираю. — А если сказать предложение полностью? «Я хочу снять с вас подтяжки, господин Ким. Разденьтесь, пожалуйста». Не стесняйся, это ведь не так сложно. И признаваться в своих желаниях довольно полезно. — Мы не договаривались, что я буду что-то там говорить, — упирается Джунхёк, мрачнея: он просто не сможет в этом сознаться. Никак нет. — Снимайте штаны. Докча смеётся — Джунхёк отворачивается, краснея: не то от злости, не то от смущения. В голове это звучало куда более горячо и вызывающе. — Да ты романтик, Джунхёк-а. Только девушке или парню потом так не говори, если не хочешь получить вазой по голове. «Мне нахрен не нужны ни девушка, ни парень». У Джунхёка под веками, в мыслях и в сердце — один лишь Докча. Течёт по сосудам вместе с кровью, впитывается под кожу неизлечимым вирусом и с каждым днём захватывает всё больше: от черепной коробки до сухожилий на запястьях. Докча — непостижимое, близкое, но далёкое, непонятое и неразгаданное. Осколок звезды, живущий в квартире напротив. Джунхёк хочет быть для него таким же. Хочет забраться поглубже, чтобы выгнать было невозможно, свернуться и греть изнутри одним своим существованием. Хочет, чтобы Докча смотрел только на него, трогал только его и странные пари заключал тоже — только с ним. Джунхёк хочет целовать его у всех на виду, сидеть рядом, пока Докча вычитывает и комментирует вслух очередную рукопись, спорить хочет из-за ужина и просыпаться в одной постели. Но нужно ли всё это Докче? Нужен ли ему сам Джунхёк так, как он был нужен ему? Джунхёк не знает — и не хочет знать: по крайней мере, прямо сейчас. Ему нужно время — ещё сколько-нибудь, чтобы подобраться ближе, чтобы стать неотъемлемой частью жизни Докчи прежде, чем тот что-то заподозрит. Время, терпение и выдержка — только и всего. — Не очень красиво заставлять другого человека ждать, — беззлобный смешок резко выдёргивает из размышлений. — Или ты выбился из сил и задремал? Помнишь, что я говорил тебе про отдых, м? Джунхёк поворачивается — и замирает: телом, дыханием, мыслями. Докча, полуобнажённый, в одних лишь рубашке и белье, сидит на диване, закинув ногу на ногу, и по бёдрам, по голеням его змеятся чёрные тонкие ремешки. Стягивают, обхватывают и на фоне светлой кожи выглядят не как элемент одежды, а как аксессуары из магазина для взрослых. Докче они какого-то чёрта идут — и отрицать это бессмысленно. Джунхёк поднимается, подходит ближе на негнущихся ногах, смотрит сверху-вниз и хмурится: снять эти подтяжки он сможет только если встанет сейчас на колени. — Прости, Джунхёк-а, я ведь не могу сесть на шкаф. Докча, кажется, всё понимает — или думает, что понимает, потому что Джунхёк спокойно, без споров и возражений, опускается на пол, — и на лице Докчи мелькает удивление. Он даже не говорит ничего, когда Джунхёк сам разводит его ноги и устраивается между ними. Стоять на коленях перед Докчой — не стыдно. Оно не отталкивает, не претит, не унижает — оно ощущается правильным и комфортным, хотя скажи об этом кто вслух — и Джунхёк прибил бы его на месте. Но наедине — наедине можно позволить себе несравнимо больше. Джунхёк гладит выступающую косточку лодыжки, поднимается выше, следуя за ремешками, и обводит ладонью упругие икры. Докча молчит, но смотрит внимательно, цепляется взглядом за каждое движение, словно ждёт подвох, вот только подвоха нет: Джунхёк делает то, что хочет. А хочет он касаться, любоваться, нежить — и доставлять то же удовольствие, которое доставляет ему Докча. Джунхёк расстёгивает нижние ремешки — они соскальзывают, бряцают металлическими пряжками об пол, и под звук этот Джунхёк прижимается губами к колену Докчи. Ведёт поцелуями сначала вниз, останавливается посредине голени и снова поднимается вверх, вычерчивая влажные дорожки. Кожа у Докчи мягкая, приятная, слегка прохладная — и горячие поцелуи, оставленные то здесь, то там, отзываются шумным выдохом над головой. Джунхёк поднимает глаза: Докча улыбается слабо, полупьяно, и млеет понемногу от жарких касаний. Лис, довольно принимающий человеческую ласку. Джунхёк выпрямляется, проскальзывает пальцами под подтяжки на бедре и поглаживает едва различимые линии вен. Поддевает широкий ремешок за ленту — она натягивается, обхватывает плотнее ногу, оставляя на коже бледную полосу. Джунхёк клацает пряжкой — спадает натяжение, и он обводит поцелуями чуть заметный, опоясывающий след. Руки ложатся на бёдра, губы оказываются у самой кромки белья, тяжелеет воздух, и Джунхёк почти утыкается носом в пах, когда Докча кладёт ладонь ему на голову, останавливая. Пальцы зарываются в чёрные пряди, ерошат их, сжимают слегка, не давая двигаться дальше. — Не помню, чтобы мы договаривались о чём-то большем, чем снять подтяжки, — голос у Докчи хрипловатый, надтреснутый, но оттого ещё более соблазнительный. — Хочешь отблагодарить меня, Джунхёк-а? — Ненавижу оставаться в долгу. — Вот как? Интересные у тебя способы возвращать долг. — Как и у вас — мотивировать. Докча усмехается, проводит рукой сквозь волосы до самого затылка, гладит большим пальцем за ухом и надавливает, притягивая ближе к себе. Джунхёку два раза повторять не надо — он обхватывает губами бугорок на трусах, посасывает до мокрых пятен и жмурится, когда Докча откидывается на спинку дивана, расслабляясь. Пальцы дрожат, — совсем немного, не то от волнения и неопытности, не то от предвкушения — и Джунхёк решительно стягивает резинку боксёр вниз. Пялиться на чужой член не очень-то прилично, но о приличии сейчас думать не приходится: Джунхёк даёт себе несколько секунд, чтобы рассмотреть правильную, аккуратную форму, бледноватые вены, среднюю длину и толщину: не слишком широкую, но и не узкую. Идеальный размер для комфортного секса — не то чтобы Джунхёк в этом что-то смыслил (у него из познаний — порно да пара пошлых анекдотов от пьяной Намгун Минён), но кажется ему почему-то именно так. Джунхёк понятия не имеет, с чего начать. Сглатывает, берётся ладонью у основания члена, жмётся губами чуть выше сомкнутых пальцев — и тут же останавливается, когда хватка в волосах становится крепче. — Больше слюны, — подсказывает Докча. — Ты ведь не дрочишь себе на сухую. Джунхёк что-то слышал об оральных смазках, но спрашивать, отпускать Докчу на поиски, если она у него всё-таки есть, или искать в такой момент самому — кощунство, не иначе. Поэтому Джунхёк прислушивается к совету, добавляет слюны, скользит языком до самой головки, влажной и поблескивающей от предсемени, и смыкает вокруг неё губы. Во рту отдаётся странным солоноватым привкусом — хочется отстраниться, закашляться с непривычки, но Джунхёк удерживает себя на месте и опускает голову ниже. Член тяжелит на языке, проскальзывает глубже, и Джунхёк сильнее сжимает бёдра Докчи, за которые держался всё это время, — острые тазовые косточки и смятая под пальцами кожа кажутся лучшей опорой: моральной и физической. Джунхёк дышит глубоко, через нос, но помогает это едва ли: наполненность во рту мешает, ощущается приятной — потому что Докча — и неприятной одновременно, член давит на корень языка — и всего этого становится настолько слишком, что Джунхёк резко подаётся назад, сгибается и кашляет, вытирая стекающую по подбородку слюну. — Не заставляй себя делать то, чего пока не можешь, — Докча гладит его по голове, как хорошего мальчика, поворачивает лицом к себе и улыбается мягко, без насмешки. — Это не соревнование. Первый в жизни минет — и сразу пытаешься сделать горловой. Не очень хорошая идея, Джунхёк-а. Расслабься. Делай паузы. Необязательно насаживаться до самого конца, просто удели больше внимания головке — этого будет достаточно. Джунхёк слушает внимательно и не сводит с Докчи глаз: на верхнем краю щёк у того — лёгкий, но всё же заметный румянец, голос тише обычного и испарина на шее, прямо над воротником рубашки. Докче нравится — и от осознания этого в груди тарахтит что-то радостное, урчащее, почти животное. Одомашненный хищник, привязанный только к тем, кого признаёт. Джунхёк пробует вновь, но на этот раз не спешит и устраивается удобнее: подхватывает Докчу под бёдра и дёргает на себя, заставляя полулечь. Докча съезжает, посмеивается, закидывает одну ногу Джунхёку на плечо, а вторую свешивает с дивана и позволяет творить с собой всё, что вздумается. «Набираться опыта», если происходящее вообще можно так назвать. Мокрая, покрасневшая головка легко проскальзывает свозь приоткрытые губы. Джунхёк не спешит, не берёт глубоко — проводит, ощупывает языком, ведёт по кругу и упирается в натянутую уздечку. Докча в его руках дёргается неожиданно, хватается крепче за волосы и издаёт какой-то тихий, невнятный звук. Джунхёк прислушивается, повторяет — Докча выгибается куда заметнее, невольно проталкиваясь глубже, и звук этот теперь похож на сбитый, приглушенный стон. Джунхёк приподнимается, обхватив губами самый кончик, посасывает и опускается обратно, пока головка не упирается в заднюю часть нёба. Он делает так снова, снова и снова: ускоряется с каждым новым движением, сжимается плотнее и замедляется только тогда, когда дыхание Докчи превращается в прерывистый, сумбурный хаос, смешанный с полустонами. Слюна хлюпает, стекает по подбородку, из уголков рта, капает на диван — это так грязно, бесстыдно и откровенно, что внизу живота сводит приятным горячим натяжением. Джунхёк отстраняется, делая паузу, льнёт губами к проступающим венам на члене и смотрит исподлобья на Докчу. Тот, растрёпанный, взмокший, млеющий, с запрокинутой головой и закрытыми глазами подрагивает мелко всем телом: бёдрами, плечами, пальцами в курчавых прядях и длинными ресницами. Дышит судорожно, порывисто, шумно — и стонет-стонет-стонет в унисон ласкам, не стесняясь совершенно. Голос у Докчи открытый, искренний, высокий — и сам Докча сейчас точно такой же: честный, настоящий, доверившийся. Красивый до безумия в подступающем удовольствии. Докче хорошо — и Джунхёку хорошо от одного этого факта. Джунхёк не сдерживается, стонет сам и вновь вбирает член в рот. Утыкается кончиком языка в уретру, из которой сочится предэякулят, и сжимает сильнее бёдра, когда Докча ёрзает от этого жеста, едва не отползая. Хватка в волосах становится жестче, тянет ниже — и Джунхёк всё понимает без слов. Следует за безмолвными указаниями, расслабляется, чтобы впустить член немного глубже, и вновь массирует языком головку. Нескольких движений хватает для того, чтобы Докча резко вскинул бёдра и так же резко замер, — горячая струя спермы ударяет в нёбо, заполняет, растекается внутри рта. Джунхёк морщится, терпит, пока Докча не прекращает кончать, и только потом отдёргивается в сторону. Глотать он даже не думает. Думал, вернее, но теперь понимает, что зря: идея была самонадеянной, без поправок на опыт — и может, Джунхёк исполнит её в следующий раз, но точно не сейчас. Сейчас он сплёвывает в раковину в ванной, полоскает рот, но не слишком тщательно, оставляя на языке странный привкус, — привкус того, что господин Ким сегодня дрожал и плавился под его касаниями. А ещё — подпустил ближе. Позволил увидеть то, что другим, возможно, не разрешалось видеть очень и очень давно. Джунхёк возвращается в гостиную: Докча уже сидит в домашней одежде, и из остатков секса в нём только взъерошенные пряди. А у Джунхёка сердце до сих пор колотится, словно бешеный, сорвавшийся с цепи зверь, — и выглядит он сам, весь, примерно так же. Докча подманивает его пальцем — Джунхёк подходит, наклоняется и получает короткий, но глубокий поцелуй. Губы у Докчи мягкие, припухшие, влажные, и сминать их приятно до плывущих кругов на обратной стороне век. — Ты и правда прилежный студент, Джунхёк-а, — Докча усмехается и дышит немного неровно. — Так быстро учишься. В голове пульсирует короткое, сказанное совсем недавно: «Люблю старательных учеников». — Так что, может, всё-таки не откажешься от парочки советов по твоему эссе, м? Джунхёк вздыхает: отказать теперь он просто не может.