Я всего лишь похож на него

***

Джодах мало что успевает понять, когда из портала вываливаются Лололошка и Джон, потому что они буквально в первую же секунду начинают кричать друг на друга — Лололошка крепко держит Дейви за шарф, пока тащит его, видимо, чтобы не сбежал и резко, не церемонясь, отпускает, всплескивая руками, когда, видимо, продолжает свою тираду, которую начал еще в той реальности. На Джодаха они оба не обращают абсолютно никакого внимания, и это обижало бы больше, если бы сейчас он так сильно за них не переживал — Лололошка редко когда вообще был вспыльчивым, он в основном более радостный, дружелюбный и меланхоличный, но, видимо, за эти несколько месяцев, что они повели в другой реальности, что-то в их отношениях надломилось. Лололошка, не стесняясь, кричал, и Джон отвечал ему тем же, и выглядели они оба такими сломленными, что Джодаху хотелось их подойти и утешить, но он понятия не имел, как это сделать — он не знал, что произошло, почему они ругаются или кто прав, ему просто хотелось их успокоить, но, вероятно, это не поможет. Они оба сейчас на эмоциях, возможно, эта ссора поможет им выплеснуть все свои негативные эмоции, хоть Джодах и сомневается в этом, учитывая, какой оборот начала принимать эта ссора. — Это ты во всем виноват — ты разрушил мой сон, ты послал Сайрису туда, потому что был слишком самоуверен, ты… — Лололошка повышает голос, что для него непривычно, но он просто больше не может сдерживаться — неужели Джон не понимал, что натворил, почему он до сих пор продолжает себя так пренебрежительно вести с остальными? Лололошка до сих пор не мог оправиться от смертей своих друзей, от разрушения своего сна, что буквально сделало их всех беззащитными и слабыми перед Отцом или кем бы он там ни был, а Джон? Что он вообще делает, чтобы хоть как-то это исправить — ухудшает ситуацию, да что же за невыносимый человек! — Что еще на меня повесишь? Смерть Марка? Шангрина? — складывая руки на груди, абсолютно в том же тоне кричит на него Джон, только теперь из голоса исчезли все язвительные нотки — он говорил озлобленно и может лишь слегка обиженно, потому что, черт возьми, будто бы его не задевало все происходящее. Да он винил себя в каждой ошибке, в каждом просчете, он ненавидел себя за то, что случилось со сном Лололошки, он понимал, что подверг их всех большой опасности, но у него просто не было выбора! Еще и разговор с Началом, который до сих пор оставил большую рану на его сердце, как будто бы его вообще одним махом вырвали из его груди, оставив просто зияющую дыру, вместо него. — Тебе всегда все доставалось так легко, ты имеешь все, о чем я могу только мечтать, и ты все равно недоволен! — и Джон звучит больше, как обиженный ребенок, но это правда — он столько лет потратил на все свои изучения, он так долго изворачивался, чтобы стать таким, какой он есть, а что в итоге? В итоге он — лишь посредственность, он даже не первоначальный Лололошка, так — ошибка в системе, причем паршивая такая — его искра угасает, он всегда все портит, у него нет ничего и никого, в то время как у Лололошки есть все, о чем он может только мечтать в своих снах. — Ты просто мелочный, эгоистичный, жалкий и… — и Джон только потом понимает, что ни единое из этих прилагательных не подходит этому существу, что Лололошка абсолютная противоположность тому, как он его сейчас обзывает, но это неважно. У Джона болит все, но в основном — душа, он просто не может выразить уровень своей обиды и злости, он хочет рыдать, кричать и сметать все, что только видит на своем пути, не в силах обуздать все те чувства, которые клубятся в его груди. Самый наихудший его кошмар сейчас приходил в реальность — он просто посредственность, никому не нужная даже со всей своей гениальностью, единственный человек, которого он искренне любил умер, потому что он был слишком глуп, чтобы быстрее понять принцип работы искры. Он ненавидит себя каждый чертов день, он хочет стать лучше, просто не знает как — он пробует все, что только может, даже если это могло бы помочь только в теории, вся его голова забита расчетами и переживаниями, он ненавидит себя за то, насколько сильно привязался к этим существам, он корит и ненавидит себя за каждую чужую смерть, с каждым этим умершим умирает что-то и внутри него — он не смог их спасти, не смог защитить, не смог остановить и предотвратить все это… Он и правда во всем этом виноват. — Заткнись! — кричит Лололошка, зажимая голову руками, потому что она невыносимо болит — его лицо горячее, в глазах стоят слезы, но он филигранно их игнорирует, лишь единожды утирая лицо рукавом и продолжает, заглатывая больше воздуха, предварительно сглотнув, чтобы продолжить свою тираду. Он зол, рассержен и обижен, он стольких потерял, он потерял буквально все, что так долго и бережно собирал, у него опять нет ничего, кроме прощальных подарков его умерших друзей, а Джон все равно ведет себя так, словно бы страдает больше всех, ну что за невыносимый человек? — Из-за тебя у нас нет безопасного места, из-за тебя они остались черти где, из-за тебя! Но Лололошка даже закончить не успевает — Джон его перебивает, как и всегда, и мироходец, первый или как там его еще назвала сама Начало, ненавидит его за это. Он думал, что Джон его просто раздражал в последнее время, когда они оказались заперты в его сне на несколько долгих месяцев, пока решали эту проблему, но с каждым днем становилось все хуже и хуже. Лололошка просто больше не мог выносить Джона — ни его слов, ни его фраз, ни его сарказма или флирта, ему стало противно прикасаться к Джону, а его редкие поцелуи едва не вызывали у него тошноту. Джон раздражал, просто раздражал — своими поступками, которые подставляли всех, своими действиями, своими заумными фразами, своим пренережением, своими ссорами с Невером, которые все никак не заканчивались и Лололошка искренне ненавидел его последнюю неделю. — А чего ты ожидал от посредственности? — вдруг искренне смеется Джон, скрывая за этим всю боль от этих слов, сказанными той, кем он восхищался и кого хотел найти большую часть жизни. Его задевают чужие слова больше, чем он сам того хотел — он привязался к Лололошке, он в какой-то степени любил его, пусть и было видно, что его альтер эго это не нужно. Их отношения были натянутыми еще с самого начала — они начались с глупого, спонтанного секса, конечно же, у них было не все в порядке, но Джону… Хотелось бы, чтобы у них все было в порядке, он все делал — старался — чтобы сохранить эти отношения. Он более нежно относился к Лололошке все это время, приносил ему совсем небольшие подарки, делал то, о чем его просили, старался принимать и мнение Лололошки во внимание, но…. Но тому это было не нужно — Джон понял это достаточно быстро, заметив отвращение на чужом лице после его объятий или поцелуев, которыми он старался просто укрепить их отношения, но Ло это было не нужно. — О, бедный, маленький Лололошка, тебе больно? — издевательски спрашивает Джон, складывая руки на груди и слегка придвигаясь к Лололошке, на лице которого полное отвращение — в чужих глазах лишь гнев и ненависть, Джон видит, как он сжимает кулаки, стараясь ему не врезать, и ему совершенно необязательно знать, что Джон впивается своими пальцами в пиджак тоже не от лестных чувств. — Может быть, тебе еще и обидно? — он усмехается, когда в голубых глазах загорается огонь ненависти, который, вероятно, он не сможет обуздать — он слаб, он знает, и эта ссора, вероятнее всего, разрушит их отношения навсегда, но это больше неважно — он всегда знал, что его ненавидят. — Ты знаешь, сколько я пахал, чтобы найти Начало? Ты знаешь, сколько всего я пережил и чего достиг, а? — он повышает тон голоса с каждым своим словом, когда Лололошка смотрит на него совершенно невпечатленно, чем еще сильнее злит Джона. Этот невыносимый мироходец просто не понимает, чем он одарен — он так силен и просто не помнит об этом, когда Джон работает на износ, чтобы достичь хоть чего-то похожего и проигрывает с треском лишь потому, что он — посредственность. Обычная посредственность, которая никогда ничем не будет отличаться от других, в то время, как Лололошка — чей-то любимый сынок, кому благоволят все и вся, кого любят и ценят просто за его существование, в то время как он — неудавшаяся, неуместная, ненавистная всеми посредственность. — А что делаешь ты — просто рождаешься с этим! — он всплескивает руками, все же отправляя в полет какую-то несчастную колбу, которая разбивается вдребезги, но его это не волнует, когда он тихо и просто повторяет, будто бы убеждаясь в этом сам еще больше. — Так просто….Просто рождаешься таким сильным…- он запускает руки в волосы, понимая, что совсем скоро сойдет с ума — в голове ужасное количество мыслей, он не успевает их обрабатывать, а новые все появляются и появляются, он не может ничего с этим сделать. Он ненавидит свою беспомощность, ненавидит то, как сильно хочет плакать и какое разочарование у него от того, что он оказался прав — никому он не нужен, даже такой праведный Лололошка в конечном итоге….Ненавидит его. — Таким, каким мне никогда не стать! — отчаянно кричит он, убеждаясь в этом окончательно — он слабее Лололошки, он никогда не будет кому-то настолько же нужен, он — пустое место, посредственность, которая никогда даже не должна была существовать, а все, чего он добился — простое удачное стечение обстоятельств. — И что теперь, пойдешь поплачешь об этом Саше? — вдруг с издевкой, желая хоть как-то задеть Джона, который принес в его жизнь только очередную порцию боли после того, как закинул в свою реальность, спрашивает Лололошка, видя, как быстро меняется чужое выражение лица. — Не смей ее вспоминать! — сильный удар пришелся Лололошке по щеке, и он не остался в стороне, вцепляясь Джону в волосы и ударяя его в живот, больше не воспринимая его, как кого-то близкого — теперь это враг и предатель, с которым следовало сражаться, которого стоило выгнать, чтобы он не причинил им еще больше боли. И когда в руках Джона уже искрится магия — слабая от угасающей искры, но ее должно хватить, а Лололошка достает клинки, доставшиеся ему после смерти Марка, Джодах разнимает их, больше не в силах стоять в стороне. Он с силой разводит их, схватив за воротники одежды, приподнимая, чтобы они не могли ногами коснуться пола, и обеспокоенно оглядывая их, не в силах понять, почему они так разругались — когда они оба уходили в приключение, весело помахав ему рукой, сказав, что это ненадолго и они обязательно вернутся, все было хорошо, Джодах даже подумать не мог, что эти двое, которые так хорошо ладили в этой реальности, в другой разругаются в пух и прах. У него болело сердце за них обоих — Джодах видел, что им обоим больно, что они оба страдают, он знал, сколько всего пережили эти мироходцы и они все еще оставались достаточно сильными морально и физически, чтобы продолжать путешествовать по разным реальностям, а теперь….Словно бы что-то надломилось с громким треском. — Отвали, Джодах, ты ничерта не знаешь! — отчаянно кричит Джон, пытаясь вырваться, и Джодах с болью в глазах, все еще пытается понять, что могло так сильно сломать их отношения — он понимает, что останавливать их сейчас и просить все ему объяснить — бессмысленно, они явно сосредоточены лишь на своем горе, но он так отчаянно не хочет, чтобы они ругались, но даже понятия не имеет, с чего начать. Он может просто смотреть, как два его любимых человека ссорятся и лишь отчаянно гонять свои мысли и демонов в голове, пытаясь найти хоть какое-то решение, пока оба мироходца слишком заняты своей руганью. — Конечно, разрушай еще больше отношений и чужих чувств к тебе, поверить не могу, что хоть когда-то думал о том, что люблю тебя, ты…! — складывая руки на груди, раздражено говорит Лололошка, лишь подливая масла в огонь, не замечая, да и не контролируя уже те слова, которые срываются с его языка. — О, правда? — вторя ему, издевательски спрашивает Джон, чувствуя, как его сердце падает, когда он слышит конец фразы, намереваясь срочно его перебить — черт возьми, еще один виток из его кошмаров, нужно остановиться, но как? Он все испортил, он так все испортил. — Ну ничего, переживешь ты же всегда это делаешь — привязываешься ко всем, как псина подзаборная, которую недолюбили, а потом рыдаешь, когда вынужден с ними расставаться! И отчасти это было правдой — Лололошка слишком быстро вникал во все, слишком быстро заводил друзей и принимал все близко к сердцу — он был слишком эмпатичный — за это Джон его любит, за это считает интересным и привлекательным. Это было одним из качеств его альтер эго, почему ему хотелось за ним следить. Но в той реальности это мешало — им нужно было двигаться дальше, а Лололошка так зациклился на этой боли, что они просто не могли этого делать, а из-за их слияния все становилось только хуже. Джон начал слабеть — физически из-за угасания искры, и так чувствуя себя паршиво, и морально от того, как сильно он ненавидел себя за то, что не уберег всех этих людей, к которым привязался. — Зато у меня хотя бы есть друзья и те, кто меня ценит, а не просто терпит! — сильная боль прокатилась по телу Джона, как от удара, все мысли резко остановились, оглушая его своей тишиной, когда Лололошка буквально кричит, вдалбливая свою мысль и очень четко донося до него, как же сильно он ненавидит свое альтер эго. — Ты разрушаешь все, к чему прикасаешься, ты разрушил и свою, и мою жизнь, я ненавижу тебя! Слова срываются с языка легко, и Лололошка в порыве чувств даже не понимает, какую сильную боль доставляет ими Джону, да и не волнует это его — Джон действительно все испортил, он заслуживает этих слов за все, что он сделал, за все те слова, за прикосновения, за все упреки, подначивания, за пренебрежение и за разрушение сна. Джон заслуживает этой боли — Лололошка даже хочет, чтобы этот эгоистичный ученый понял, какого это — чувствовать эту боль, чтобы понял, насколько больно и страшно каждый раз терять все, что ты любишь, наблюдать как те, кому ты доверял и кого ты любил, оборачиваются против тебя, когда те, кем ты дорожишь, просто умирают на твоих глазах, когда все, что ты так упорно строил и лелеял, рассыпается в твоих руках, словно песок. Джон замирает от его слов, что отдаются гулким эхом в его голове, как от самой сильной пощечины, смотря на тяжело дышавшего Лололошку так, словно бы тот предал его. Джону много раз говорили, как его ненавидят — по разным причинам, он и правда для многих был бессердечным ублюдком, думающим только о себе, но слышать это от кого-то вроде Лололошки… Почему это вообще так больно? Разве он не открылся этому мироходцу? Разве не сделал и не сказал, раскрыл гораздо больше, чем полагается? Разве он не старался сделать все, чтобы уберечь их всех и этот сон, который даже ему не принадлежал, только бы их всех защитить? Его все еще ненавидят, сколько бы стараний он не приложил… Он никогда не будет достаточно сильным, достаточно ловким и приятным, чтобы заслужить любовь — он всегда это знал, он усвоил, что никому никогда не понравится с малых лет, после смерти Саши — той единственной, которая любила его искренне таким, какой он есть. — Лололошка. — обрывает чужую тираду Джодах, потому что, чтобы ни произошло — это уже перебор — он видит, что им обоим больно, но понятия не имеет, кого должен успокаивать первым, он вообще никогда не думал, что окажется в такой ситуации. — Джодах, пожалуйста. — серьезно обрывает его Лололошка, поворачивая на него голову, крепче сжимая клинок в руке, как единственную опору, и возвращает взгляд внимательных, серьезных голубых глаз к Джону, чувствуя разрастающуюся ненависть в своей груди по отношению к этому человеку. — Это наш разговор. Джон молчит, сильнее сжимая руки в кулаки, чувствуя, как на мелкие осколки разбивается его сердце — оказывается, чертовски больно слышать от того, кого ты любишь, слова о ненависти. Джон чувствует, что его тело разрывается — он хочет кричать, дать понять, что ему тоже больно, что он сожалеет — искренне, обо всем, что произошло, что он разочарован во всем, что происходит, признать, что это его вина, но не может произнести ни слова. Во рту пересыхает, он едва ощущает собственное тело, чувствуя лишь необходимость сдерживать слезы, а то еще посчитают жалким плаксой, неспособным сдерживать эмоции — еще и за это приплетут. — Джон, ты понятия не имеешь, сколько я пережил, через что прошел и скольких своих друзей потерял… — серьезно начинает Лололошка, до сих пор чувствуя себя задетым за эти его слова, когда неожиданно хохочет, вспоминая, с кем говорит о наличии друзей. — Хотя, о чем это я, тебе даже такое слово неизвестно, ты назвал своего единственного друга — вещью, чего еще можно ожидать от такого человека? — он смеется, прежде чем с желчью и злобой сказать то, о чем он, вероятно, потом пожалеет, но сейчас, на злости и гневе, он просто не может этого не сказать — он чувствует лишь ненависть по отношению к Джону, он не хочет его ни слушать, ни понимать, он хочет просто ударить его за всех, кого лишился, за всех тех, кому Джон причинил боль. — Ты мерзкий, нарцисичный человек, который не скупится ни на что ради своей цели — увидел Начало — молодец, можешь валить на все четыре стороны. — зло плюет он, взмахивая руками, когда даже не обращает внимания на то, что Джон молчит уже какое-то время, просто слушая, и Лололошку это устраивает — пусть послушает, ему, никогда незамолкающему, будет полезно услышать о себе что-то новое. — И знаешь что — хоть в чем-то ты неидеален, ты знаешь, как мне надоело слушать тебя? — вспоминая, как его на протяжении всего их приключения раздражала эта пустая болтовня Джона, как он недоговаривал что-то, что было правда важным, но зато болтал о всякой ерунде и пререкался с Невером. — Господи, я готов был вскрыться, только бы больше никогда тебя не слышать, я никогда бы не подумал, что ты можешь быть таким раздражающим, наверное, я просто был в розовых очках, когда говорил, что люблю тебя. — с раздражением говорит Лололошка, складывая руки на груди, чувствуя, как Джодах прикасается к нему, видимо, в попытке успокоить, но Ло не хочет успокаиваться — он так долго терпел выходки Джона, еще до попадания в ту реальность, так что он не остановится на половине пути. — Лололошка, это слишком. — достаточно серьезно говорит Джодах, стараясь развернуть собеседника так, чтобы Лололошка смотрел ему в глаза, но тот лишь отмахивается от него, усмехаясь, когда совершенно спокойно, почти садистки продолжает. — Ничего не слишком, Джон Дейви Харрис никогда не врет, что мешает мне высказать ему всю правду? — и это правда — Джон так достал его этой своей концепцией, что его начинало тошнить — да, может быть, он и не врет, но та информация, которую он умалчивает — слишком ценна и важна, чтобы ее скрывать, а Джон делает это намеренно, и, вероятно, это тоже можно приравнять ко лжи. — Что такое, Джон, правда глаза режет? — усмехаясь, обращая внимание на то, что Джон как-то уж резко притих, с усмешкой спрашивает Лололошка, позволяя очкам немного съехать на переносицу, чтобы посмотреть на чужую фигуру, что так и не сдвинулась с места, когда он продолжает, не обращая внимания на чужое молчание. — Или ты думаешь, что я правда буду сидеть и молчать, когда ты буквально рушишь то, что так долго выстраивал я? — А осталось, что разрушать? — быстрее произносит, чем думает над смыслом слов, Джон и понимает, что это было ошибкой лишь тогда, когда слова уже безвозвратно сорвались с языка. Это было многолетней привычкой, от которой он не мог избавится — не договаривай, атакуй первым, никогда не позволяй никому узнать свои истинные чувства и намерения, всегда задевай другого человека сильнее, не показывай, что тебе больно, страшно или одиноко — все эти жалкие чувства будут использованы против тебя. — Ублюдок. — просто и со злостью выплевывает Ло, когда качает головой, усмехаясь и почему-то не удивляясь тому, что говорит Джон — ну, конечно, а что еще он мог сказать, кроме обидных слов? Все эти моменты, когда Джон относился к нему с нежностью и которые его мозг подкидывает ему, кажутся ему противными и мерзкими, просто потому, что сейчас к Джону он испытывает только отвращение и не может поверить, что когда-то был связан с этим человеком хоть чем-то. — Я больше не хочу видеть тебя, не хочу слышать ни единого слова от тебя, я ненавижу тебя всей душой, Джон. — как-то больно уж спокойно говорит Лололошка, вкладывая все крупицы ненависти в эти слова, которые у него остались, потому что….Потому что он больше ни секунды не желает проводить с Джоном, и его глаза полны гневной справедливости, когда он четко, цедя сквозь зубы и паузами разделяя каждое слово, говорит. — Убирайся из моей реальности. Джон молчит, что удивительно — он все еще зол, все еще хочет что-то сказать, но понимает, что бессмысленно — он только потеряет силы и время здесь, в месте, где его ненавидят, в месте, где он больше не нужен. Лололошка и правда ненавидит его и это осознание, которого он ждал все эти месяцы, которого он ждал еще с момента, когда думал только о его возвращении в эту реальность, так больно бьет его по затылку, как будто бы хочет, чтобы он захлебнулся в этой боли и это просто смешно. Он истерически смеется, закрывая лицо руками, проводя по нему пальцами, слыша как падают его очки, разбиваясь, потому что он сам топчет их ногой, хоть как-то стараясь справиться с той волной ненависти к себе, которой его окутывает. Лололошка прав, чертовски прав — ни в едином его слове нет ни капли лжи, и Джону просто смешно с того, что он все эти месяцы думал, что Лололошка относится к нему хотя бы как к другу. Ему смешно, что он когда-то думал, что его полюбят, что он может сделать что-то правильно, проваливаясь раз за разом, что лишь напоминало ему о его посредственности, о его ничтожности, о его ненужности. Даже человек, который относился к нему с мнимым теплом, который с таким чувством его целовал и почти не обижался, когда Джон его дразнил, ненавидит его. Так и должно быть, так должно было быть с самого начала, ведь вся эта любовь, вся эта нежность и доброта никогда не принадлежала ему и никогда не будет принадлежать. Он чувствует слезы, что текут по его щекам и даже не удосуживается их стереть, когда, поднимая голову, в последний раз окидывает их взглядом стеклянных глаз и криво улыбается, запоминая то странное осознание в голубых глазах и боль в аметистовых, когда просто исчезает в яркой вспышке.

***

Лололошка понимает, что переборщил в своих словах — они оба переборщили, но уже ничего не может исправить, абсолютно ничего. Джон ушел три месяца назад, оставив их и не подавая больше никаких признаков своего появления в этой реальности, и со временем Лололошка очень медленно начал осознавать то, что, возможно, хочет забрать все свои слова назад. У него была куча времени обдумать это все, как бы он не хотел просто абстрагироваться от этого всего — он прокрутил их диалог в голове просто тысячу раз, он много раз обсуждал это с Джодахом, которому, как уже позже понял Лололошка, вероятно, было также больно, как и им самим. Они все пострадали от этого приключения и в каких-то моментах был виноват Джон, а в каких-то — сам Ло, возможно, на них так влияло слияние, возможно, что-то еще, что Джон так упорно скрывал, но со временем ненависть сменилась на тоску. Лололошка признал, что наговорил лишнего в порыве эмоций — ему уж точно не следовало упоминать Сашу, зная, какая это больная тема для Джона, хотя, он вполне заслуженно за это получил, ему не стоило говорить, что Джон его раздражает — это, в какой-то степени правда, но все же, и уж тем более ему не стоило говорить ему, как сильно он его ненавидит. Это вырвалось случайно и на эмоциях, тогда он искренне верил в то, что говорит, но теперь… Теперь он был совершенно не уверен. Джона не хватало, причем сильно, его исчезновение четко ощущалось, особенно учитывая, как много времени они провели вдвоем в той реальности, а теперь казалось, что здесь как-то даже слишком пусто. Не было этой его болтовни, не было голоса разума, не было ничего и никого, кто заполнил бы эту тишину или просто стоял бы здесь, излучая уверенность даже в самой стрессовой ситуации, больше никто не гладил Лололошку по волосам, чтобы он быстрее заснул, никто не приносил ему кофе — хотя Джон в основном просто оставлял его на прикроватной тумбе, когда просыпался раньше Ло или не ложился вообще, и Лололошке искренне больно от этих мелочей, которые он потерял. Он скучал по Джону — скучал по его лицу, манерам, шуткам, вспоминая то, что, по сути, с ним было не так плохо — благодаря нему они вылечили Альфреда, благодаря нему они сплотились во сне, когда казалось, что ситуация хуже некуда — он вызвал облачко, позволив им просто расслабиться на какое-то время, он занимался планированием, он отговаривал его от безрассудных идей и решений, принятых только на эмоциях, он был разумом команды, он был частью команды. Лололошка несколько раз просыпался в слезах по ночам от кошмаров, потому что ему вновь и вновь снился тот диалог, снилось то, какую боль испытывали он и Джон после этого всего, как они ругаются в пух и прах или убивают друг друга, что причиняло ему еще большую боль. Джодах всегда был рядом, чтобы его успокоить, всегда приносил ему воды и просто обнимал, заворачивая в свои крылья, как в кокон, но от этого становилось только хуже, от этого Лололошка начинал рыдать сильнее, понимая, что Джон, вероятно, испытывает тоже самое, только у него нет никого, кто бы его обнял. Лололошка поздно понял и то лишь потому, что Джодах ему объяснил — тихо, неловко и немного нервно, но объяснил, что они трое — разбитые души, у каждого из них есть свои травмы, у каждого своя боль, они все живут слишком долго и, конечно, у всех есть свои ошибки, свои слова и ситуации, о которых они чертовски жалеют, но уже не могут исправить. Только вот, несмотря на то, какую концепцию защиты своей ментальной стороны каждый из них выбрал, они все — живые люди, им свойственно ошибаться, свойственно жалеть о своих поступках, свойственно испытывать боль и ругаться, и свойственно защищаться, когда на них кричат, только делают они это по-разному. Джодах с возрастом привык игнорировать все, что с ним происходит — да, несомненно, он обращает на это внимание, но заботится лишь о том, что важно для него и его комфорта, о тех людях, которых считает близкими, и он достаточно силен, чтобы разобраться с остальными. Лололошка — слишком добрый по своей натуре и это не плохо, он очень эмпатичен и хочет всем помочь, чтобы все были счастливы, потому что он слишком многих потерял, но сумел сохранить свою человечность, чтобы до сих пор видеть в людях хорошее. А Джон закутался в оболочку сарказма, убеждая себя и всех вокруг, что ему никто не нужен, когда это не так — Джодах несколько раз просыпался от того, что его мягкая игрушка в ночной тьме говорила «Я тебя люблю», но это было лишь дважды за три последних месяца. Они все — израненные души, возможно, поэтому они так хорошо понимают боль друг друга, да, возможно не сразу и не полностью, но Лололошка может представить боль, разочарование и обиду Джона, ведь все, о чем он говорил — правда. Джон и правда очень много работал, он называет себя гениальным ученым не просто так, он буквально сделал невозможное, он очень умный и расчетливый, он чертовски много сил тратил на то, чтобы стать тем, кто он есть, а в итоге слышит от той, кого так долго искал, что он — посредственность. Вероятно, это больно и Лололошка чувствует соленые слезы, скатывающиеся по щекам, когда Джодах прижимает его ближе, плотнее укрывая крыльями, пока Лололошка прижимает к себе куклу Джона, которую тот ему оставил. Сначала Лололошка со злости бросил эту куклу об стену, не желая, чтобы ему вообще хоть что-то напоминало о ссоре или этом мироходце, но потом… Потом, когда его ненависть поугасла, когда все, что осталось от Джона — его кукла, что все еще улыбалась и имела некое нахальное выражение лица, все, что мог сделать Лололошка — крепко обнять ее и несколько раз нажать на нее, надеясь услышать, как она ему отвечает, но ответа не было. Он даже не заметил, как ожидание ответа стало привычкой — он несколько раз нажимал на куклу утром, когда просыпался, стискивая ее в объятиях и с замиранием сердца ожидая ответа, надеясь, что Джон его простил. Конечно, это было нереально, но… Но почему-то Лололошка надеялся, что Джон подаст хоть какой-то знак — хотя бы через игрушку, он ведь для этого ее оставил, да? Он ведь хотел, чтобы это было их связью через реальности, чтобы они могли выразить свои чувства на расстоянии, не так ли? Лололошка делал это — каждый раз, когда он был в доме, он носил с собой куклу, надеясь, что она ответит и самостоятельно нажимая на нее много раз на дню — сначала он делал это немного нехотя, раздражаясь, когда не получил ответа, но со временем это стало почти необходимостью и его сердце болело от осознания того, что Джон, вероятно, всерьез воспринял его слова, что убивало его. Боже, он так хотел вернуться в тот вечер и дать себе затрещину — он никогда бы не подумал, что тоска может быть такой сильной —, безусловно, они скучали по Джодаху, когда ушли в приключение в другую реальность, но они знали, что всегда могут к нему вернуться и они обязательно вернулись бы, когда их приключение подошло бы к концу, а теперь… Тоска по Джону была чем-то иным — Лололошка понятия не имел, где он, с кем, что делает и планирует ли возвращаться, а может быть он сломал игрушку Лололошки, чтобы ничего ему не напоминало о болезненном диалоге и поэтому Ло никогда не дождется ответа? — Он ведь вернется? — тихо спрашивает Лололошка, буквально баюкая куклу Джона в своих объятиях, надеясь, что Джодах ответит ему положительно, надеясь, что его успокоят, обнимут, поцелуют, а на следующее утро Джон вернется и все будет хорошо. Лололошка в такие моменты тоски становился похожим на ребенка — ему хотелось утешения, хотелось любви и чтобы человек, без которого ему так плохо, вновь был рядом — пусть болтает, пусть несет любую чепуху, пусть кричит или бьет его, пусть соблазняет или смущает своими выходками, но не молчит. Господи, он отдал бы что угодно, только бы услышать его голос, который он начал забывать. — Я не знаю, Ло. — тихо отвечает ему Джодах, тоже заметно уставший и немного осунувшийся — на нем тоска тоже отражалась, пусть он старался этого не показывать, чтобы еще сильнее не беспокоить Лололошку. Их ссора сильно отразилась и на нем, он корил себя за бездействие, пусть и понимал, что, вероятно, они бы поссорились все втроем, если бы он влез, но это не делало ситуацию лучше. Он скучал по Джону, он беспокоился за него, пусть надеялся, что с ним все хорошо, ведь несколько раз он слышал игрушку, так что просто надеялся, что когда-нибудь Джон еще даст о себе знать. Они ложатся спать измученные — Джодах не спал уже несколько ночей подряд нормально из-за того, как сильно обострились переживания Лололошки, в то время, как мироходец ненавидел себя за сказанные слова, пусть Джон тоже был хорош и не скупился на высказываниях, отчаянно и часто сжимая игрушку Джона в объятиях, надеясь когда-нибудь услышать ответ. Он уже засыпает, его веки наливаются усталостью, а перед глазами только темнота, и он уже на грани сознания слышит тихое «Я тебя люблю», сказанное не голосом Джодаха, и открывает глаза, замечая лишь на секунду рыжее свечение в своих руках, которое тут же гаснет. Но даже это заставляет Лололошку еще несколько раз сжать игрушку, надеясь еще раз услышать, как она говорит и увидеть, как она светится и, вероятно, Джон начинал медленно двигаться к тому, чтобы простить его, потому что Лололошка чувствует, как всхлипывает, когда игрушка вновь говорит и светится ярким рыжим светом.