Часть 9. Краше любых слов (Pg-13)
27 ноября 2024 г., 02:07
***
Боль стала частью его жизни — для Джона, что провел уже около полугода вдали от Лололошки и Джодаха, вернувшись в свою реальность и больше не пытаясь куда-то из нее уйти, боль давно стала чем-то привычным. Он с ней просыпался, проживал очередной достаточно скучный день и с ней же ложился спать — ничего нового, ничего интересного, просто всепоглощающая боль, которая не прекращалась ни на секунду — она была глухой и в какой-то мере ее можно было игнорировать, особенно, если он надолго уходил в свои собственные размышления, но это не отменяло того факта, что она была. Для него ничего больше не имело значения, возможно, он поступал глупо, возможно, позже он пожалеет, но сейчас он ничего не хотел — он стал пустышкой, очередной посредственностью, которой он должен был быть. Он снял очки и шарф, заменил свой белоснежный костюм на обычные вещи — черную толстовку, джинсы и кроссовки, чтобы больше соответствовать той посредственной реальности, которую он создал. Он стал гораздо меньше говорить — открывал рот только по делу и то, повезет, если скажет больше трех предложений или больше двадцати слов за раз — не было смысла много разговаривать, когда никто не хотел его слушать. В его реальности, как и везде, его не особо жаловали, пусть и не слишком-то обращали на него внимания, да Джон был и не против в общем-то — он хотел спрятаться, укрыться на какое-то время и вновь побыть в одиночестве, но теперь, оказавшись в нем с головой, сомневался, что хотел из него выходить. В одиночестве было непривычно — не было никого, кто хотел бы с ним общаться или кому он мог выговориться — их и раньше не было, просто тогда Джон с большей легкостью игнорировал этот факт, но теперь это ощущалось особенно сильно. Он по большей степени разговаривал лишь сам с собой, находясь у себя дома, но вскоре и это сошло на нет — он стал просто молчаливым юношей, таким же, как и многие здесь, он больше не пытался заполнить тишину рассказами, не пытался выделяться и ни разу после ссоры с Лололошкой не сказал о себе доброго слова. Не было больше гениального ученого Джона Дейви Харриса, теперь он — просто Джон, достаточно эрудированный юноша, который не скажет больше слов, чем требуется, не сделает ничего, если ему это не будет жизненно необходимо, и тот, кто топит свое одиночество и боль в чтении. Он никогда бы не опустился до зависимостей — да, по молодости он баловался наркотиками, травкой, курением и алкоголем, но это никогда не приводило ни к чему хорошему — всегда было похмелье, боль и ломка, всегда было сложно отказываться от привычек, поэтому в них не было смысла. Он все еще любил расчеты, все еще любил читать, все еще любил познавать, но теперь он делал это чисто в своей реальности, очень редко выходя за ее пределы. Его искра слабела, но это было не так уж и важно — ему не очень хотелось ходить по мирам, он просто хотел спокойствия, и раз уж он — лишь посредственность, неужели есть смысл куда-то дергаться? Он провел достаточно времени, размышляя — хочет он идти наперекор всему этому чертовому миру и доказать, что он тоже чего-то стоит, или просто хочет тихо и мирно прожить хоть какую-то часть своей жизни, ни за чем не гонясь, пока этот женский голос «матери» его не беспокоит? С одной стороны раньше он бы пошел наперекор всему — он бы доказал всем и каждому, что он чего-то стоит, он бы шел в бой ради своей цели и никогда бы не остановился, пока не достигнет ее, но теперь… Был ли в этом смысл? Он — ненужная посредственность, оставленная даже теми, кто говорил ему о любви, да и нет у него больше цели — он нашел Начало, получил то, чего хотел и теперь просто остался в одиночестве. И не сказать, что он жаловался — он стал спокойнее, возможно, совершенно не по своей воле, но у него больше не было этих замашек, которые были раньше — он гораздо меньше следил за собой, пусть в горячей ванне все еще любил лежать, ел он редко, потому что больше никто не приносил ему еду на подносе, не целовал в макушку и не говорил, что скоро Джон тут совсем утонет в расчетах. Он много спал, потому что энергии не хватало — он пытался заниматься спортом, понимая, что это полезно, но потерял интерес через пару дней, понимая, что ему это не нужно. Он понимал, что стал хуже выглядеть — он стал более бледным и худым, он стал слабее, его магия стала слабее, он чаще начал допускать ошибки в своих расчетах, но его это уже не так сильно беспокоило — все равно ему некому показать их или похвастаться своей гениальностью. Он прогуливается по улицам, стараясь избегать людей, погруженный в свои мысли, игнорируя звук улицы и двигаясь, опустив голову. Пусть его здесь ненавидели — его не гнали, он был создателем этой реальности, он мог позволить себе, что угодно, даже отключить их всех одним махом, если того захочет, но он этого не делал, пока они не переступали черту. Это было негласное правило — Джон вел себя спокойно, как обычный житель, и к нему старались относится, как к обычному жителю и все было в порядке — на самом деле он создал хорошую реальность, ему здесь нравилось. Он навряд ли мог назвать это место своим родным домом, потому что даже спустя годы считал своим домом лишь то место, где была Саша, но все же это было его место, где он мог передохнуть и подумать — его не донимали, не кричали о ненависти к нему, старались относиться с уважением, потому что он относился к ним с уважением, и в принципе здесь было не так уж и плохо. Его мысли прерываются, когда он случайно в кого-то врезается — он не сбивает этого человека с ног и не падает сам, но это явно ощутимый толчок, отчего они оба делают неловкий шаг назад, и Джон, чертыхаясь про себя, уже кашляет, прикрывая рот ладонью, чтобы буркнуть привычное «извините», да и пойти дальше, потому что навряд ли этот человек прямо-таки скандал из-за такой мелочи закатит, но его удивляет, когда он слышит знакомый голос, раздающийся над его головой. — Джон? — Джодах выглядит здесь абсолютно несуразно и, вероятно, привлекает лишнее внимание, хотя его автоматоны, вроде как, не запрограммированы на проявление чрезмерного интереса и их не должно удивлять существо под два метра ростом и с огромными крыльями, но какой-то гул Джон слышит, когда просто смотрит на Джодаха, не в силах вымолвить ни слова. Он так удивлен и искренне напуган, что даже не знает, что должен сделать — черт, они не виделись полгода, Джон понятия не имел, что у него в голове или как Джодах к нему относится, может быть, Лололошка обвинил его во всех смертных грехах и Джодах пришел убить его во имя возлюбленного. Хотя, Лололошка не такой — да, он вспылил, но он не настолько зол, чтобы прямо-таки посылать Джодаха на его убийство, это глупо, Лололошка не такой — он добрый и милый, а еще отходчивый, так что, вероятно, с ним все в порядке, но тогда почему Джодах здесь, что ему нужно? Хотя, вероятно, он здесь просто мимо проходил, ему просто нужно уйти — он слышит, как его сердце бешено колотится, как он начинает сильнее потеть, а глаза его отчаянно бегают, стараясь найти любую деталь, за которую можно зацепиться, мозг отчаянно ищет отговорку, чтобы уйти, а его самого трясет. Он не может объяснить, почему ему страшно и почему он так хочет сбежать — он любит Джодаха и надеется, что пташка его тоже любит, ведь они не ссорились, но за те полгода, что они не виделись, многое могло поменяться, так что не стоило даже надеяться на то, что у Джодаха к нему остались добрые чувства. Хватит, ему правда плохо и хочется уйти, пора просто перешагнуть эту ступень и идти в новый этап жизни — в тот, где он один. — Джодах? — тихое имя, которое он не произносил уже так долго, и в последний раз Джон четко сказал ему отвалить, срывается с его губ, и Дейви чувствует себя отвратительно от того, что в груди растекается тепло только от того, что он вновь видит Джодаха. Господи, насколько же он жалок, сколько еще он будет отравлять чужие жизни? Джодах, вероятно, его даже видеть не хотел, а он только задерживает его, Ави тут, вероятнее всего, по каким-нибудь делам, а Джон — так, случайность, с которой он так нелепо столкнулся. — Что… — он хотел бы спросить «что ты тут делаешь? Как поживаешь, мы так давно не виделись», но вспоминает, что, вероятно, для Джодаха он больше ничего не значит — да, он не ругался в тот день конкретно с Джодахом, но все же нагрубил ему. Он опускает голову, как только вспоминает, как неприглядно выглядит и чувствует себя ужасно уязвимым и смущенным — он выглядит плохо, он знает, он не заботился о своем состоянии уже давно, и Джодаху, вероятно, неприятно на него смотреть, так что он немного нервно смеется и махает дрожащей рукой, когда быстро пытается уйти. — Извини, мне нужно идти. Он быстро пытается уйти, пусть это достаточно непросто, ведь Джодах занимает большую часть его пространства, особенно с этими крыльями, так что Джону просто приходится сделать несколько шагов, стараясь убежать от прошлого, которое словно бы издеваясь, показалось перед ним вновь, когда чувствует мягкую, но отчаянную хватку на своей руке. — Подожди, — говорит Джодах, действуя быстрее, чем успевает подумать, когда протягивает руку, чтобы удержать Джона — не так, чтобы ему было больно, но ощутимо, и тут же сожалеет об этом. В чужих глазах так много боли и откровенного ужаса, словно бы Джодах пришел убить его и он тут же отпускает свою руку, примирительно приподнимая их вверх, чувствуя себя полным идиотом, когда жмурит глаза и говорит. — Прости, я не хотел… — Ави чувствует себя ужасным человеком, потому что он очень любит его, он не хочет, чтобы Джону было больно, особенно из-за него, но он так давно его не видел, он так скучал и просто не мог не попытаться, буквально ломая себя, когда предлагает. — Мы могли бы поговорить? — он видит, как Джон пугается этого и даже делает шаг назад и теряет абсолютно всю уверенность, с которой он говорил, когда буквально умоляет, аккуратно подбирая слова и стараясь не спугнуть Джона, пусть чувствует себя просто ужасно — Господи, если Джон хотел уйти, он не должен был его останавливать, он просто ужасный партнёр, если собирается так сильно мучить его, но он не может не умолять. — Пожалуйста? — он спрашивает с надеждой, понимая, что ему просто придется принять отказ, если Джон откажет — он уважает его и его мнение, и как бы не было ему больно, он бы принял любой его ответ. — Если…если тебе не сложно, — добавляет Джодах, видя, что Джон не подступает к нему ближе, но и не отходит, видимо, раздумывая над ответом, и Ави уже просто просит. — Пожалуйста. Джон и сам был бы только рад — он бы хотел поговорить с ним, он любил этого человека, ему было безумно интересно, как у них дела, и он был одинок такое долгое время, да и Джодах выглядит так…грустно, что он не мог не чувствовать чужую боль. Он не думал, что после приключения с Лололошкой стал более эмпатичным, но он буквально мог понять, что ощущает Джодах — он и сам некоторое время назад готов был умолять Лололошку и Джодаха только бы объясниться, только бы дать им понять, что он сожалеет — так сильно сожалеет, что ему больно. — Ну…да? — говорит Джон хрипло и немного неуверенно, раздумывая, точно ли готов поговорить с Джодахом, понимая, что это может причинить ему сильную боль — он не знал, о чем он хочет поговорить, но он так хотел поговорить хоть о чем-то, хоть с кем-то и вновь услышать такой родной, любимый голос, что подумал, что ему все равно — пусть Джодах растопчет его, пусть ему будет больно, пусть он ещё сильнее разобьет свою личность, ему все равно, если он сможет провести хотя бы крупицу своего времени со своим любимым человеком, он это переживет. — Я иду в одно кафе и, если хочешь ты… — указывая вперед, где находилось то, куда он вообще-то изначально шел, говорит Джон и немного неуверенно продолжает, больше спрашивая, чем предлагая. — Можешь присоединиться? Джодах кивает и улыбается, следуя за Джоном, пока тот ведёт его куда-то, и Ави не совсем есть разница, куда идти, — если это Джон, он пойдет за ним куда угодно. Он соскучился по нему, он хотел провести с ним как можно больше времени, рассказать и услышать что угодно, только бы с Джоном было все хорошо, только бы он был в порядке. Кафе, в которое Джон его привел было милым — здесь было уютно и оно находилось в немного отдаленной части города, из-за чего здесь было немноголюдно, но достаточно приятно. Они сели на мягких диванчиках и им достаточно быстро принесли меню — приветливая девушка принесла им его, уточнила, удобно ли им, задала несколько простеньких вопросов, настраивая их на дружелюбную атмосферу и сказала, что подойдёт через несколько минут, когда они будут готовы сделать заказ. — Я заплачу. — тихо говорит Джон, потому что для него это не проблема, а у Джодаха явно нет местной валюты, но Дейви хотелось бы, чтобы он попробовал кухню этого кафе — тут и правда очень вкусно готовят, и он бы мог посоветовать несколько сладостей, если бы для Джодаха это имело значение — Джон знал, что не имеет, так что не стал даже пытаться. — Спасибо. — кивая, говорит Джодах, благодарно улыбаясь, открывая меню и обдумывая вопрос, которой хочет задать Джону. Он не хотел его травмировать, не хотел все портить своим вопросом, он скорее просто хотел спросить нечто нейтральное, только бы не спугнуть Джона. Он выглядел гораздо хуже, чем когда они виделись в последний раз и это сильно беспокоило Ави, потому что ему бы никогда не хотелось, чтобы Джону было плохо. — Не думал, что из всех мест во вселенной ты вернешься именно сюда. И это было правдой — не то, чтобы Джон ненавидит свою реальность, все же он считает ее одним из лучших своих творений, но его там не жаловали. Джон рассказывал, что вся его реальность состоит из автоматонов, каждого из которых создал он, и теперь, когда они узнали правду о своем происхождении, они ненавидели его, но это вовсе не значило, что Джон ненавидит свою реальность. — Здесь очень спокойно. — коротко отвечает Джон, потому что это было правдой — его реальность была достаточно спокойной, он обезопасил ее настолько, насколько это было возможно, он сделал все, чтобы его жителям было удобно — в большей или меньшей степени, но все же. Он кивает, ведя плечами, прежде чем к ним вновь подходит официантка и они достаточно просто делают заказ, а Джон старается улыбнуться, что, вероятно выходит достаточно криво, но приветливая официантка все равно дружелюбно ему улыбается в ответ. Она записывает их заказ и говорит время ожидания, вновь оставляя их одних, когда Джон, выдержав паузу, достаточно абстрактно спрашивает. — У вас все хорошо? — Относительно, — кивает Джодах, а потом, пожимая плечами, зачем-то начинает пояснять, пусть в этом нет особо никакой необходимости. — Мы с Лололошкой уже не так часто видимся. — Оу, мне жаль. — только и может выдавить из себя Джон, потому что ему правда жаль — эти двое выглядели гармонично друг с другом, они дополняли друг друга и были достаточно милыми, так что то, что они стали реже видится, было как минимум грустным фактом. Джону было жаль лишь потому, что он винил себя в какой-то степени в этой проблеме — он ушел и устроил разлад, к которому, вероятно, все и вело, но все же. — В этом нет твоей вины, нам… — качая головой, говорит Джодах, слегка запинаясь, чувствуя себя неловко — он не хотел, чтобы Джон чувствовал себя плохо или винил себя в холоде в их отношениях — Джодаху и Лололошке было непросто, и как бы сильно они не старались жить так, как раньше, между ними уже присутствовала какая-то холодность. Они все ещё любили друг друга — сильно и горячо, но теперь чувство вины, поглощающее их обоих, царствовали в их душах по полной, из-за чего они чувствовали, что навряд ли смогут продолжать свои отношения так, как раньше. — После твоего ухода нам стало тяжелее находится вместе. Лололошка очень свободолюбивый, он быстро исчез в новом приключении, я не видел его уже месяц или около того. — Джодах говорит об этом спокойно, потому что он понимает Лололошку — он мироходец, для него нормально просто менять реальности и искать приключения, так что Джодах никогда бы не стал держать на него зла на это, но Джон выглядит так, словно бы это его лично задевает, словно бы он в этом виноват и Джодах был бы только рад его разубедить. — О, мне так жаль. — тихо говорит Джон, потому что вина затапливает его грудную клетку очень быстро — ему не нужно много времени, чтобы мысли в его голове расценили все сказанное Джодахом, как упрек к нему — он ушел и разрушил их отношения, но он ушел, потому что ему было больно, значит ли это, что он — эгоист, подумавший о себе в первую очередь, а не отношениях своих возлюбленных? — Тебе, наверное, одиноко? И Джон бы его прекрасно понял — он чувствовал давление одиночества на себя каждую чертову секунду уже полгода, он знал, как это больно — остаться без единого человека, который тебя любит, он знает, как плохо чувствовать себя полностью брошенным и Джон никогда бы не хотел, чтобы Ави тоже узнал — каково это. Хотя, вероятно, он был не совсем один — у него все еще был Саймон, который время от времени заходил к нему и просто проведывал, но делал он это нечасто и явно из-под палки, хотя Джон в один из моментов такого его прихода, извинился за то, что назвал его вещью. — Саймон, мне… — в один из дней, кажется, это произошло на второй или третий месяц, когда он просто лежал дома, занимаясь всеми делами из него, не горя сильным желанием куда-то выходить, а Саймон, как только узнал, что он снова появился здесь, стал иногда заходить к нему и приносить небольшие презенты в основном в виде сладостей. Джон был ему за это благодарен, пусть ни разу не говорил об этом, и даже несколько раз упоминал, что это не обязательно — он понимал, что Солус должен быть обижен на него, ведь называть его вещью конкретно с моральной точки зрения было неправильно. Да, Саймон был автоматоном, да, Джон его собственноручно создал и по факту своему Саймон Солус и правда был вещью, но Саймон имел свою личность и взгляды, он был рядом, когда Джону это было нужно, и Дейви, только спустя несколько месяцев обдумывания многих ситуаций, в которых он мог повести себя, как избалованный незрелый эгоист, начинал задумываться, что, вероятно, автоматону, который явно считал его своим другом, было как минимум неприятно знать, что для своего «друга» он — лишь вещь. Саймон не говорил об этом напрямую — по крайней мере, Джон не помнил об этом, но звучал очень разочарованно и потерянно, когда Джон дважды подтвердил, что для него Солус — лишь вещь, которую он создал, и теперь Джону, у которого было много времени о чем-то порассуждать за эти месяцы, решил извиниться. Это не пришло спонтанно, и у него явно не было депрессии, возможно, небольшая хандра и тоска, но не психическое расстройство, это точно — он просто много размышлял, его мозг буквально не умолкал ни на секунду после ссоры с Лололошкой, он вспоминал каждое его слово, каждое оскорбление и пытался найти доказательство, почему его слова — ложь, но не находил. Если смотреть по голым фактам — Джон и правда мог вести себя как нарцисс, напыщенный эгоист, который действует лишь в своих целях и никого не ценит, и еще он мерзкий, раздражающий ублюдок, который довел до срыва того, кого так сильно любил. Да, он действовал в своих интересах — ему нет никакого смысла к кому-то привязываться, потому что его жизнь значительно дольше, чем жизнь обычных существ, а брать на себя такую боль и ответственность, как наблюдать за их смертью, он не хочет. Ему легче не привязываться, чем потом возиться с болью от расставания, когда ему придется уйти или когда этот человек умрет, но делало ли его это плохим человеком? Возможно, да, ведь в основном он лишь пользовался людьми, но не сказать, что ему это всегда нравилось — иногда приходилось недоговаривать или подставлять людей, которые ничего плохого ему не сделали, которые были милы и обходительны, а Джон их лишь использовал. Но в какой-то мере Джон помогал им и заботился о них — он делал что-то для их безопасности и никогда намеренно опасности не подвергал, он сожалел, если кто-то из мирных жителей или из тех, кто ему помог, погибали, и он также вполне нормально мог общаться без бесконечного превозношения себя. Он вполне мог вести себя как раздражающий, напыщенный нарцисс, ведь то, как много он говорил о себе — колоссально, но это было лично его проблемой. Джон хотел, чтобы его видели, чтобы обращали на него внимание — неважно, позитивное или негативное, главное, что он вообще его привлек, он желал чужой похвалы, как воздуха — он столько всего сделал, столько всего добился и столько потерял, идя по своему пути, не слыша ни единого доброго слова о себе от других после смерти Саши, что чужая похвала была для него единственной радостью. Возможно, это было ужасно, жалко и мерзко — господи, у него же самооценка не на самом дне, почему он вообще делает нечто подобное — но просто слышать от кого-то даже мимолетную или наигранную похвалу было приятно — каждое приятное слово в его адрес посылало тепло по его телу, и Джону, который после смерти Саши стал еще более разбитым, это было необходимо, как воздух. — Очень жаль, что я тогда назвал тебя вещью. — он опускает голову, когда говорит об этом и замечает, что Саймон в этот же момент отвлекается и замолкает, кажется, до этого он проверял его холодильник на наличие там еще хоть какой-то еды и рассказывал о Дилане, но Джон сосредоточился на своих чувствах, стараясь говорить так, чтобы автоматон его понял. Саймон очень хорошо его понимал, и черт его знает, была это часть программы или он в какой-то момент времени сам пришел к какой-то подобной установке, а может быть это был сбой — Джон не знал, а разбирать своего единственного друга, чтобы узнать причину «поломки» он не хотел. Он продолжает, пока не растерял всю свою уверенность, потому что смущение и откровенный стыд за все, что он сказал Солусу, навалились на него внезапно, но ему следовало закончить. — Ты — важный для меня человек и мой… — он замирает, чувствуя, что сердце по какой-то причине — вероятно, от стресса, ускорило свой ритм, прежде чем немного сдавленно и тихо произнести. — Единственный друг. — и он находит в себе силы посмотреть на Саймона, который выглядит достаточно удивленным и просто молча смотрит на него, когда Джон улыбается и пожимает плечами. — И, спасибо, что иногда навещаешь меня. Джон кивает и тихо усмехается, делая небольшую паузу, ожидая, что Саймон на это как-нибудь отреагирует — у него были свои собственные эмоции, как в принципе у всех его автоматонов, и Солус мог интерпретировать его слова, как хотел, это, вероятно, было бы нормально. Саймон мог обрадоваться, что Джон наконец-то назвал его другом, отмахнуться, сказав, что все в порядке и он всегда знал, что в глубине души Дейви очень добр, а мог и сильно обидеться, ведь Джон понял это только сейчас, и мироходец понимает это, поэтому тихо выдыхает, и когда Саймон не начинает с ним говорить, он продолжает. — Можешь не прощать меня, я знаю, что повел себя ужасно, мне просто нужно было тебе это сказать… — и это правда — Джон не верил в то, что Саймон простит его за пару красивых слов, это было бы глупостью, ему просто нужно было сказать ему об этом, чтобы хоть как-то облегчить тот груз, который сейчас стал гораздо ощутимее на его плечах, чем до этого, когда ему удавалось более филигранно его игнорировать. Джон вздыхает и неопределенно махает рукой, предлагая Саймону еще одну альтернативу, потому что самому Джону было немного неловко, что Солус его навещает — это было приятно, но Джон не мог понять его мотивов, он сильно обидел Солуса, тот мог просто забыть о его существовании, но, вопреки всему, он его иногда навещал, возможно из-за какого-то чувства долга или стыда, так что, если это так — это стоило прекратить. — Можешь не приходить, если не хочешь, я вижу, что тебе это противно. — Что ты, Джон, мне не противно. — и только спустя время, несколько минут, которые Джону в этой затяжной тишине показались часами, говорит Саймон с улыбкой и какой-то радостью в голосе, что немного напрягает. — Я, как твой друг, должен позаботиться о тебе. — совершенно спокойно говорит Солус с улыбкой, когда подходит ближе и протягивает Джону чашку с горячим чаем и конфетой в разноцветной обертке, пока сам Дейви не может поверить в то, что Солус действительное его так легко и просто простил. Ему ведь должно было быть обидно, разве нет? Но тогда почему Солус ведет себя так, словно бы ничего не произошло, да еще и заботится о нем? — Тебя что-то беспокоит? — и Саймон интересуется так искренне, присаживаясь на корточки, чтобы их глаза были на одном уровне, потому что Джон до этого на беззвучном режиме смотрел телевизор, просто наблюдая за мелькающими картинками, что Джон теряется, ища в чужих глазах намек на какую-то издевку, но вздыхает, когда ее не находит, тихо благодарит за чай и искренне говорит, потому что врать — не в его принципах. — Да, я не хочу это обсуждать, это… — качает головой он, чувствуя, что не готов говорить о том, что происходит в его голове — его беспокоит слишком многое, мыслей слишком много, а обсудить не с кем, и казалось бы, вселенная подкинула ему такой хороший шанс высказаться — вот он, сидит и спрашивает, что его беспокоит, но Джон не может. Не сейчас, не тогда, когда он не уверен в том, что делает, а разрушать что-то еще сильнее не хочет, просто не готов говорить о своих отношениях с Джодахом и Лололошкой, потому что ему себе сложно признать какие-то вещи, что уж говорить о том, чтобы ими делиться. — Слишком личное. — Хорошо, но я буду рядом, если захочешь о чем-то поговорить. — спокойно кивает Солус и даже кладет ему руку на плечо для уверенности, когда с улыбкой встает и без вопросов переводит тему, просто рассказывая о своем ученике, не требуя от Джона особой участливости. — Так вот, о Дилане… — Что ты, Джон, я безумно вас люблю, но понимаю, что вам нужно пространство. — и Джон поражается тому, насколько Джодах понимающий — это звучит так просто, но так правильно и почему-то слышать это от другого человека было так непривычно что ли. Конечно же, Джодах не был подростком в пубертатном периоде или еще чем похуже, он был достаточно взрослой и сформированной личностью, возможно, за его плечами уже было много отношений и в принципе за много лет своей жизни к такой простой истине можно было прийти, но все равно слышать это было непривычно. — Я скорее скучаю, но мне не одиноко — мне есть чем заняться, да и Окетра с Райей — хорошие собеседницы. — Джодах улыбается, когда вспоминает о девочках, потому что они и правда были его хорошими подругами и неплохо так помогали ему справляться с одиночеством, когда ушел Джон, а за ним и Лололошка, они успокаивали его и помогали понять, что его вины — глобальной, в их ссоре нет, да, возможно, он мог разнять их, но, вероятно, это привело бы к еще большему конфликту. И Джодах был им за это благодарен — они все — Райя, Окетра, он и Лололошка были поддержкой друг для друга в эти тяжелые месяцы после ухода Джона, каждый из них чувствовал себя неловко и странно, из-за чего нужно было поговорить хоть с кем-то, в отличие от Джона — он этой привилегии был лишен. Джодах понятия не имел, что все это время — а может быть ему просто посчастливилось найти Джона именно здесь, кто его знал — Джон был именно здесь, но сам факт того, что Джон свободно говорил о том, что нет ни единого существа, помимо самого Ави и Ло, которые бы поддерживали его, наталкивали на мысль, что все это время Джон провел в одиночестве. И, вполне вероятно, для Джона это было очень болезненно — Джодах прекрасно знал, как Джону важна похвала и внимание, как он порой может просто забыть о своих потребностях, отодвинув их на второй план, и как сильно может сломаться без должной поддержки, как в принципе и любой человек. Джон выглядел хуже, чем раньше — он осунулся, стал более бледным и худым, его руки вновь начали дрожать, когда он просто держал чашку с кофе, да и говорил он тихо и хрипло, словно до этого не говорил вообще. Его глаза потухли — в них больше не было той искры и той радости, того огня, пылающего со всей страстью, вовсе нет — там было более темно и мрачно, словно бы Джона что-то очень сильно беспокоило. — Как ты здесь, строишь новую империю? — тихо шутит Джодах, надеясь, что хотя бы это вызовет улыбку на лице Джона, но тот, видимо восприняв его вопрос серьезно, также спокойно отвечает, качая головой, прежде чем откусить немного от тирамису, которое ему принесли. — Нет, больше нет. — качает головой Джон, задумываясь и ненадолго задерживая ложку во рту, прежде чем нахмуриться и покачать головой, начиная говорить, но к концу предложения теряя уверенность в том, что он хочет этим делиться. — Я и так причинил своим людям много боли. — он грустно усмехается, но ответной улыбки Ави не дожидается, наоборот, как только он поднимает глаза, то видит, что в чужих глазах лишь тоска и сожаление, словно бы Джодаху никогда бы не хотелось, чтобы Джон так думал, но это факт, и никто из них не может с этим ничего сделать. — Не смотри на меня так, я в порядке, правда. И Джон ненавидит себя за то, что не совсем уверен — соврал ли он. Он сделал правду частью своей жизни, это буквально было одним из основополагающих его принципов, и он не собирался начинать лгать только из-за нескольких слияний с Лололошкой, это было бы глупо и полностью бы уничтожило его личность. Проблема заключалась, вероятнее всего, в том, что он не хотел, чтобы Джодах о нем беспокоился — Ави тосковал и скучал, очень переживал из-за их общей привязанности друг к другу, и еще сильнее причинять ему боль Джон попросту не хотел. Он не хотел видеть этого сожаления или грусти, слышать слов «мне жаль» от того, кто и не должен чувствовать себя виноватым, и не хотел говорить о собственной боли, когда это было для него так невыносимо, возможно, если пройдет больше времени он сможет начать об этом говорить, но сейчас… — Джон, прости меня, но… — Джодах буквально переступает через себя, чтобы сказать об этом — он безумно беспокоится за Джона, ему больно видеть, как тот стал совершенно другим — он не был тем выразительным юношей, чья харизма зацепила его, он словно бы старался прогнуться под общество, чего раньше никогда не делал, и это было странно и больно видеть. Джодах никогда бы не хотел, чтобы Джон терял свою индивидуальность — конечно, он любил его любым, но было видно, что именно этот образ, навязанный Джону этой «стабильностью», уничтожал его, поэтому он не мог не спросить. — Ты не выглядишь так, будто ты в порядке. — и Джон от этой фразы замирает и тушуется, видно, что ему неприятно, и Джодах буквально ломается, наблюдая за этим — он так не хочет причинять Джону боль, так не хочет ворошить это все, но не может, ему важно знать, что с Джоном все в порядке, и он не поверит в его простые слова об этом, потому что видно, как он из себя их буквально выдирает — Джон не умеет лгать, да и ему это не идет. — На самом деле я… — он делает паузу, поджимая губы и отвлекаясь на то, чтобы сделать глоток кофе, стараясь немного успокоиться и дать Джону небольшую передышку от этого, когда немного неловко, с надеждой — искренней, которой буквально пропитан весь его голос, пробует продолжить. — Понимаю, что тебе больно, но, если бы мы могли бы… — Я раздражающе много говорю, Джодах, не стоит, я только разозлю тебя. — качает головой Джон и почему-то ему неловко от того, что он считает это правдой — он иногда и правда мог забыться и болтать о чем-то своем, совершенно не обращая внимания на собеседника — возможно, это еще одно проявление его эгоизма — и поэтому он сразу предупредил его, хоть Джодах и знал о его болтливости, они же жили под одной крышей полгода и даже больше, Ави не мог не знать. — Я никогда не считал тебя раздражающим, Джон. — моментально отвечает Джодах, потому что говорливость Джона никогда не была для него проблемой — Джон так управляется со словами, что всегда вызывает смесь восхищения и радости, иногда ступора и непонимания, потому что своими словами он может завести куда угодно, эмоции собеседника могут смениться с диаметрально противоположных с такой скоростью, что будет даже непонятно, как ему это удается, и Джодах любил его за это. Джон умел и насмешить, и вызвать возбуждение, и задеть, и оскорбить, и много чего еще, что для Джодаха не имело какого-то конкретного названия, но ему безумно нравилось. Он готов был слушать Джона вечно, даже если тот просыпался среди ночи и рассказывал ему строение лягушки или бормотал во сне несвязную чушь, набивая рот его перьями. — Я люблю то, сколько ты болтаешь, и мне искренне не хватает этого теперь, когда вы оба… — он на секунду замолкает, пытаясь подобрать правильное выражение, глядя на абсолютно шокированное выражение лица Джона и на то, как он замирает, словно бы не в силах поверить, что кому-то может нравится его болтовня. — В разных реальностях, так что, если тебе не больно говорить об этом. — и что-то ломает Джодаха, когда он видит абсолютно напуганный взгляд напротив — Джон никогда при нем не выглядел таким уязвимым и Джодах совершенно не может понять, что творится в его голове и чувствует себя просто ужасно — господи, он не должен заставлять его идти на это, он так не хочет причинять ему боль, он чувствует себя просто ужаснейшим человеком просто за то, что заставляет Джона испытывать эти чувства. — Только если ты хочешь… — уверяет Джодах и вся его уверенность теряется, когда он опускает голову и закрывает руками лицо, потому что больше не может смотреть в такое болезненное лицо Джона — он чувствует себя подонком, потому что буквально вынуждает Джона говорить, когда он явно этого не хочет, но Ави просто старался поддержать его — он не знал, как правильно это сделать, но он боялся чего-то не сделать, что повлечет за собой еще больше боли и страданий, поэтому продолжал пытаться, хотя, вероятно, это доставляло только больше боли. — Боже, мне кажется, что я давлю на тебя, прости меня за это. Джодах выглядит таким сломленным — он закрывает лицо руками, а его выражение лица говорит о полной боли и разбитости, которую он тщательно старается скрыть, пусть и выходит так себе — Джодах говорит так искренне, он так не хочет причинить Джону боль — никогда не хотел, что Джону, просто наблюдая за этим с безразмерной болью и тоской внутри, хочется его утешить. Хочется обнять и сказать, что все будет хорошо, что он в порядке и до сих пор безумно его любит, но он не уверен, что сможет вновь говорить столько же, сколько раньше, он как минимум отвык от этого за последние полгода, но… Но Джодаху это важно, а Джон его слишком любит — он не сильно переступает через себя, когда решается открыться Джодаху, все же после полугода раздумий и принятия некоторых ситуаций, это и правда не так уж и больно, но говорить об этом с кем-то все еще смущает. — Я могу рассказать тебе или объяснить что-нибудь, ну, если хочешь. — пожимает плечами Джон, стараясь говорить, как можно более ровно и Джодах поднимает на него удивленный взгляд, словно бы не верит в то, что он говорит и выглядит все еще неуверенным, когда Джон старается отмахнуться от этого, чувствуя себя смущенным, когда добавляет. — Я много думал, у меня было времени и мне уже не так больно, так что спрашивай, если хочешь. — Я даже не знаю, что спросить, я… — и Джодах правда теряется, Джона это даже немного забавит и будь они в другой ситуации, он бы не упустил возможности слегка подколоть своего возлюбленного за это, найдя сотню слов на его четыре, чтобы сильнее засмущать. — Это впервые, когда мы встретились за эти полгода, и…. — Джодах выглядит искренне переживающим за это, словно бы самый его большой страх — причинить ему боль, и Джон замечает, что его это одновременно очень радует и очень смущает, словно бы до этого они не состояли в отношениях, да и вообще сидели на первом свидании — странное сравнение, но почему-то именно оно пришло в голову, когда Джон ощутил жар на своих щеках. — Я так не хочу снова потерять тебя на такой долгий срок. — Джодах говорит об этом с отчаянием, потому что эти полгода абсолютного неведения от того, где Джон и все ли с ним в порядке, сильно подкосили его — конечно же, он занимался своими обязанностями, поддерживал Лололошку, когда тому было плохо и старался делать вид, что все в порядке, но это не отменяло его страха и моральных терзаний, поэтому, пока у него есть возможность, он говорит. — Я хотел бы попросить прощения — я ничего не сделал, пока вы с Ло просто кричали друг на друга, возможно, я мог что-то сделать, возможно, я должен был что-то сделать, но. — он качает головой, стараясь выразить весь спектр своих переживаний за тот день, стараясь подобрать правильные слова и просто искренне попросить прощения, потому что он чувствовал себя ужасно по этому поводу и пусть извинения мало чем могут помочь, в них ведь не нулевой смысл? — Ты ничего не должен, Джодах, — качает головой Джон и отводит взгляд, когда вздыхает и говорит, понимая, что это важно и нужно — он не хочет, чтобы кто-то из его партнеров винил себя во всем произошедшем, он просто не хочет, чтобы они брали на себя такую ответственность, он привык быть козлом отпущения, он привык скитаться в своих терзаниях, но привык просто…быть оставленным, с ним все будет в порядке, а Ло и Ави заслуживают куда большего, да и тем более, он никогда бы не набрался смелости винить кого-то из них в произошедшем — он слишком их любит и слишком много времени провел в анализе всего произошедшего, чтобы не понимать, чья здесь вина. — Я не виню ни тебя, ни Лололошку, в том, что мы поссорились — это все из-за того глупого приключения, оно зашло слишком далеко — мы многое потеряли, возможно, слишком многое. — Джон хмурится, ему все еще неприятно это вспоминать, но если он должен это проговорить, чтобы двигаться дальше, возможно, это стоило просто пережить. — Та реальность плохо на нас влияла, мы становились похожими друг на друга и ненавидели это, из-за чего часто ссорились и вероятно…. — он замолкает на какое-то время, прежде чем, делая паузы между словами, потому что морально сложно было полностью их принять, он все же заканчивает свою мысль. — То, что мы поссорились именно так и то, что сказал Лололошка, не имеет значения — это было просто на эмоциях, вероятно, нам нужна была эта ссора, чтобы двигаться дальше. — Нет, Джон, я прошу тебя, не бери на себя всю вину, пожалуйста. — Джодах так быстро говорит об этом, что Джон слегка пугается его напора, потому что отвык от этого, когда Джодах протягивает ему руку, лишь легким намеком предлагая взять ее, но не настаивая, когда сбивчиво продолжает, не в силах поверить, что Джон вообще думал об этом. — Я не могу себе даже представить часть той боли, которую ты несешь, но я знаю, как ты можешь себя вести порой, и поэтому я прошу тебя — не бери на себя слишком много вины. — Джодах буквально умоляет, потому что он никогда бы никому не пожелал нести столько вины, столько на себя в один момент может взвалить Джон, и ему хотелось бы показать, что Джон — не единственный, кто сильно переживает из-за этой ситуации, потому что им всем было безумно больно — Лололошка тоже наговорил лишнего и чувствовал себя просто отвратительно, не понимая, как извиниться перед дорогим человеком, когда тот исчез без следа и единственное, что от него осталось — мягкая игрушка, как последняя связь с ним. — Я знаю, что тебе может быть неприятно это слышать, но Лололошка тоже очень переживал после вашей ссоры — он так хотел извиниться перед тобой за те слова, но понимал, что ты, скорее всего, его даже слушать не захочешь. — Джодах сообщает об этом очень тревожно, пусть и пытается успокоить свой тон голоса — он боится реакции Джона, ведь он всегда был непредсказуемым, и Джодах очень боится его потерять, на самом деле он даже не понимает, зачем продолжает ломать их обоих, чувствуя себя последним уродом за это — это так больно, это так сильно разрывает все клапаны в сердце, заливая организм кровью изнутри, заставляя все остальные органы в ней захлебываться, но Джодах продолжает, не в силах остановиться и видит абсолютное отчаяние на лице Джона, когда тот отвечает ему спустя буквально минуту пораженного молчания. — О, нет, вовсе не…. — Джон на секунду теряется, протягивая руки к Джодаху, не желая, чтобы он погружался в какие-то заблуждения — он не винил ни его, ни Лололошку, случилось то, что случилось — в той реальности случилось слишком много всего, на них это не могло не повлиять и вся общая ситуация отчаяния, когда они потеряли дом и близких, вылилась в ссору — они оба переборщили, оба обиделись друг на друга, но Джон никогда бы не стал из-за ссоры кого-то ненавидеть.***
И только когда Джон был у себя дома, завернутый в теплый плед, о существовании которого он даже не знал, с чашкой горячего чая и Джодахом, который обнимал его за плечи одной рукой, второй зарываясь в его волосы, и позволяя ему просто наблюдать за каким-то глупым фильмом, он понял, как давно ему этого не хватало. Не хватало этого тепла, этих прикосновений, этого чувства безопасности и осознания того, что его любят просто за то, что он есть, что закрывают глаза на его косяки и ужасные стороны, что он нужен кому-то не таким веселым и экстравагантным юношей, а любым — даже таким неухоженным и заплаканным, даже с трясущимися руками и безутешной истерикой. Джодах ни разу не дал ему усомниться в себе — он сразу отправил Джона в теплую ванну, позволяя ему насладиться ею и успокаиваться столько, сколько ему нужно — и он пришел к нему, сел и просто наблюдал за его выражением лица, будучи готовым утешить в любой момент, когда Джону это понадобиться, или уйти, если он в какой-то момент расхочет его видеть. Он держал его мокрую руку, которую Джон неуверенно протянул ему, желая почувствовать его прикосновение, несколько раз оставив на ней легкие поцелуи, чем смутил Джона и на пробу подловил его на этом, из-за чего Джон буркнул что-то о том, что здесь просто жарко, вот и все, заставив улыбку появиться на чужом лице. Джодах спокойно обтер его, пусть Джон сопротивлялся, но удостоился лишь невпечатленного «чего я там не видел?», и отнес на руках в гостиную, позволив Джону выбрать фильм, пока он готовил ему чай, а потом завернул в одеяло, притянул к себе и вручил большую чашку с теплым чаем — не таким горячим, чтобы обжечь язык, но достаточно горячим, чтобы еще какое-то время держать температуру, чтобы Джону было комфортно его пить. И Джодах крепче обнимает его, когда Джон в очередной раз всхлипывает и растирает руками слезы с глаз — Джодах не пытается как-то успокоить его, пусть ему безумно этого хочется, но он понимает, что Джон, вероятно, больше никому не смог настолько довериться, что все эти полгода держал эту душераздирающую боль в себе, не имея возможности никому ее выплеснуть. Если Джону хочется плакать — Джодах поддержит его, он будет рядом и успокоит его, он понимает, что иногда легче просто выплеснуть все эмоции, чем объяснить их, так что все в порядке — он может пережить то, насколько сильно беспокоится за Джона. — Почему… — тихо спрашивает Джон, когда вновь прерывается на всхлип, хотя, казалось бы, он только недавно успокоился. — Почему ты продолжаешь делать для меня нечто подобное? — он даже не может объяснить почему плачет — ему так хорошо рядом с Джодахом, он хочет остаться в этом моменте навсегда — ему так спокойно и безопасно, он знает, что Джодах никогда не сделает ничего лишнего без его согласия, что он останется рядом и не станет упрекать его за эмоции, и Джону этого так не хватало такое долгое время, что теперь он просто не может перестать плакать. — Потому что я люблю тебя. — совершенно спокойно говорит Джодах, и он повторил бы это еще множество раз, если потребуется — ему легко говорить о любви к этому человеку, ведь для него это было тем, что не требовало доказательств, он просто любил Джона — так сильно, что был готов сделать для него буквально все, о чем бы тот не попросил. — Я не знаю, что произошло между тобой и Лололошкой, но это совершенно не перечеркивает моих чувств к тебе, — и он аккуратно перемещается так, чтобы Джон видел его лицо, когда замечает, как тот поворачивает голову специально для этого. — Если я могу помочь тебе пережить нечто такое болезненное, я это сделаю — я останусь рядом, если тебе это нужно, — он говорит серьезно и видит, как в чужих глазах аккуратно и боязливо, но вспыхивает слабый огонь надежды, и очень тихо добавляет, почему-то уверенный, что Джон захочет, чтобы он остался, но не смея ограничивать его в выборе. — Но, если ты не хочешь — я уйду. — Нет, пожалуйста, останься. — тихо умоляет Джон, не желая прерывать эту идиллию и на секунду боясь, что Джодах просто сам хочет уйти от него и срочно пытается придумать причину, по которой ему нужно остаться, но его измученный истерикой мозг совершенно не хочет думать, из-за чего выходит какой-то лепет. — Не оставляй меня, я… — Все в порядке, — тихо говорит Джодах, притягивая Джона ближе и аккуратно беря одну его, свободную от чашки, руку в свою, поднося ее к своим губам, с улыбкой оставляя поцелуй на бледной коже. — Тебе не нужно оправдываться — я буду рядом, когда бы ты не попросил. — и он прислоняется к чужой руке щекой, смотря на Джона, как на самое дорогое существо в этом мире, которое у него только было, и в его глазах столько любви, что даже спустя столько времени, Джона это заставляет немного смущаться, особенно, когда Джодах с легкой и нежной улыбкой ему говорит. — Я люблю тебя. Вместо ответа Джон поднимает голову, просто оставляя целомудренный поцелуй на его губах, пусть это и не очень удобно, но они оба прикрывают глаза, вкладывая в это совершенно легкое и невинное действие столько своих чувств и любви, что, вероятно, они не были такими влюбленными даже во время секса, и этот их легкий, полный чувств поцелуй краше любых слов.
Примечания:
Буду рада вашим комментариям
