Господин Ким

В дверь раздаётся не звонок — настойчивый и громкий стук, который Докча слышит даже сквозь наушники. На экране ноутбука — недописанный комментарий к главе, которую недавно прислала Суён, и бросать его вот так, на произвол судьбы и бездушного вордовского листа, хочется едва ли. Особенно, когда мысль и замечания ещё крутятся в голове, — да в таких красочных формулировках, что Суён лично примчится через полчаса, чтобы откусить Докче его «поганые, пишущие всякую дурь ручонки». А такие замечания обычно оказываются самыми дельными. Но стук раздаётся снова — и Докче приходится встать: теперь он взрослый и притвориться, что никого нет дома, не выйдет. Выйдет, вернее, но уже как-то совестно: а если что-то случилось? Он бы подумал на детей: разряженные телефоны, сломанные ключи — всякое бывает, но Шин Ёсун и Ли Гильюнга ещё утром забрала бабушка-Сокюнг. Отписалась, что всё хорошо, прислала несколько фото счастливых внуков, объедавшихся сладкой ватой в зоопарке, и вновь посетовала, что Докча не поехал с ними. У него было много работы — так, по крайней мере, уверял он и себя, и мать. Хотя они оба знали, что это неправда. Может, он до сих пор ощущал себя рядом с матерью тем брошенным, оставленным в одиночестве ребёнком. А может, боялся позавидовать собственным детям, для которых Ли Сокюнг была любимой бабушкой. Немного строгой, но всё же внимательной и обожавшей их баловать. В дверь уже не стучат — почти колотят ногами, и Докче кажется, что барабанящий грохот эхом раскатывается внутри черепной коробки. — Аджосси, ну что вы там, уснули что ли?! Открывайте уже! Докча знает этот голос. И интонации, требовательные, уверенные, бескомпромиссные, тоже — знает. У брата с сестрой они практически одинаковые. Докча отпирает замок, смотрит вниз и сталкивается с возмущенным, пристальным взглядом. Детским, но оттого не менее серьёзным. — И тебе доброго дня, Миа. — Почему так долго? — та хмурится, упирая руки в бока. Рюкзак за её спиной выглядит почти таким же большим, как она сама. — Я всё стучу-стучу, а вы!.. — А я был в ванной. — Врёте. — Вру. — Так и знала. Вас легко расколоть, аджосси. — Раскалывают, — опускается на одно колено Докча и поправляет ослабевшую лямку рюкзака, — чтобы достать из человека нужную информацию, когда он её рассказывать не хочет. А ты меня раскусила. То есть поняла, что я говорю неправду. — Ладно, значит я вас раскусила как хороший детектив! — Лучший из тех, кого я знаю. Хотя боксёр из тебя тоже вышел бы неплохой: я уже решил, что ты мне вмятины на двери оставишь. — Оппа показывал мне, как держать удар. Точно, оппа! — встрепенувшись, Миа едва не подскакивает на месте. И выглядит теперь куда беспокойнее. — Аджосси, вы можете за ним присмотреть? — За Ю Джунхёком? С ним что-то случилось? — Он заболел. А меня, — Миа кивает себе за спину, намекая на гору собранных вещей, — отправил к Намгун Минён-ним, она скоро за мной приедет. Оппа, дурак, всегда так делает, когда болеет. Говорит, что не хочет меня заразить, и Минён-ним ещё и не пускает меня домой, пока он не выздоровеет. А это сговор! Против ребёнка! И никто меня не слушает! Вечно вы, взрослые… — Погоди-погоди, — Докча прерывает её словесный поток, найдя наконец, куда вклиниться. — Не подумай, что я отказываюсь, мне несложно присмотреть за твоим братом… — Вы опять обманываете, аджосси. Я знаю, что с оппой не так-то просто подружиться. — Ладно, может, и не прямо «несложно», но всё-таки… Ваши родители. Разве они не могут приехать? Или кто-то из родственников? Вообще-то, Докча ни разу за эти месяцы не видел, чтобы Джунхёка и Миа навещали родители. Не то чтобы он следил, но гостей в доме Ю Докча никогда не заставал — не заставал он и таких слов, как «мама», «папа» или «бабушка с дедушкой». Даже имя «Намгун Минён» он слышал впервые. В чужой семье — чужие проблемы, и лезть в них, раскапывать и тревожить то, о чём все старательно молчали, он пока что не хотел: может, родители были в разводе или вечно заняты каким-нибудь огромным семейным бизнесом; может, жили в другой стране и потому не могли часто приезжать. А может, они крепко рассорились, и Джунхёк отказывался пускать их на порог: зная характер этого дурного мальчишки, Докча бы даже не удивился. — О чём это вы, аджосси? — Что значит «о чём»? — Разве оппа вам не говорил? — Миа склоняет голову набок, щурится недоверчиво, словно пытается понять, не врёт ли опять Докча. Но он, очевидно, не врёт. — Я думала, вы знаете. У нас с оппой нет родителей и родственников. Мы из детдома. … О таком варианте Докча почему-то не думал. Как будто надеялся, что хотя бы этих двоих обойдёт судьба оставленных, никому не нужных детей. Будто верил до последнего, что Ю Джунхёку — заносчивому и наглому засранцу — не приходится тянуть в одиночку и себя, и сестру. Но судьба их не обходит, не щадит, припирает к стене — и вот он, двадцатидвухлетний пацан, которому бы кутить на студенческих встречах и наслаждаться свободой, взваливает на свои плечи дом, работу, учёбу и ответственность за Миа: за её образование, здоровье, увлечения и детство. «Поэтому он постоянно читает книги по воспитанию и смотрит всякие лекции?..» Недолюбленный ребёнок, пытающийся дать другому всё, чего не хватало ему самому. Докча усмехается: в этом они с Джунхёком похожи. Кто бы мог подумать. — Прости, я правда не знал, — неловко улыбается Докча. Но Миа не выглядит ни расстроенной, ни задетой: она лишь пожимает плечами, мол, неважно, аджосси, я не переживаю, и вы не переживайте. Привычный пустяк. — Но, подожди, а та женщина… Намгун Минён, верно? Разве она не какая-нибудь ваша… М-м-м, тётушка? — Назовёте её так в лицо, и она вам голову оторвёт. — Сурово. Она точно не ваша родственница? — Точно-точно. Она директор детдома, в котором мы с оппой выросли. Она красивая и высокая! О-о-очень высокая! Даже выше оппы! Я один раз видела, — Миа шепчет и озирается по сторонам, словно боится, что кто-то их услышит, — как Минён-ним таскала оппу за шкирку, как котёнка. Потому что он опять с кем-то подрался. Вы только оппе не рассказывайте, что я вам рассказала, ладно? Докча не сдерживается, смеётся негромко, с трудом представляя, каких же размеров и способностей должна быть эта потрясающая, грандиозная женщина, и треплет надувшуюся Миа по волосам. — Так уж и быть, я вас не сдам, юная госпожа следователь. Но ты уверена, что тебе можно ехать с этой «Минён-ним»? — Да уверена я, — Миа закатывает глаза и сбрасывает с себя чужую ладонь. — Не верите — можете сами спросить у оппы. Она много хорошего для нас сделала. Оппа рассказывал, что Минён-ним помогла ему с документами, чтобы я могла жить с ним. И чтобы он был моим… Как его там? А! Опекуном. — Вот как? Тогда ладно. Но если вдруг что-то случится, ты знаешь мой номер телефона. — Так вы присмотрите за оппой? Он даже Минён-ним не пускает, когда болеет. — А, то есть меня он заразить не побоится, да? Вот она — благодарность. Я уже говорил тебе, что не надо во всём брать пример со своего старшего брата? — Да нет же! Дурак вы, аджосси! — Миа топает ногой, и Докча не может сдержать улыбки: злиться пугающе и одновременно очаровательно — отличительная черта семьи Ю. И не надо быть экспертом, чтобы увидеть фамильное сходство. — Вы просто… Вы хитрый, вот! — Да? — Да! Оппа вас не пустит, а вы всё равно к нему проберётесь. Я знаю, что вы так можете. А ещё оппа, он вас… Ну… — Миа задумывается, и на её лице отражается тень сосредоточенной, напряжённой детской мысли. — Слушает? Наверное. — Правда? Что-то по нему не видно. Чтобы Джунхёк хоть на минуту достал голову из земли и послушал кого-то, кроме себя, приходится изгаляться, изворачиваться, искать обходные пути — порой это даже весело, хоть и хочется в процессе отвесить упрямому мальчишке крепкий подзатыльник. И всё-таки — всё-таки! — Докча не может не признать: есть в каждом их противостоянии что-то азартное и распаляющее. Что-то, что заставляет дразнить, подначивать, провоцировать, — и любоваться потом тем, как мило вскипает смущённый, растерянный Джунхёк. Как огрызается, скалится, пытаясь спрятать румянец на шее и щеках, и вязнет — вязнет всё глубже в расставленных сетях. — Вы просто плохо смотрите, — парирует Миа. — Оппа раньше общался только со мной и Минён-ним. А теперь есть ещё вы, и я очень рада за оппу! Он ругается, но выглядит счастливым. Хотя вы, аджосси, всё ещё подозрительный. И тоже были в сговоре! — Я уже говорил, что это было недоразумение, маленькая госпожа следователь. — Следствие покажет. Так вы позаботитесь о нём, пока меня нет? — Я… Но ответить она не даёт — перебивает внезапно и бегло, будто предупреждая отказ: — Я знаю: когда оппа зовёт няню, он ей платит, — Миа спешно расстёгивает куртку, достаёт из внутреннего кармана несколько сложенных купюр и протягивает их Докче. — Я отложила немного с карманных… Не знаю, хватит ли тут, но, если нет, я вам потом ещё принесу, аджосси. Присмотрите за ним, пожалуйста. Не хочу, чтобы оппа снова оставался один. Докча берёт деньги — и тут же кладёт их обратно в карман Миа, застегивая ей куртку. — Спрячь и никому не показывай. Докча не считает себя хорошим человеком, но он не мудак и никогда не ползал по социальному дну настолько, чтобы обирать ребёнка. — Я присмотрю за твоим братом, но при двух условиях. Во-первых, ты эти деньги уберешь к себе в копилку. Во-вторых, ты напишешь мне, когда приедешь домой к вашей грозной тётушке. Идёт? Миа кивает и резким порывом обнимает Докчу за шею, заставляя того покачнуться и едва не свалиться на пол. — Спасибо, аджосси! Вы хоть и подозрительный, но добрый. И совсем не говнюк. — Дай угадаю, — хрипло усмехается Докча, чувствуя, как детские руки в безжалостной радости сжимают его горло. — Это меня Ю Джунхёк так называет? — Не-а, какой-то дядька из соседних квартир. Но-о-о, — тянет Миа неуверенно, — оппа тоже называл. Но давно и пару раз! Оно уже не считается. Как-то это тоже называется, да?.. Срок длинности… дальности?.. — Срок давности преступления? — Угу. Так что вы на него не обижайтесь. «О, не буду. А вот воспитательную лекцию о том, что нельзя выражаться при детях, обязательно проведу. Джунхёк-а будет в восторге». Душить благодарностью Миа наконец прекращает. Заглядывает в пиликнувший телефон, отскакивает назад и поправляет рюкзак. — Минён-ним приехала. Спасибо вам ещё раз, аджосси! Вы только не сдавайтесь, если оппа вас не пустит, ладно? — Куда я теперь денусь, — бормочет Докча, поднимаясь на ноги. Махнув запрыгнувшей в лифт Миа, Докча оттряхивает брюки, возвращается в квартиру и, выглянув в окно, записывает номер отъехавшей от дома иномарки — так, на всякий случай. Перестраховка ведь никогда не помешает, верно? Особенно, когда дело касается детей. А в голове всё крутятся слова, сказанные Миа. «Не хочу, чтобы оппа снова оставался один.» Докча знает, каково это — болеть в одиночестве. Искать по тумбочкам лекарства, сгибаясь пополам от кашля, чертыхаться, когда в пачке остаётся последняя таблетка, заворачиваться в одеяло и просто спать-спать-спать, надеясь, что вся эта дрянь: жар, насморк, дерущее горло — пройдут как можно скорее. Не есть ничего толком, потому что сил на готовку попросту нет, — и удача, если дома найдётся пара пачек завариваемой лапши. Докча знает, как дерьмово плестись в магазин или аптеку, с трудом переставляя ноги, и как дерьмово хотеть, — подсознательно, бесконтрольно — чтобы о тебе кто-нибудь в такой момент позаботился. А теперь у него есть дети. И пускай он сам старается не подпускать их слишком близко, когда болеет, но обмануть себя не может: это действительно приятно, когда тебе приносят горячий чай, кашу — немного недоваренную, но кого это волнует? — или что-нибудь вкусненькое. Когда до тебя просто кому-то есть дело. Докча выкуривает сигарету, выпуская дым в открытое окно, приветливо — с откровенной издёвкой — машет соседке, которая шипит и грозится вызвать полицию за «загрязнение воздуха», и тушит бычок в пепельнице: нужно будет выбросить, пока Шин Ёсун и Ли Гильюнг не вернулись. Окно Докча оставляет на проветривание, выгребает из тумбочки в пакет лекарства — вдруг вздорному засранцу и лечиться-то нечем? — и прихватывает с собой несколько свежих яблок. На первый звонок в дверь никто не отвечает. Докча ждёт терпеливо, изучая мелкие, едва заметные царапины от ключей под замком, и звонит снова — из квартиры не доносится ни звука. Джунхёк либо спит, либо не может оторвать себя от кровати. Либо принципиально не хочет никому открывать, но это даже для него какая-то излишняя глупость. Докча трезвонит ещё раз, куда более настойчиво и безжалостно, но опять — ничего. Он уже тянется к телефону, как из-за двери раздаётся раздражённый, заспанный голос: — Я не заказывал доставку. — Не волнуйся, Джунхёк-а, чаевые с тебя трясти не буду, — Докча усмехается и, кажется, слышит, как у Джунхёка с той стороны скрипят в голове шестерёнки. И как тот, наконец, догадывается посмотреть в глазок. — Я тут как добровольный благодетель. И как приличный сосед, который пришел узнать, как у тебя дела. — Нормально всё. — А звучишь так, как будто не очень. — Вас Миа прислала? — Догадливый, когда не надо, паршивец, — бормочет Докча себе под нос и делает вид, что вопроса не расслышал: — Знаешь, не очень вежливо разговаривать с кем-то через дверь. Так можно делать только с риелторами и свидетелями Иеговы. — Мне не нужны ни помощь, ни нянька, — огрызаются из-за двери, и по голосу, хриплому и негромкому, слышно: чувствует Джунхёк себя откровенно неважно. — Просто скажите Миа, что всё в порядке, и идите домой. «О как.» Болеет, а рогами упирается не хуже здорового барана. Кто-то от простуды превращается в податливое, пассивное желе, а у кого-то обостряются капризы да затачиваются шипы. И хотя Джунхёк всеми силами доказывает, что он в категории вторых, что держаться от него нужно так же далеко, как от раскаленных проводов, что-то подсказывает Докче, что всё это — напускное. Что стоит только настоять, найти подход — и дикий манул подпустит к себе, несмотря на шипение и выпущенные когти. Цапнет, конечно, — куда же без этого? — но царапины заживут, а доверие останется. — Ладно, я так и сделаю, — беззастенчиво врёт Докча. — Заберешь у меня пакет с лекарствами — и я уйду. Иначе буду трезвонить тебе в дверь, пока звонок не сломается. — Вам заняться нечем? — Как раз-таки есть чем. Поэтому и предлагаю самый быстрый вариант. Ты получаешь лекарства и пару яблок сверху, а я отчитываюсь Миа, что с её братом всё в порядке. Не могу же я обманывать маленькую девочку? — Можете. — А вот сейчас было обидно. Не думал, что ты настолько плохого мнения обо мне, Джунхёк-а. А я ведь просто хочу помочь. — Я уже сказал: мне не нужна помощь. — А спокойствие сестры? Она переживает за тебя. И вряд ли обрадуется, когда узнает, что ты даже ради неё не захотел открыть мне дверь. Докча демонстративно вздыхает, прислушиваясь к тяжёлому, задумчивому молчанию: Джунхёк по ту сторону баррикады явно сомневается, мечется между «не хочу» и «надо» и договаривается не то с гордостью, не то с упрямством. Забавный. Такого и правда одного оставлять нельзя. Приём с сестрой, может, и грязный, зато действенный: щёлкает замок, распахивается дверь — и на пороге появляется Джунхёк. Растрёпанный, сонный, с мутным, болезненным взглядом и уставшим лицом. От дерзкого, взвинченного мальчишки в нем теперь — лишь раздражение и недовольство, но и те кажутся не более, чем тенью его настоящего характера: живого и бушующего. — Выглядишь дерьмово. — Вы не лучше. Даже огрызается вяло, без огонька. По инерции, а не по зову сердца. Смотреть больно. Джунхёк хмурится, протягивает руку, но с лекарствами Докча не спешит. Улыбается спокойно, ничуть не подозрительно, подходит ближе, делая вид, что собирается отдать пакет, а после — резко толкает Джунхёка в грудь. Тот отшатывается, застигнутый врасплох, освобождает проход — и Докча проскальзывает в квартиру, тут же захлопнув за собой дверь. Он ждёт удара — правда, честно — и удивляется, когда его не следует. Джунхёк выглядит взъерошенным, разозлённым, дышит глубоко и часто, как разъярённый бык, но в драку не лезет: только сжимает-разжимает кулаки и смотрит исподлобья, не то примериваясь, как бы покрепче вцепиться в глотку, не то пытаясь разглядеть что-нибудь, что сменит гнев на милость и позволит не прибить Докчу. И находит, наверное, раз они оба крепко стоят на ногах, а не скручивают один другого. — Не смотри на меня так, Джунхёк-а. Лучше побереги силы, я-то всё равно уже здесь. — Вы обещали уйти. — Во-первых, я не говорил слово «обещаю». А во-вторых, пакет всё ещё у меня. Можешь, конечно, отобрать, но тогда я просто обязан буду остаться. Лекцию тебе прочитаю о хорошем поведении. Может, даже две. — Блядь, — выдыхает шумно Джунхёк и трёт виски: не то от усталости, не то от головной боли. — Делайте, что хотите. Только оставьте меня в покое. Он разворачивается, скрывается у себя в комнате — и Докча остаётся один посреди коридора. Покинутый, брошенный и неудостоенный даже короткой, натянутой благодарности. Не то чтобы он пришёл сюда ради неё, — на что-то вежливое от Джунхёка Докча уже давно не рассчитывал — но было бы славно, если бы паршивец хоть на секунду допустил мысль, что принять помощь не значит стать уязвимым. От детдома, конечно, ждать образцового воспитания не приходилось, но иногда казалось, что Джунхёка вырастили дикие и злобные опоссумы. Благо, хоть в стрессе мёртвым не прикидывается — и на том спасибо. Ну да ничего. Люди и не таких к рукам приучают. Докча заглядывает на кухню, оставляет на столе лекарства, проверяет холодильник и, убедившись, что в магазин идти не надо, бесшумно проскальзывает в полуприкрытую дверь в конце коридора. Комната, просторная и идеально прибранная, встречает сонливым полумраком: выключен свет, занавешены окна: неплотно и небрежно, словно шторы задёргивали впопыхах, спешно, лишь бы как-нибудь. Свет просачивается сквозь оставленные щели, рисует узкими полосками на полу и стенах, и Докча без труда различает знакомую фигуру, болезненную и непривычно притихшую. Из-под тяжёлого одеяла торчит только макушка — всё остальное напоминает гигантский кокон, свернувшийся на постели. Докча делает шаг, второй, присаживается на край кровати — кокон вздрагивает, шебаршит, шевелится, и из него наконец показывается недовольное лицо: сначала глаза, щурящиеся осоловело и угрюмо, затем — нос и плотно сжатые губы. — Что вы делаете? — М-м-м, помогаю. Лечу. Забочусь. Играю в «доктора и пациента». Присматриваю за проблемой, которая живет у меня под боком, выполняю обещание, которое дал Миа, спасаю одного паршивца от собственного упрямства, занимаюсь благотворительностью, очищаю карму — называй это, как хочешь, Джунхёк-а. Ты сам дал мне карт-бланш. «Делайте, что хотите». Помнишь? — Я сказал вам оставить меня в покое. — Так и будь в покое, лежи и не нервничай. Кто тебе мешает? Джунхёк хочет брякнуть очередное беспардонное «вы», но Докча кладёт руку ему на лоб — и Джунхёк замирает, словно сбитый с толку зверь. Растерянный, напряжённый, он выглядит точь-в-точь как те забавные коты из видео, которым на голову падает кусок колбасы или сыра: смотрит так же непонимающе и оторопело, хмурится, вжимает голову в плечи — и Докча не может сдержать слабой улыбки. И всё бы хорошо, вот только в высокой температуре нет ничего смешного. — У тебя жар, — бормочет Докча, вновь ощупывая лоб. Горячий. — Ты мерил температуру? — Тридцать восемь и четыре. — Почти как у кролика. Пил что-нибудь? Джунхёк не отвечает — только глядит квёло исподлобья, пока не закашливается, громко и надрывно, пряча лицо в складках одеяла. — Джунхёк-а? Докча ведёт ладонью выше, зачёсывает назад курчавые волосы — пряди под пальцами мягкие, густые — и терпеливо ждет, рассматривая проступившую на лбу испарину. Джунхёк шмыгает носом, бурчит что-то неразборчивое, приглушённое — наверняка какие-нибудь ругательства — и выглядывает из-под одеяла. Сверкает глазами, — или это свет из коридора отражается в зрачках? — снова кашляет и кивает в сторону тумбочки. Докча сгребает с неё две пластины: в одной — таблетки от кашля, в другой — конфеты для горла. Не самое плохое, но и не самое хорошее, что Джунхёк мог бы хранить в своей аптечке — тема для будущей лекции отмечается в воображаемом блокноте сама собой. Теперь их целых три, и Джунхёк вряд ли обрадуется, когда об этом узнает. Но стращать и дразнить его сейчас — плохая затея. Ему нужно отдыхать и пить что-то более действенное, а главное — жаропонижающее. В кармане пиликает телефон. [Ю Миа]: Всё в порядке. Я на месте! ^ ㅂ ^ «Не забыла.» [Ю Миа]: Как там оппа??? Он вас пустил?

[Вы]: Впустил. Сейчас я за ним приглядываю, как и обещал.

[Вы]: Чувствует он себя не очень, но это поправимо.

[Ю Миа]: Хорошо! Еще раз спасибо аджосси! [Ю Миа]: И если оппа будет ругаться не слушайте его он не в себе Докча усмехается: только сестра может отзываться о брате так, будто он не с простудой свалился, а подселил в своё тело мимо проходящего демона. — Это Ю Миа. Докча убирает телефон, поднимает взгляд и лишь сейчас замечает, что ладонь его так и покоится на голове Джунхёка. Тот молчит, не сопротивляется, не брыкается даже — лежит, прикрыв веки, и только дышит глубже, когда Докча на пробу проводит большим пальцем по краю лба. А потом ещё раз. И ещё. Пока это не превращается в полноценное поглаживание, неторопливое и ласковое. Джунхёк напряжен, но ничего не говорит. Сопит чуть громче обычного, — то ли от насморка, то ли от притворного возмущения — поправляет одеяло и расслабляет плечи, принимая чужие касания. Не полностью: он всё ещё хмурит брови, готовый в любой момент вскочить и отмахнуться, гаркнуть, что жалость ему не нужна («Да-да, а также нянька, помощь и кусочек здравого смысла»), но он не ворчит, не заводит по третьему кругу песнь о том, чтобы Докча убирался, не изворачивается под рукой нервным удавом, и для каких-то десяти минут это — отличный прогресс. Докча улыбается, позволяя себе скользнуть пальцами по волосам чуть дальше, к самой макушке. — Пишет, что добралась с вашей тётушкой. Джунхёк медленно открывает глаза, моргает заторможенно, словно никак не может понять или поверить в сказанное, и уточняет: — С какой ещё тётушкой? Голос его хриплый, надтреснутый, совсем не такой громкий и твёрдый, каким привык его слышать Докча. Это странно. И как-то… неправильно. Оно отдаётся тревожным зудом под сердцем — и Докча надеется, что у него просто сводит кишки. — Намгун Минён. Кажется, так её зовут? — Назовёте её «тётушкой» — она вам голову оторвёт. — Да, где-то я это уже слышал. Причем в таких же выражениях. Джунхёк кашляет, отворачиваясь к подушке. — Значит… Миа всё-таки к вам приходила. — Ты всё ещё сообразительный, когда не надо, Джунхёк-а. Она о тебе беспокоится. Не хотела оставлять тебя одного и вообще-то правильно сделала, что позвала меня. Я бы всё равно узнал, — пожимает плечами Докча. — И всё равно бы пришёл. Но лучше раньше, чем позже. — Не понимаю, зачем оно вам надо. Шли бы лучше домой, — утомлённо бурчит Джунхёк, снова закрывая глаза. — Переболею — и всё. Раньше я как-то и без вас справлялся. — Какие мы колючие. Раньше ты и с Миа без меня справлялся, но что-то не вижу, чтобы ты жаловался, что я иногда забираю её с занятий или беру вместе со своими на прогулку. Брови Джунхёка сердито сдвигаются к переносице, и Докча молниеносно пресекает его попытку открыть рот: — Если ты сейчас скажешь что-то вроде «А я вас не просил» или «Можете тогда не забирать и не водить её никуда, я сам всё сделаю», я устрою тебе такое испытание травами, которое даже ведьмакам не снилось. У меня как раз где-то завалялась парочка интересных рецептов от старушки с шестого этажа. Она, кстати, заверяла, что знает всё о традиционной медицине. Поверь мне, Джунхёк-а, ты не хочешь пить чай из мешимакобу. Выглядит он так же хреново, как и звучит. Джунхёк фыркает, — в звуке этом едва слышен отголосок смеха — успокаивается немного и спрашивает невпопад: — Знаете «Ведьмака»? — Читал пару лет назад. Гильюнг всё просит купить игру, но секс, убийства, бюрократия и походы в банк — рановато ему в такое играть. — Мгм. То ли это «Угу», то ли «Какие-то вы сомнительные подробности знаете об игре, господин Ким» — Докча решает не уточнять. Он поправляет несколько прядей, выбившихся из чужой причёски, — или её взлохмаченного подобия — убирает руку и уже хочет встать, но Джунхёк останавливает его неожиданным вопросом: — Что ещё вам наболтала Миа? — Ничего особенного. Сказала, что эта женщина, Намгун Минён, помогла тебе когда-то оформить опеку. — Хм. Не отрицает, значит. Но и делиться подробностями не спешит. Примеряется будто, насколько секретными были данные, которые выдала Миа, — судя по спокойному лицу, не такими уж секретными. Это хорошо. И, может быть, Докче следовало бы замолкнуть. Сдержаться, подумать, проявить чуть больше тактичности, но он никогда не умел вовремя заткнуться: ни в пятнадцать, ни в двадцать восемь, ни в тридцать семь — и совесть его по этому поводу не слишком-то мучила. Он не мудак, это верно. Вот только и благородным мужем называть себя не станет. — Ты не говорил, что вырос в детдоме. — Вы не спрашивали, — отрезает Джунхёк, повернувшись. Кашляет, а после усмехается: болезненно, криво и невесело. — Или это что, так важно? Я теперь в вашем рейтинговом списке на пару пунктов вниз спустился? — Думаешь, у меня есть такой список? — А разве нет? — Не-а. С чего бы мне его заводить? Докча улыбается, подпирает подбородок кулаком и не отводит взгляд: Джунхёк смотрит глаза в глаза, пытается уличить во лжи, в провокации, в насмешке, но ничего подобного не находит. Докча не смеётся над ним — всего лишь любопытствует. Лисам свойственно совать свой нос куда ни попадя: в курятник, в мышиные норы, не в своё дело — с природой не поспоришь. Но Докча остаётся в границах разумного: не выпытывает, не допрашивает, не докучает — просто ставит перед фактом: «Я знаю». Захочет ли Джунхёк рассказать ему больше? Пусть решает сам. А Докча решает, что капля поддразниваний всё-таки не повредит. — И даже если бы такой список у меня был, ты бы занимал в нем одно из самых почетных мест, Джунхёк-а. — С конца? — бормочет тот, натягивая одеяло повыше. Вот только заметить покрасневшие кончики ушей Докча всё равно успевает. Это мило — то, как Джунхёк всякий раз пытается спрятать смущение: отворачивается, уходит в другую комнату, сделав вид, будто что-то забыл, огрызается, заматывается в шарф или поправляет волосы, чтобы прикрыть ими уши. Он старается держать лицо, но раззадоривает тем ещё больше. И Докча видел — сотню раз уже видел — и этот румянец, и отведённый взгляд, и раскалённую от неловкости шею — оно должно было давно наскучить, притереться, надоесть, как надоедало со всеми, кроме Суён, но насмотреться Докча до сих пор не может. Он подтрунивает, цепляет, ходит туда-сюда по самой грани, — снова, и снова, и снова, и снова — и ещё никогда в жизни ему не нравилось это настолько сильно. Джунхёк — невыносимый засранец. И вместе с тем тот, кого Докча действительно рад видеть почти каждый день. Это забавляет. И немного настораживает. — Думаешь, я стал бы тебе врать? — Вам просто нравится надо мной издеваться. — Хм, странно. Мне казалось, мы уже выяснили, что мне нравится, когда тебе хорошо. Возможно, мне стоит доказывать тебе это больше и чаще? Джунхёк не то кашляет, не то давится воздухом. Краснеет пуще прежнего, — наверняка думает, что списать это можно на болезнь — бормочет что-то себе под нос и переворачивается на другой бок, спиной к Докче. Спасает это едва ли: заалевшие щеки видно даже так, и Докча не знает, что ему кажется более очаровательным: столь простой способ смутить Джунхёка или то, что тот до сих пор старается скрыть свои чувства. Будь всё по-другому, Докча обязательно продолжил бы мысль: спросил, как именно Джунхёк хотел бы, чтобы ему было хорошо, предложил несколько своих вариантов, — невинных и не очень — уточнил, а понравились ли Джунхёку предыдущие два раза, и если нет, то почему. «Я не против критики, Джунхёк-а, но ты смотришь на меня так, как будто убить хочешь. Не пойму, тебе было настолько хорошо или настолько плохо?». Джунхёк начал бы спорить, препираться в своей извечно грубой манере, а потом сбился бы с мысли, застыл как вкопанный — ровно в тот момент, когда Докча предложил бы им «перепроверить для убедительности». И Джунхёк, разложенный под ним на кровати, стоил бы всех потраченных нервов и парированных ругательств. Но Джунхёк болеет, а Докча всё ещё дружит с головой — и потому переводит тему: — Ты обедал? — Нет. — Но хотя бы позавтракал? — Я… — слова обрываются надрывным кашлем. Джунхёк скручивается и выплёвывает хрипящее «блядь». — Я сделал завтрак для Миа. — То есть это «нет», я правильно понял? Джунхёк молчит и шмыгает носом. Ну какова бестолочь. Его бы пожурить сейчас, сказать, что далеко не каждое лекарство можно пить на голодный желудок, но Докча милосерден, добр, ладен — он лишь качает головой, и Джунхёку стоит запомнить миг торжества сочувствия над вредностью. — Значит всё-таки «нет». Придется тебе тогда терпеть не только меня, но и мою готовку. — Я не… Джунхёк хочет что-то возразить, но снова кашляет, а Докча уже не слушает. Он ловко выскальзывает из комнаты, не задевая полуприкрытой двери, и возвращается на кухню. Светлая, после скованной болезнью и дрёмой спальни она кажется слишком яркой и живой: мельтешит пыль на фоне солнечных лучей, растёкшихся по полу, мелькают за окном птицы, и где-то поодаль, внизу, тянутся кроны парковых деревьев. По ту сторону — лишь взбитые облака, зелень и фасады домов, залитых светом.  Не мешают ни люди, ни машины, ни рекламные баннеры — Докча поселился по соседству примерно по той же причине. Он закатывает рукава домашней кофты, — слегка поношенной, но мягкой и свободной — достаёт кастрюлю, молоко и открывает кухонные тумбы одну за одной. Готовит он здесь не впервые — и всё же видеть полки, полные продуктов, до сих пор приятно. Обычно студенты питаются чем придётся, перекусывают набегу всем, что найдётся в рюкзаке или карманах: от конфеты до погрызенного печенья — но Ю Джунхёк следит как за своим питанием, так и за питанием Миа. В этом он и вправду ведет себя по-взрослому, когда во всём остальном напоминает бунтующего подростка: неопытного, но уверенного в том, что всё знает и умеет. Докча помнит своё студенчество: чашка кофе, какой-то сэндвич, перехваченный в магазине, и пустой рис на ужин — вот и весь рацион. Семь дней в неделю, четыре недели в месяц. Не самые осознанные времена… Ладно, признаётся сам себе Докча, на работе поначалу было не лучше: период «Каким же я был тупым ебланом» затянулся почти до двадцати восьми лет. Гастрит он не заработал только благодаря высшим силам, везению и вовремя включившимся мозгам. Не особо приятные воспоминания. Хотя воспоминания о детстве и школе ещё хуже — они пылятся в помятых коробках, скомканные, накрепко перемотанные изолентой, брошенные в дальние уголки сознания, и прикасаться к ним — мерзко. Но из пропитанного гнилью картона нет-нет да подтекает. Докча ставит молоко на подогрев, засыпает найденный рис в рисоварку и прислоняется спиной к тумбе, скрещивая руки на груди. Таймер отсчитывает минуты — Докча смотрит в окно и прислушивается: из спальни раздаются то кашель, то сморкания, иногда — едва уловимое шуршание одеяла и простыней. Джунхёк много ворочается, елозит беспокойно, и Докча не выдерживает: достаёт сковородку, кладёт на растопку масло и принимается нарезать яблоки. Так когда-то давно, почти в другой жизни, готовила мама. И так, когда он только-только взял опеку над детьми, начал готовить он сам. К маслу добавляется сахар, к сваривавшемуся рису — тёплое молоко, и рисоварка включается снова. Яблоки тихо шкварчат, золотятся, мешаются с вязкой, густой карамелью — Докча добавляет немного корицы, и запах, плывущий по кухне, становится до боли знакомым. Так пах мамин пирог в детстве, так пах штрудель, заказанный Ёсун и Гильюнгом в их первый совместный поход в кафе, и так пахла маленькая пекарня возле дома, в которой они с Джунхёком частенько брали кофе. Так пахло важное раньше — пахнет и теперь. За мыслями и воспоминаниями Докча чуть не забывает про сковородку. Он быстро снимает ее с плиты, накладывает в миску рисовую кашу и выливает сверху половину карамелизированных яблок. Разбавляет в кружке порошок от простуды, убирает в карман пластинку жаропонижающего, спрей от горла — ибо руки у Докчи всего две — и возвращается в спальню, толкнув бедром дверь. Стоит запаху и свету проникнуть в комнату, как знакомый кокон шебаршит и оживает: Джунхёк высовывает нос из-под одеяла, смотрит блекло и измученно, но вместе с тем — внимательно, щурится, пытаясь разглядеть, что именно принёс Докча, и приподнимает на локте. — Сначала это, — Докча ставит на тумбу тарелку с кашей, а вслед за ней — кружку и вытащенные из кармана лекарства. — А потом это. Джунхёк подаётся вперёд, заглядывает в миску и хмурится. — Я не ем то, что готовят другие. Да, Докча в курсе. И треснуть за это паршивца с каждым таким разом хочет всё больше. Джунхёк должен быть благодарен богам, что у Докчи — большую часть времени — просто ангельские терпение и выдержка. Ибо в гневе от демона его отличает только отсутствие рогов и когтей — физических, по крайней мере. — Назови мне хотя бы одну причину, по которой я бы хотел тебя отравить. — Я вас раздражаю. — Ладно, две. — Вместо того, чтобы работать у себя дома, вы теперь возитесь со мной. — Послушай сюда, вредный ты засранец… Но Джунхёк садится на постели, всё-таки берёт миску, несмотря на все ворчания, — и нравоучительно оскорбительную тираду Докча решает отложить до лучшего момента. Сейчас главное — не спугнуть. Джунхёк мешает кашу с яблоками, — с таким видом, будто сразу после обеда его поведут на плаху — критично осматривает сотворённую массу и пробует: осторожно, съедая меньше половины ложки. «Ну каков гадёныш, вы посмотрите на него.» Это раздражает — правда раздражает, но всё же забавит немного больше. И это единственное, что спасает Джунхёка от участи быть связанным и насильно накормленным. — Ну и как тебе, Джунхёк-а? — Докча усмехается, опускаясь на край кровати. — Если дети после твоей стряпни продолжают есть мою, значит не так уж всё плохо, м? Как думаешь? Джунхёк пробует снова и молчит, — долго, мучительно — так что Докча из принципа пялится на него, не сводя глаз. Может, хоть так совесть проснётся? — Есть можно, — выдаёт наконец Джунхёк: чуть натужнее, чем следовало бы, но даже так из его уст это звучит как лучший комплимент, который он мог бы дать чужой готовке. — Тогда ешь. Потом выпьешь лекарства. Докча откидывается назад, падает спиной на одеяло, прямиком на колени Джунхёка, — тот напрягается, замирает на мгновение с поднесённой ко рту ложкой, но в конце концов ничего не говорит. Не прогоняет, не ругается — только краснеет самыми кончиками ушей и едва не утыкается носом в тарелку. Докча глядит на Джунхёка снизу-вверх, чувствует жёсткие колени под своим затылком, и этот миг, лишённый слов, кажется ему до глупого умиротворяющим. Наверное, это и есть старость. Верить, по крайней мере, хочется именно в неё. Джунхёк отворачивается, кашляет в кулак и бормочет усталое: — Не боитесь заразиться? — Зараза к заразе не липнет. — Хреновый из вас врач. — Зато нянька неплохая. Джунхёк фыркает и громко — намеренно громко — выскребает кашу из тарелки: глушит не то хитрую улыбку Докчи, не то собственные мысли. Наверняка в который раз бесится, что нянька ему не нужна, — и в который раз проигрывает, поддаётся заботе и вниманию. Человеку нужно не так много, думает Докча. Ему самому как будто бы — тоже. — Хочешь, расскажу какую-нибудь историю, пока ты ешь, м? — О том, как вы научились готовить хотя бы так, чтоб не травиться? — Скалься больше, Джунхёк-а, и я укушу тебя за коленку. Твоё одеяло будет не так уж сложно прогрызть. Джунхёк хмурится, приподнимает в удивлении бровь и смотрит сверху-вниз так, будто взрослый и рационально мыслящий человек здесь именно он. Вот только бурчание сквозь набитый рот образу не помогает: — Фам фто, пять лет? — О, поверь, для тебя было бы лучше, если бы мне было пять. Во мне сейчас нет ни совести, ни желания тебя щадить, — Докча усмехается и трётся щекой об одеяло: как раз над чужими коленями. Джунхёк заметно напрягается, словно ждёт, что его вот-вот укусят. — Знаешь, у филиппинцев даже есть такое слово — «гиджил». Когда кусают в приступе большой и чистой любви. — Это явно не про вас, господин Ким. — Ты ранишь меня в самое сердце, Джунхёк-а. Правда думаешь, что, когда мы проверяли твою чудесную гипотезу, я кусал тебя из вредности? — Докча щурится, не отводя взгляда. — Или что я стал бы кусать того, кто мне не нравится? Джунхёк краснеет, цыкает, отворачивается к тумбе и тянется за чашкой, обрывая зрительный контакт. Не нужно быть телепатом, чтобы понять, что творится теперь в этой красивой голове: «Он просто смеётся надо мной», «Опять издевается, чтобы засмущать», «Нельзя обращать внимание на эти поддёвки». Докча сам не знает: дразнит он потому, что это весело, потому, что румянец на щеках Джунхёка очаровательно контрастирует с его извечно недовольным лицом, или… … или не дразнит вовсе. — Но раз уж ты спросил, — отвлекает(ся) Докча, переворачиваясь на спину и закидывая руки за голову, — нормально готовить я начал где-то в двадцать восемь или двадцать девять. До этого я мог просто бросить пустой рис в рисоварку или перехватить что-нибудь дешевое в «7-Eleven» по дороге с работы. На обеде частенько обходился одним кофе. Мне хватало. — Дайте угадаю. А потом вы попали в больницу с гастритом или язвой желудка? —  А тебе так и хочется, чтобы я пострадал, да? Ты и правда жестокий. Никакого сочувствия, — Докча усмехается, когда Джунхёк закатывает глаза и нарочито сёрпает лекарством из чашки. — Но нет. Просто закончилась веб-новелла, в которую я больше десяти лет убегал от реальности. Я тогда как раз подумал, что если главный герой смог справиться со всем, что на него свалилось, то смогу и я. И если его история продолжается где-то за пределами страниц, то и на моей рано ставить крест. — Вы не похожи на того, кто будет брать пример с вымышленного персонажа. А ты не похож на того, кто будет изгибаться и стонать от пальцев в заднице, думает Докча, — признаётся в мыслях ненароком, что Джунхёку, вообще-то, очень идёт — но вслух говорит лишь: — Эй, я, конечно, понимаю, что в двадцать лет все, кто старше тридцати пяти, кажутся уже отсталыми и престарелыми, но это ещё не значит, что я выгляжу и думаю, как старпёр. — Вы не выглядите как старпёр. Ладно, это неожиданно. Настолько, что Докча приподнимается на локтях, смотрит пристально, изучающе, словно хочет найти на лице Джунхёка намек на шутку или горячку, — но не находит — и расплывается в улыбке. От улыбки этой у Джунхёка почему-то снова краснеет шея. — О, правда? И как же я тогда выгляжу, Джунхёк-а? — Как засранец, — отрезает тот и прячет в очередном приступе кашля смущение. — Ты имеешь в виду, как тот самый литературный тип «великолепного мерзавца»? — Нет. Просто как засранец. — М-м-м, кажется, я начинаю понимать, почему ты предпочитаешь болеть один. Тебя просто никто не вытерпит: ни сестра, ни та женщина, — и прежде, чем Джунхёк успевает возразить, Докча резко возвращается к тому, с чего начал: — Ну, а потом, когда я взял под опеку Шин Ёсун и Ли Гильюнга, готовить пришлось не просто «нормально», а «хорошо». Дети не жалуются, хотя субботу теперь ждут, по-моему, только из-за твоего печенья. Джунхёк молча допивает лекарство, съедает таблетку жаропонижающего и ложится обратно — Докча поднимается, чтобы не мешать, собирает посуду и уже стоит в дверях, когда его одёргивают негромким, почти потонувшим в шуршании одеяла вопросом: — Вы сказали, что на вас что-то навалилось и вы убегали от реальности. Что вы имели в виду? — Ровно то, что и сказал. — Подробности — я про них говорю. — Хм, так ты всё-таки слушал? Начинаешь осваивать азы вежливости, не могу не похвалить. Но, думаю, хватит с тебя на сегодня историй. Эту расскажу как-нибудь в другой раз. Джунхёк выдыхает шумно, — нетерпеливый, как бы ни пытался держать себя в руках — переворачивается на другой бок, и Докча, усмехнувшись, уходит на кухню. Моет тарелку с чашкой, смачивает в холодной воде чистое полотенце для рук, найденное в ванной, и возвращается в комнату — Джунхёк вздрагивает, когда полотенце ложится ему на разгоряченный лоб. Приоткрывает глаза, косится на Докчу с непонятным выражением, — вопросительно? осоловело? с принятием того, что о нем кто-то по-настоящему заботится? — а после снова утыкается носом в подушку и заворачивается в одеяло, чтобы уснуть. Докча оставляет его в покое. Поправляет и запахивает плотнее шторы, выключает в коридоре свет, чтобы тот не мешал и не лез сквозь дверной проём, бесшумно выскальзывает из чужой квартиры и так же бесшумно проскальзывает обратно, прихватив из собственной ноутбук. Помощь помощью, а вычитку главы по-хорошему нужно закончить сегодня: у Хан Суён горят сроки, а вместе с ними — и задница. Поток сообщений в KakaoTalk Докча бессовестно игнорирует, но делает пометку ответить через час: задержится — и Суён примчится сюда, растрёпанная и злая, будет бешено вращать глазами и угрожать Докче кнутом. А кнут у неё есть. Не метафорический, не теоретический и даже не поэтический — настоящий. Докча сам видел — Суён на последовавший вопрос лишь пожала плечами и ответила, что заказала его, чтобы реалистичнее прописывать боевые сцены. А потом подумала и добавила, что её это начало неожиданно успокаивать — то, как наматывалась на ладонь тугая верёвка. «Сосредоточиться помогает, вот. И для запугиваний использовать можно. Эффектно и эффективно», — однажды заявила Хан Суён, недобро ухмыляясь, на что Докча улыбнулся и сказал, что вазу по неосторожности она действительно разбила эффектно и эффективно. Редактура движется неспешно. От ядовитых комментариев, которые шебаршили в голове ещё с час назад, остаются лишь развёрнутые, но сдержанные замечания: на подначивая нет больше ни настроя, ни настроения, ни запала. Докча думает о многом, но не о работе: о том, например, что приготовить на ужин, чтобы Джунхёк не воротил нос, — нужно что-то проверенное и полезное — или о том, что послезавтра дети вернутся домой и надо не забыть записать их к стоматологу. «А раньше я думал только о том, как поскорее остаться одному и спокойно почитать.» Теперь эти времена кажутся чертовски далёкими, а тот Ким Докча, отгородившийся и замкнутый в экране телефона, — едва знакомым человеком. Но это был он — и есть, возможно, до сих пор. Там, где сам не замечает. Когда-то давно он даже не надеялся на «нормальную» — по понятиям общества и его собственным — жизнь. Но вот он здесь, с сыном и дочерью, с работой, которая ему нравится, с друзьями, просторной квартирой и желанием двигаться дальше. Живёт, а не существует, обращает внимание на мир вокруг и трахает красивого молодого соседа со скверным характером — о «нормальности» последнего развернулась бы целая дискуссия, если бы Докчу хоть сколько-нибудь интересовало мнение общества. Но его не интересует. А вот привязанность, которая тёплой кошкой сворачивается в сердце, — очень даже. Её ведь теперь так просто не выгонишь. Раз в полчаса Докча ходит из гостиной в спальню, чтобы поменять спящему Джунхёку полотенце. Тот дремлет и выглядит во сне непривычно умиротворённым: разглаживаются хмурые морщины на лбу, расслабляются плечи, брови и челюсть. Джунхёку идёт — правда, очень идёт — это спокойствие. Настолько, что Докча не сдерживается, поправляет ему волосы и заправляет несколько выбившихся прядей за ухо, открывая лицо. «Паршивец, какую морду ни состроишь, а всё равно красивый.» И вот неужели такой не нашёл никого подходящего у себя на курсе? Когда Докча в четвертый раз, на исходе второго часа, заглядывает в комнату, Джунхёк уже не спит. Он сидит на кровати, протирая заспанные глаза, пшикает лекарство в горло и поднимается на ноги. Стоит некрепко, но с видом, что всё в порядке. Растрёпанный, не до конца проснувшийся и пропотевший. — Я в душ. — Дверь только не закрывай. Джунхёк замирает, и Докча усмехается, не давая тому в размышлениях своих дойти до чего-то неприличного: — Иначе, если упадёшь в обморок или поскользнёшься, мне придется выбивать дверь. — Я не упаду. У меня простуда, а не проблемы с вестибуляркой. — И всё же, — Докча пожимает плечами. — Где у тебя, кстати, постельное бельё? — В шкафу в нижнем ящике. Джунхёк кивает куда-то в сторону. Голос у него после сна ниже обычного, неровный, чуть хриплый, и отчего-то кажется, что на пике оргазма — множественного, мучительного, выбивающего остатки сил — Джунхёк звучал бы именно так. И по имени Докчу звал бы тоже — именно так. Бессознательно, надрывно, запрокинув голову. Отлично. Теперь это ещё одна вещь, о которой думается больше, чем о работе. Пока Джунхёк плескается в ванной, Докча перестилает кровать. Снимает грязное, вымокшее постельное бельё, находит в шкафу новое, — чистое и свежее — воюет несколько минут с пододеяльником — почти залезает в него с головой, как в детстве — и заканчивает, заправляя подушку в наволочку, как раз к возвращению Джунхёка. Тот стоит в дверях в одном лишь полотенце, обёрнутом вокруг бёдер, с влажными, невысушенными волосами и кромкой пены на краю лба, у самых корней. Мылся, видимо, впопыхах. Или засыпая. Джунхёк смотрит на кровать, потом на Докчу, затем снова на кровать и бормочет неразборчивое «Спасибо», словно только сейчас понимает, зачем был тот вопрос про бельё. Докча едва сдерживает смешок: кто бы мог подумать, что заторможенность добавит вечно бухтящему и вредному засранцу очарования. И капельку манер. — Как себя чувствуешь? — Нормально. — Твоё «нормально» у тебя из носа течёт. Джунхёк шмыгает непроизвольно и тут же мрачнеет. Не отвечает ничего, но лицо — нахмуренные брови, напряжённые скулы — выдаёт его с головой. Ещё немного — и по лбу побежит строчка цензурных и не очень субтитров. Джунхёк подходит ближе, ищет что-то в шкафу, и смотреть на эти вялые, нерасторопные попытки просто невозможно: половина содержимого превращается в комья, а вторая — падает на пол. «Угу, ясно, простуда ему не только характер подпортила, но и в чистоплотность нагадила.» — Что ищешь, Джунхёк-а? — Домашнюю одежду. — Сядь. Я сейчас найду. Но он не реагирует — Докче приходится оттащить его за плечи и насильно усадить на кровать. Джунхёк не сопротивляется, — перешёл наконец в фазу «пассивного желе»? — только смотрит пристально, полусонно, моргает долго и медленно и почти дремлет, когда Докча протягивает ему штаны, носки и футболку с трусами. У Джунхёка с волос капает — и Докча оставляет его переодеваться, пока сам приносит из ванной чистое полотенце. Вытирает он Джунхёка тоже — сам. Иначе это недоразумение, едва не спящее в положении сидя, сушиться будет ещё добрый час. Докча не церемонится: ерошит, лохматит, проходится полотенцем по затылку, загривку, чёлке и над ушами — с такими нажимом и быстротой, что, будь волосы сейчас сухими, они бы мигом наэлектризовались. И торчали бы забавно в разные стороны. Хотя и сейчас торчат, просто не пушатся, — и вот Джунхёк снова выглядит, как кот после помывки. Даже взгляд похож: такой же недовольный, сварливый и жаждущий мести. Особенно, когда Докча намеренно ведёт руками вниз и сжимает щёки Джунхёка. Тот хмурится — и картина становится совсем смешной. — Фесело фам? — Очень. Докча отпускает его, расчесывает и больше не слышит раздражённого: «Нянька мне не нужна», «Оставьте меня в покое» или «Идите лучше домой». Джунхёк смирился? Свыкся? Разомлел под заботой и касаниями? Или всё-таки признал, что в принятии помощи нет ничего постыдного и слабого? Докча улыбается краешком губ, поправляет последние неряшливые пряди и уже хочет отшагнуть, как Джунхёк резко подаётся вперед — обнимает его за пояс, притягивает к себе и утыкается носом почти в самый пах. Докча застывает, обескураженный и обезоруженный. Застигнутый врасплох, он даже не знает, что сказать, мечется взглядом по плечам и макушке Джунхёка, — может, от температуры плохо стало? — пока не кладёт ладонь ему на голову. Поглаживает аккуратно, хмыкая. — И что это за внезапный прилив нежности, Джунхёк-а? Тот не отвечает — только дышит глубоко, размеренно, шумно, прижимаясь лбом к животу. А потом опускает руки ниже — и бессовестно лапает Докчу за задницу. Первые секунды две Докча думает, что ему мерещится, но нет: Джунхёк уже и голову опускает ниже, обхватывая губами небольшой бугорок на штанах. «Точно спятил, паршивец.» — Так, — хватка в волосах Джунхёка становится крепче, и Докча буквально оттаскивает его от себя. — Ты совсем сдурел? Взгляд у Джунхёка затуманенный, плавленый, — тёмный, бездонный, почти нечитаемый — и здравого смысла в нём сейчас как будто ни на грамм. — Господин Ким… — Я не буду спать с тобой, пока ты в таком состоянии, — отрезает Докча строго и безапелляционно: никаких споров, никаких уступок — тут даже говорить не о чем. И хотя в штанах понемногу становится тесно, он не настолько поехавший, чтобы трахаться с простуженным, едва соображающим мальчишкой. — Марш спать. Просто спать. Живо. Джунхёк не отпускает — Докча тянет сильнее, заставляя его запрокинуть голову и болезненно шикнуть. — Ю Джунхёк, — он мурлычет, но в мурлыканье этом — предупреждение и острастка. — Сейчас же. Третий раз повторять не буду: я не люблю, когда меня не слушают. Наконец Джунхёк подчиняется. Выдыхает разочарованно, перестаёт сжимать чужие ягодицы и, взглянув на Докчу с неясным выражением лица, забирается обратно в кровать. «У него всегда такие перепады настроения, когда он температурит? Если да, неудивительно, что он отправляет Миа к Намгун Минён.» Докча усаживается рядом — чувствует почему-то, что должен. Джунхёк тут же придвигается ближе, снова приобнимает его, вжимается носом в бедро — и на этот раз Докча не возражает. Позволяет Джунхёку расслабиться, улечься поудобнее, а себе — запутаться пальцами во влажных, чуть взъерошенных волосах. Тихо. В квартире — и на сердце — становится непривычно тихо. Джунхёк засыпает быстро, убаюканный теплом, горячим душем, запахом свежего постельного белья, ласковыми прикосновениями и человеком в своих руках. Докча гладит, перебирает пряди, вслушиваясь в мерное дыхание, и думает о том, что это, быть может, первый раз, когда Джунхёк болеет не один. Когда кто-то готовит ему кашу, приносит лекарства, присматривает за ним и просто заботится, как заботился бы любой хороший родитель, друг или партнёр. Вот только у Джунхёка не было ни первого, ни второго, ни третьего — была сестра, о которой он заботился сам, была Намгун Минён, в которой он, видимо, видел наставницу, и были знакомые — очевидно, что были: в университете или киберспортивной команде. Но не было никого, кто сел бы вот так рядом, позволил забыть об ответственности и дал себя обнять. Полжизни в одиночестве, полжизни не полагаться ни на кого вокруг, полжизни уверять себя, что справишься и так, — Докча знает, каково это. Знает чуть больше, чем ему хотелось бы. И голос совести — давно, вообще-то, похороненной — оттого слышится лишь чётче. Всё начиналось с безобидных заигрываний, подтруниваний, поддёвок: Докче нравилось смотреть, как терялся и злился этот наглый, невыносимый засранец, как огрызался в ответ, как смущался и пыхтел надутой рыбой-ежом. А потом они привязались друг к другу: незаметно, стремительно, цепко. Оба. Дело — объективно — дерьмо. Потому что Джунхёку нужен кто-нибудь лучше. Моложе, амбициознее, тактичнее. Приличнее, в конце-то концов. Докча понимает это, — правда понимает — но что-то эгоистичное, жадное, собственническое грызёт и рыщет внутри. Оно не хочет отпускать — и ему нравится видеть, как Джунхёк жмётся к нему, нравится чувствовать его руки на собственной заднице, нравится целоваться с ним, нравится доставлять ему удовольствие и смотреть, не отрываясь, как прогибается Джунхёк в спине во время оргазма. А еще этому «что-то» нравится касаться, нежить, спорить беззлобно, разговаривать о всяком за углом или на крыше дома и — прямо как сейчас — гладить по волосам. Такого не было давно — никогда, на самом деле. Докча вздыхает, смотрит на Джунхёка и устало трёт переносицу. Дело — и вправду — дерьмо.