Я всего лишь похож на него

***

Джодах не может не улыбаться от того, что его партнеру с каждым месяцем становится все лучше и лучше, ведь после достаточно сильной эмоциональной встряски Джон потихоньку выходит из своего депрессивного состояния, в котором Ави нашел его три месяца назад после разлада в отношениях с Ло. Конечно, Джон с Лололошкой не помирились и, по-видимому, не собирались — Джодах узнал об этом, когда мягко пощупывал почву того, готов ли Джон поговорить о том, что произошло в Архее или нет, но каждый раз слышал ответ «это наше дело, Джодах, да и в Архее все не так однозначно». Ави не наседал на Джона, просто не видел в этом смысла, ведь все, что ему было нужно для счастья — видеть улыбку Джона, слышать в ответ на свои слова «и я тебя очень люблю», и получать мягкий поцелуй в губы и внимание Джона, когда он не был так увлечен своими экспериментами. Не сказать, что они жили вместе — все же Джон на какое-то время отказался от путешествий по реальностям, оставаясь в Хэнфорте, чувствуя себя вполне комфортно в собственной реальности, в то время как Джодах наведывался пару раз в неделю в другие реальности, но в основном оставался рядом с Джоном. Может быть, так повлияли те полгода их разлуки, которую Джодах переносил очень болезненно, пусть и не демонстративно, и именно это было причиной его желания быть ближе с Джоном, настолько часто, насколько это возможно, словно бы Джодах подсознательно хотел вернуть утраченное время, которое они провели в разлуке. И Джон его понимал, всегда отвечая на все прикосновения и все поцелуи, вновь изредка начиная мягко дразниться, возвращая на свое прелестное личико эту самодовольную ухмылку, которую Ави так любил. Джодах не знал, что на него так повлияло, может быть тот эксперимент, о котором Джон не хотел говорить, но которым он стал заинтересован настолько, что вновь порой мог не выходить из лаборатории по несколько суток, пока не получит нужный результат. Конечно, Ави беспокоился, если Джон не заботился о себе и своем здоровье, но если Джон загорался своей идеей или расчетами настолько, что даже Джодаху на прикосновения говорил «давай чуть позже», то тому не оставалось ничего другого, кроме как смириться с этим. Все же Джону тоже нужно пространство, а Джодаху, если честно, будет достаточно просто наблюдать за ним или заботиться о нем — мягко и ненавязчиво, заботясь о его питании и по возможности, сне, или же просто быть с ним рядом, пока каждый из них занимается своим делом. Они давно научились находить себе занятие и без стопроцентного внимания партнера, им хватало знать, что они рядом друг с другом, что Джон может в любой момент отвлечься от своих размышлений и блуждания по комнате и подойти к Джодаху, чтобы обнять его, поцеловать или отвлечь от дел, чтобы начать болтать, выплескивая свои переживания через свой монолог, пока Джодах мягко гладил его по волосам или обнимал. Джодах искренне любил то, что Джон находил в себе силы выбираться из того омута тоски, куда он загнал себя, он любил эти искры в чужих глазах, он любил то, что Джон вновь становился все более и более разговорчивым, что он вновь начинает дразниться и огрызаться, что потихоньку возвращались даже их мелкие, но не злые, а скорее бытовые ссоры с обоюдными передразниваниями. Джодах любил всего Джона, он бы всегда его поддержал и принял — даже если Джон разбит после ссоры, даже если он вновь возвращается к своей дерзкой и немного эгоистичной, но все еще невероятно харизматичной изначальной натуре, вновь начиная рассказывать о каких-то научных фактах, которые порой были вообще не к месту, но Джодах не мог на это не улыбаться. Джон все еще был его любимым человеком — со своими комплексами и проблемами, со своей харизмой и гениальностью, со своими грандиозными планами и экспериментами, и Джодах любил его целиком и полностью, и, несмотря ни на что, он остался бы на его стороне. В этом никогда не было сомнений — Джодах пойдет за ним и в огонь, и в воду, и на край вселенной, куда только захочет Джон, а он много чего хочет, такая уж чувствительная и гиперактивная натура, которая, если чем-то загорится — доведет дело до конца, пусть порой это приводило не к тому, чего Джодах хотел бы для своего возлюбленного. То, что Джон рассказал ему через пару месяцев, когда он уже полностью и бесповоротно загорелся своей идеей, все больше походя на того Джона, с которым изначально познакомился Ави — такого же самоуверенного и готового пойти ровно туда, куда ему нужно, такое ощущение, что вообще не задумывался о чужих эмоциях и переживаниях, ученого, не могло не повергнуть в шок и на секунду не воспламенить у Джодаха желание любой ценой отговорить Джона от этой затеи. — Подожди, в каком плане ты хочешь вернуться в Архей? — после достаточно длинного и эмоционального монолога Джона, который все это время ходил по своей лаборатории туда-сюда, показывая ему записи и схемы, объясняя что-то, чего он и так не понимал, да и не хотел, единственное, что его беспокоило — то, что Джон хочет уйти от него и в одиночку, без какой либо помощи, вернуться в запертый от других реальностей Архей, из которого они с Ло около года назад чудом выбрались. Джодах не знал, что конкретно произошло — ни Лололошка, который остался с ним на какое-то время, когда Джон ушел, ни сам Джон после того, как они медленно начали вновь восстанавливать свои отношения, пусть они и не ругались, не поднимали эту тему. Ави видел, как им больно — явно произошло нечто, что подкосило их обоих, и Джодах хотел бы помочь, он готов был помочь, но то, что его даже на миллиметр не подпускали к этой теме — попросту убивало. — Джон, ты сам говорил, что вам с Ло тогда чудом удалось выбраться, пожертвовав несколькими людьми, когда все пошло наперекосяк. — мягко, но достаточно серьезно напоминает Ави, смотря на Джона, который казался гораздо безумнее, словно бы что-то настолько плотно заело в его мозгу, что он видел лишь тот исход, который придумал и никакой больше. Это, сказать честно, пугало — Джодах знал этот его взгляд карих глаз, с этой искрой безумства, которая утолялась лишь тогда, когда Харрис достигал своего — неважно, какими потерями, неважно, насколько это разрушит его самого, но Джодах этого не хотел. Он хотел, чтобы его партнер был в порядке и в безопасности, чтобы не жертвовал собой ради выдуманных идеалов, чтобы просто сел и успокоился, чтобы принял себя таким, какой он есть — Джодах любит его, ему неважно «Первый» он или нет, неважно, опосредована его магия или нет, неважно, изначальный Джон или нет — это его Джон, и это единственное, что имеет значение. — В прямом плане, пернатик — я вернусь в Архей и заберу то, что принадлежит мне. — Джон говорил с уверенностью и присущей ему улыбкой, совершенно спокойно и так, словно бы не понимал, почему Ави вообще что-то не нравится — он давно для себя все решил, и как бы он не пытался отрицать то, что слова Матери ужасно его задели, его злоба никуда не ушла. Его раздражал сам факт того, что он, убив столько времени и сил, создав себя с нуля после смерти Саши, построив собственную реальность, будучи самым гениальным существом в нескольких реальностях, был для Начала, от которого все и пошло, просто каким-то отбросом. Он заслуживал ее силы, заслуживал быть наследником, он заслужил это — он потом и кровью заработал на все, что у него сейчас было, и он не мог позволить, чтобы какая-то тварь, похожая на бесформенную рыбу, указывала ему на то, что он какой-то «не такой». Возможно, желание власти — ужасное желание, нелогичное и глупое, ведь, что ему с ней делать? Он и так бог в своей реальности, он создал ее, создал автоматонов — буквально целую расу, он известен своим умом и силой, возможно, стоило успокоиться, но Джон был так зол и на Начало, что ни в грош не ставила его старания, словно бы Джону просто повезло иметь все это, а не он сам добился этого тяжелым трудом, и — как бы он не пытался отрицать, он жгуче ненавидел Лололошку. Не как человека или мироходца, вовсе нет, личность Лололошки, его характер, внешность, мимику и попросту существование Джон обожал — Ло все еще был для него возлюбленным, не смотря на горькие слова, но то, насколько легко этому междумирцу доставалось все, абсолютно все, что тот так яростно не ценил, разбивало Джона. Лололошке как будто все преподносилось на блюдечке с голубой каемочкой, Джон не помнил, чтобы тот больно уж страдал или много чего потерял ради почти безграничной силы, которую он имеет — да, Лололошка ничего не помнил, возможно, он пережил нечто ужасное, из-за чего сам запечатал свои воспоминания, только вот чужой особенности это не умаляло, и это не могло не раздражать.

***

Все началось с голоса — он преследовал его уже очень долго, Джон мог предположить, что это произошло еще в тот момент, когда он был маленьким — Саша несколько раз упоминала о том, как он плакал, жалуясь на боль в голове и странный голос, который его зовет. Джон мало чего мог вспомнить из своего детства, ведь с этого прошло безумно много времени, но как минимум последние несколько лет голос стал более настойчивым и властным. «Найди меня, сын мой, ты нужен мне и этому миру» — эта фраза в разных вариациях четко билась в его голове всю его сознательную жизнь. Голос был слишком навязчивым, чтобы просто так его игнорировать, и если первое время Джон и правда пытался просто забыть о существовании этого голоса, будучи погруженным в другие проблемы, то со временем это стало надоедать и откровенно мешать, но, тем не менее, вызывать навязчивый интерес. Голос все звал его, порой мешая спать и вызывая головную боль и ладно бы, если бы это происходило непродолжительное время, так нет же, Джон мучился этим уже около столетия, а может и дольше. Конечно, можно упрекнуть его в том, что он так долго не решался найти источник этого голоса, просто он был погружен в совсем другие вещи, да и голос то обострялся, то затихал, да и, честно говоря, не так уж много он знал на тот момент, чтобы быть уверенным в том, что делать для поиска этого голоса. Когда он впервые услышал этот голос — он был слишком юн, чтобы заниматься этим вопросом, он все еще был сопливым ребенком, у которого из приоритетов было только то, чтобы его любимая сестра Саша была рядом, в безопасности и уделяла ему внимание — читала ему книжки, рассказывала что-то или просто находилась рядом, а еще его главным приоритетом оставалось ее счастье — он сделал бы что угодно, только бы она улыбалась. Он рос умным и любознательным ребенком, возможно, не слишком беспокоящимся о безопасности, что иногда тревожило Сашу, но она всегда любила и хвалила его, как бы много урона его эксперименты не наводили хаоса их небольшой комнате. Она была его светом в жизни, она всегда была рядом с ним — когда выпал его первый зуб, когда он научился читать и писать, когда его отец проиграл его имя кому-то в карты и его назвали этим унизительным «Лололошка», как она утешала его, пытаясь убедить, что в этом нет ничего страшного, пыталась подбодрить его и придумать ему новое имя, когда он безутешно рыдал в ее объятиях от обиды. Да, ему было не до голоса уж точно, да и плевать ему было — кому он вообще может быть нужен, ежели не Саше? Не той, кто буквально вырастил и вылюбил его, не той, что большую часть жизни отдала на его воспитание, не той, кто сейчас так сильно нуждался в нем. Саша заболела резко и сильно — Джон уж не знал, удавалось ей так долго скрывать болезнь или она и правда стала сильным ударом для них всех так внезапно, а потому, игнорируя настойчивые зовы голоса, он бросил абсолютно все силы и знания на то, чтобы вылечить Сашу. Он искал любой способ, абсолютно любой, который мог помочь Саше даже только в теории, он так не хотел терять ее, что это было безумно больно. Его сердце разрывалось от боли, когда он смотрел на сестру — такую бледную и худую, такую обессиленную и лишенную последней радости в этой жизни. Он ненавидел выражение мягкого спокойствия и смирения, ее мягкую улыбку на бледном лице, когда он гладила его по щеке и просила просто побыть рядом, она ведь в любом случае умрет. — Не говори так, я найду лекарство, Саша, я все сделаю! — эмоционально говорил Джон, стоя на коленях перед постелью сестры, прижимая ее бледную и худую, слабую руку к своему лбу, оставляя на ней мелкие, легкие поцелуи, чувствуя, насколько холодна чужая кожа. — Тебе нужно съесть хотя бы немного, чего хочешь? Я все, что угодно достану, Саша, прошу, потерпи немного… Саша никогда не отвечала на это — она просто улыбалась так снисходительно и жалобно на его попытки позаботиться о ней, как будто знала что-то, чего не знал он, как будто она все понимала и смирилась со всем, что будет после. Джон всегда суетился вокруг нее, он лишь хотел спасти ее — он не мог вынести даже мысли о том, чтобы потерять ее — она была единственным его родным человеком, единственным лучом света во всем этом ужасе и мраке, она единственная поддерживала его и любила, он просто не мог ее потерять. — Я найду способ передать тебе искру, пожалуйста, Саша, умоляю тебя. — тихим, надрывающимся шепотом умоляет Джон, чувствуя, как слезы текут по его щекам, когда он, не в силах смотреть на сестру, прижимает ее руку к своему лбу, любовно обхватив ее обеими своими руками в жалкой попытке согреть. — Пожалуйста, умоляю тебя. — Джон, я люблю тебя, прошу, оставайся таким же, как сейчас даже после… — Саша не может договорить — ее губы поджимаются и она насильно давит в себе всхлип и слезы, понимая, что это лишь усилит давление на Джона. Она любила его, Джон — ее самый дорогой человек и единственный младший брат, он такой милый, добрый и любознательный ребенок, он всегда заслуживал большего, и она это знала, и Вселенная вознаградила его за его стремление, ум и любознательность — она подарила этому мальчику искру, и пусть она плохо понимала, что это означает, она уверена, что Джон будет счастлив. — Не продолжай. — сдавленным голосом, буквально рыдая, тихо просит Джон, всхлипывая, сильнее сжимая чужую руку. — Умоляю тебя, не продолжай, я все исправлю, я все сделаю, ты будешь жить. Пусть его можно назвать самонадеянным в тот момент, ему так искренне хотелось верить в это, что он даже не контролировал свои слова — он с детства ненавидел ложь, презирая ее, и сам старался не врать, делая это одним из своих жизненных принципов, но… Но когда он держал холодную руку сестры в руке, единственное, о чем он хотел молить — об отсрочке, любой, даже мизерной, только бы его сестра могла жить дальше. Он не находит ничего, абсолютно все бесполезно — все его исследования, все его знания и умения бесполезны перед смертью — он ничего не может сделать, только тихо плакать, поглаживая сестру по руке, когда она доживает свои последние часы. Она давно не ела и не пила, ее организм почти перестал функционировать и Джон уже даже не пытался продлить ей жизнь хоть как-то, потому что…она сама об этом просила. Однажды Саша просто сказала, что не хочет больше этого, она не живет, а существует, причем достаточно болезненно, она прекрасно понимает, что умрет в скором времени и всего, что ей хочется, так это только того, чтобы Джон был рядом — чтобы также болтал и влюблено смотрел на нее, чтобы он не делал вид, что он сильный и умный мироходец, ведь в ее глазах он всегда останется ее младшим братом, которого она так любит, и Джон… Не мог не смириться с этой тихой, сдавленной, несколько раз прерванной жутким сухим кашлем просьбой сестры. Последние часы ее жизни он держит ее за руку, стараясь прислушиваться к каждому ее вздоху, к каждой тихой просьбе, к каждому прикосновению, он не хочет запоминать свою яркую и эмоциональную сестру такой, но у него нет выбора — он буквально вынужден наблюдать за тем, как она умирает, не в силах даже взгляда от нее отвести, потому что это пугает еще больше, чем ее смерть, ведь, если он отвернется и пропустит этот момент…он даже не знал почему, но это ужасно пугало. «Найди меня, сын мой, ты нужен мне» — очередная просьба этого уродливого, мерзкого голоса появился отнюдь не вовремя — Джон молча смотрел на могильную плиту сестры, стараясь сдерживать эмоции. Он чувствовал себя опустошенным — из него буквально выдрали сердце, заставив его страдать, у него отняли любимого человека, в то время как он оказался просто бесполезен перед этой смертью. Саша умерла на его руках несколько дней назад, он собственноручно похоронил ее в том прелестном и красивом месте, о котором она так много ему рассказывала, он провел в отчаянии несколько последующих дней, просто рыдая, стоя на ее могиле, прижимая к себе шарф, который она сделала специально для него и не мог успокоиться. Слезы текли по его щекам, он сорвал голос в рыданиях, он не мог подобрать слов, чтобы сказать хоть что-то и успокоить себя никак не мог — у него больше никого нет, единственный родной его человек, единственный, кого он так любил, умер на его руках, что же он за брат вообще такой, раз не смог защитить то, что любил? Он же теперь один, остался один, с этим чертовым паразитом в своей груди, который именуется искрой и почему-то был доступен для него, но недоступен для Саши, что за несправедливость? Уж если и выбирать среди них, кто должен был жить, так это Саша — самый добрый и милый, мягкосердечный и любящий человек, самый заботливый и чуткий, он бы умер за сестру, он бы сделал что угодно, абсолютно все, только бы она жила, даже если он умрет…что угодно. «Ты не должен беспокоиться о вещах, на которые боле не можешь повлиять. Найди меня, сын мой, ты нужен мне и этому миру» — и этот мерзкий голос, словно бы просто отдавая ему холодный приказ, которому он должен подчиниться, лишь раздражал. Да плевать Джон хотел на его проблемы, у него своих по горло, как он вообще смеет влезать в его жизнь и голову, говоря так, будто смерть Саши — что-то незначительное, что можно легко пережить? Натуральная ярость бурлит в его груди — он терпеть не может этот голос, да, кому-то он может показаться милым и приятным, и на самом деле он таким и был, но только до того момента, пока Джон не утопал в собственном отчаянии. Он понятия не имеет, кто с ним связывается и для чего, потому что, сколько бы не пытался, сам с ней связаться, он не может — голос откровенно женский, поэтому он называет ее на «она», и она связывается с ним только тогда, когда удобно ей, так почему он вообще должен для нее что-то делать? — Заткнись, убирайся прочь из моей головы! — он истерически вцепляется грязными пальцами в свои волосы, насильно оттягивая их и зажмуриваясь, крича сдавленным, хриплым голосом, надеясь, что это уберет этот отвратительный голос из его головы. Он не хотел ее слушать, он был в трауре, он был в отчаянии, он потерял единственного родного и любимого человека, он больше не видел смысла жизни, но даже умереть не мог потому, что был кем-то с искрой и проклинал себя за это. «Глупое, неразумное дитя, мой свет и искра — дар твой» — впервые этот голос сказал нечто другое, но даже это не было чем-то светлым — это было сказано с таким упреком, словно он и правда лишь идиот, который не понимает, как его благословили и почему-то убивается по какой-то «неважной вещи». Джон лишь с силой закусывает внутреннюю часть щеки, чтобы не болтнуть лишнего, надеясь, что этот голос просто оставит его в покое. Он не собирается сейчас думать о чем-то другом, кроме своего траура и боли, что клубится в его груди, разрастаясь и буквально сковывая его. Только вот голос не собирался оставлять его в покое, и раз уж он сделал милость лишь в тот раз, оставив его наедине со своим отчаянием, дальше его просьбы вновь вернулись и стали более настойчивыми. К тому времени как это произошло, прошло, кажется, пару лет — Джон не то, чтобы оправился от смерти сестры, ему все еще было больно без слез смотреть на их совместные фотографии и его все еще пугало то, что он не мог вспомнить звучание ее голоса и не мог вспомнить ее лица без того, чтобы посмотреть на фотографию, но немного стало легче. Он покинул родную реальность, отправившись куда глаза глядят — дома все слишком напоминало о Саше и это было ужасно больно, он не мог смотреть ни на единую вещь в доме или реальности, чтобы его не мучили воспоминания. У него была куча времени, чтобы подумать о том, чем он хочет заниматься дальше — он ведь не может страдать все время, да, смерть сестры — это ужасный удар для него, но даже перед смертью Саша просто хотела, чтобы он был счастлив, так что, если это ее последняя воля — он постарается найти свое счастье. Пока что он занимался ровно тем, чем хотел бы — он не принял свою искру, но смирился с ней, решая использовать ее по максимуму, начиная путешествовать по реальностям, из каждой извлекая что-то полезное и много чего нового узнавая. Голос, что странно, успокоился на несколько лет, позволяя Джону насладиться его изучениями и экспериментами всласть — оказывается, реальности разнообразны, во всех есть что-то свое, что-то новое и интересное, и, безусловно, Джону, как человеку, который даже после смерти сестры не убил полностью в себе эту детскую любознательность, было невероятно интересно познать все новое. И он какое-то время и правда был искренне счастлив, когда он находил какую-то важную и интересную для него вещь, даже если остальные люди, с которыми он по случайности знакомился в других реальностях, не были заинтересованы в его экспериментах или вовсе пытались его отговорить, ему было все равно — если его мозг считал это важным и интересным настолько, что концентрировал свое внимание только на этом, что же, значит, это того стоит. Ему нет особого дела до мнения людей, он давно понял, что цепляться за кого-то больше, чем быть преданным своим интересам — гиблое дело, это осознание не то, чтобы пришло со временем, просто Джон рос в достаточно неблагополучной обстановке, чтобы самому дойти до этого в достаточно раннем возрасте. Он не собирался жаловаться на семью или вспоминать что-то плохое, чтобы тормошить эти неприятные воспоминания, поэтому ограничивался словами «у меня была только сестра», что никогда не являлось ложью и стало частью его личности. Он любил свои эксперименты, он обожал изучать магию и устройство других миров — он не любил им помогать, потому что, что странно, куда бы он не пошел и в какую бы реальность не попал — в этой реальности всегда была какая-то проблема, которая могла привести к ее разрушению. Джон не вмешивался, не считая это нужным, да и себя настолько сильным, чтобы вмешиваться, он тоже не считал, да и не его это дело — он здесь просто для путешествия и изучения, эти люди ему никто, да и он адекватно оценивал свои силы — не принижал, не завышал, просто достаточно объективная оценка. И ровно тогда, когда он посетил уже несколько реальностей, изучая искру и ее возможности, изучая историю различных реальностей, видя их исход — иногда достаточно плачевный, ведь из парочки реальностей ему приходилось сбегать просто для того, чтобы остаться живым, обретая все новые познания в магии, к нему начала закрадываться мысль о том, «а откуда это все пошло? Все эти миры, реальности…», и в этот же момент вернулся голос. «Мои силы на исходе, сын мой, ты уже близок к моему нахождению» — Джон не совсем понимал смысл этой фразы — он просто путешествовал, посетил какое-то количество миров, не ища источник голоса специально, он и думать о нем забыл, если честно, поэтому услышать что-то такое было как минимум неожиданно. За столько лет он привык следовать только тому, что было нужно и выгодно ему — он понял, что так гораздо удобнее, он не нашел такого же близкого человека, какой была для него его сестра, ради которой он был готов на все, все люди и существа, которых он встречал, были просто обычными — не выдающимися, не уникальными, возможно, немного интересными с экспериментальной точки зрения, но не дорогими его сердцу, а потому и помогать им он не видел смысла. Возможно, это было эгоистично, Джон не отрицал, но, а какой человек не эгоист? Только очень глупые или наивные люди действуют всегда в интересах каких-то других людей, это как минимум нелогично, но Джон вполне может понять эту точку зрения, пусть придерживаться ее не собирается. Конечно же, история всех различных реальностей, которые он посетил, отличалась, но всегда было нечто общее, по крайней мере, магия, эликсиры и иногда травы совпадали, люди всегда говорили на одном языке — пусть потом, методом эксперимента, Джон выяснил, что это лишь заслуга искры — адаптировать его под реальность, в которой он был, но все же. А еще существовала куча других сущностей и богов — ему, конечно, не было позволено поговорить с кем-то из них или задать интересующие его вопросы, но все же, Джона почему-то располагала к себе теория о том, что да, может быть реальностей и много, но заперты они в одном большом пространстве, за пределы которого не могут выйти. Может быть, это звучало немного глупо или бредово, он никогда не отрицал и не навязывал — он просто верил в то, что это является действительностью, изучая все факты и подтверждения, которые находил в разных реальностях, путешествуя и наблюдая за тем, что во всех них есть свои проблемы, что было вполне нормальным. За эти годы он успел развиться в плане знаний и магии — он не был самым сильным или самым умным — он все еще тянулся к знаниям, буквально желая узнать обо всем новом, что только есть, и в плане магии тоже не был сильнейшим, пусть и многое умел. Его знания и силы явно не были его пределом, они просто давали ему больше понимания, как действовать в разных ситуациях, что позволяло ему чувствовать себя в большей безопасности и избегать порой ненужных стрессов. И он не знал, правда ли его что-то влекло — вроде того голоса, что стал лишь усиливаться в его голове по ходу его путешествий по реальностям, или это было странным стечением обстоятельств, тем не менее, в одном из своих путешествий Джон оказался в Архее — достаточно неинтересное на первый взгляд место, и Джон бы не задержался в нем надолго, если бы не нашел несколько интересных несостыковок и если бы не вернулся голос. «Правильно, дитя, я чувствую тебя в своем мире» — через несколько дней после того, как Джон ходил в этом достаточно унылом и странном месте, голос снова дал о себе знать, что было странно. На самом деле у Джона не совсем укладывался в голове сам факт этого голоса — ладно, он смирился с тем, что какое-то высшее существо — если можно так сказать, связывается с ним телепатически, но это порождало ряд вопросов — насколько же сильным это существо было, раз оно связывалось с ним через реальности, потому что куда бы Джон не пошел, в какую бы реальность не заглянул, этот голос давал о себе знать хотя бы раз. Чего могло хотеть настолько могущественное существо от него, ведь, если смотреть в рамках вселенной, он — обычный мироходец, как бы грустно ему не было признавать, не отличающийся чем-то особенным, скорее просто немного средний — у него было много знаний и умений в плане магии и он был осведомлен о многих мелочах в разных реальностях, но физические показатели его страдали — он все еще мог сражаться, если это было необходимо, пусть в основном старался этого не делать. Хотя, если прислушиваться к словам этого существа, они казались странными и нелогичными, особенно если брать во внимание тот временный промежуток, в который Джон уже имел «счастье» контактировать с этим существом. Например, его сильно напрягало то, как этот женский голос обращался к нему, как к своему сыну или дитя — Джон точно знал, кто являлся его биологической матерью, он был знаком с этой женщиной, пусть она и была ему немного неприятна, как знал своего отца, которого ненавидел всеми фибрами души. Этот ублюдок заставил страдать его и Сашу, он дал ему это унизительное имя «Лололошка» лишь из-за своего азартного пристрастия, так что у Джона не было ни любви, ни уважения к этому человеку, и поэтому для него было странно, что какое-то высшее существо обращается к нему, как к сыну. Ему не противно, просто непонятно — он не считает логичным то, что какое-то существо, которое не имеет никакого отношения к его рождению и в принципе к семье, вдруг называет его так, хотя, как он успел понять — в некоторых реальностях это нормально. В религии это тоже считается нормальным — иногда, если в реальности был сильный уклон на веру и религию, Джон изучал и ее, пусть он и не был больно уж религиозным человеком, поэтому он знал о таких вещах. Еще одной интересной и непонятной вещью для Джона был противоречащий сам себе факт — существо каждый раз говорило о том, что его время на исходе, что, вероятно, подразумевало его скорую смерть, но при этом, точных наводок на его поиски оно никогда не давало, да и в принципе ничего кроме «найди меня сам» вообще ничего не говорило. Джон не знал, кого должен искать, где, для чего, что ему от этого будет, насколько это безопасно и насколько опасен мир, в котором будет это существо, поэтому и не видел резона усиленно искать это существо самостоятельно. Поэтому он достаточно привычно занимался изучением этого мрачного мира, замечая его странности и не желая ничего сильнее, чем покинуть это место. Не сказать, что Джон был суеверным или мнительным, но это место и правда имело какую-то гнетущую атмосферу, здесь не было почти ничего живого и красочного — ни единой вещи, тут даже небо было темным, а про солнце он предпочитал молчать, его тут в принципе не было, да и само это место казалось полностью зараженным и убитым, и Джон предполагал, что здесь произошла какая-то катастрофа Ему здесь откровенно не нравилось — этот мир был воплощением антисанитарии, и Джон искренне беспокоился о том, чтобы не подхватить здесь какую-нибудь страшную болезнь и он, конечно, ученый и в теории, даже если заразится, мог бы найти лекарство, но все равно ему не хотелось бы умереть в этом паршивом месте. Он старается максимально обезопасить себя и хотя бы свои дыхательные пути — он не снимает перчаток, старается ни к чему не прикасаться без сильной надобности, он защищает свой рот и нос шарфом, не снимает очков, и пусть он, вероятно, выглядит немного глупо или слишком пугливым, но этот мир не внушает доверия ни на грамм. Он по многу раз дезинфицирует воду и еду, и то в случае крайней необходимости, он же мироходец, как-никак, ему не нужно беспокоиться о своих потребностях ежедневно, он вполне может нормально функционировать без еды и воды несколько дней — он знает, он проверял. А еще он старается не сталкиваться с местными существами и не слушать бредни местных жителей, занимаясь лишь своими экспериментами, постоянно анализируя риски. Его мозг не отдыхает, мысли сменяются с невыносимой скоростью, из-за чего у него начинается мигрень, которая едва ли успокаивается отварами и настойками, но он привыкает к ней буквально через несколько дней и продолжает анализировать все, что видит, подмечать каждую деталь с каждой новой минутой четче понимая, что этот мир скоро умрет. Он все еще плохо понимает, что заразило этот мир, что стало этому причиной, и какой же силой нужно обладать, чтобы настолько уничтожить мир, но ровно настолько, насколько ему интересно, из-за чего или кого это все началось, ровно настолько же он не хочет становиться похожим на одного из местных обитателей, что заставляет его следить за своей гигиеной и безопасностью еще сильнее. И безопасностью не только физической, но и духовной, потому что диалог с «местными жителями» вообще не строился и заканчивался обычно какими-то странными речами, смысл которых Джон не особо понимал, но общий смысл осознать мог. И даже этот общий смысл его напрягал, из-за чего у него было отчетливое желание сбежать отсюда — чем больше он слушал, тем больше понимал, насколько промыты мозги местных жителей, насколько сильно тут искажается истинный смысл и суть вещей, и то, что его это начинает откровенно пугать. Не то, чтобы в других реальностях не было религии или проблем, способных разрушить эту самую реальность, но Джон на инстинктивном уровне понимал, что здесь все в разы хуже в этой реальности — это было мрачное место с гнетущей атмосферой, убитым сельским хозяйством и зараженными «местными жителями» и все это больше походило на культ, нежели на что-то еще. Особенно сильно напрягали Харриса именно зараженные, которые мало того, что выглядели мерзко, так и вели себя агрессивно, а еще не выходили на конструктивный диалог, ведя себя не лучше обычных животных, возможно, бешенных животных, и с несколькими из них Джон имел несчастье однажды встретиться. Насколько он понял они либо просто посчитали его угрозой, либо защищали свою территорию, либо пришли по чьей-то наводке, в любом случае ему пришлось защищаться и он потратил на это гораздо больше сил, чем вообще планировал. Эти твари были достаточно сильны для того, чтобы Джону пришлось постараться убить их и, конечно, он мог бы сделать это быстрее, но их агрессивные, быстрее и резкие движения конечностями могли бы ранить его или чего хуже — занести заражение, если бы дотянулись, поэтому Джону пришлось приличное время уворачиваться. Он следил за каждым их движением, за каждым агрессивным рычанием, за каждым изменением, предугадывая их действия и все больше сравнивая их лишь с бешенными псинами, и будь его воля — он бы вскрыл каждого из них, чтобы посмотреть на строение их тел, но они были слишком уродливы и агрессивны, так что Джону пришлось позаботиться о своей безопасности. Конечно же, ему было страшно — он знал, что этот мир болен, он старался успокоить себя излишней безопасностью, но встреча с этими существами явно не пошла на пользу его ментальному здоровью. Да, он прожил уже достаточно, чтобы смириться с тем, что порой выживание требовало жертв, порой убить кого-то было необходимо, чтобы сохранить собственную жизнь и он искренне пытался понять, что так сильно напрягало его, почему он так сильно испугался, убив этих существ, почему на секунду дрогнула его рука, почему ужас застыл в его сердце и глазах, и дошло до него, вероятно, позже, чем должно было. Это были люди — именно это напрягало его, ведь, да, Джон нередко оставлял каких-то людей в реальностях на произвол судьбы, но он еще ни разу не видел, чтобы сознание людей было настолько заражено и искажено, чтобы реальное сознание проявлялось только на пороге смерти, чтобы люди умоляли о смерти. — Что? — недоуменно спросил Джон, хмурясь, чувствуя, насколько хриплый его голос — он не говорил уже несколько часов, предпочитая молча анализировать ту территорию, где ходил — это немного не в его репертуаре, но он понимает, когда должен помолчать лишний раз, лучше он потом быстро будет наворачивать круги в небольшом домике и быстро бормотать себе под нос, чем будет болтать на неизведанной территории и привлечет, возможно, еще больше врагов. Ему уже удалось убить двоих зараженных, из троих, что на него напали, теперь ему стоило почистить костюм, так как несколько капель их крови и странной розовой жидкости, которая стекала из ран, из которых росли камни на их телах, попала на его костюм и, вероятно, была заразной. Ему было легче абстрагироваться и воспринимать этих существ, как обычных животных, потому что если начать анализировать — эти существа еще не потеряли полностью человеческих черт и их можно было бы воспринимать как немного видоизмененную расу людей, если бы Джон был более милосердным и меньше бы заботился о своей безопасности. Для его ментального здоровья было легче убедить себя в том, что он защищает свою жизнь именно от рук монстров, с которыми нет возможности договориться, чем мучится от осознания того, что он забрал жизнь человека. И не имело никакого значения, что он отдавал себя отчет в том, что порой люди могут быть в разы хуже монстров, для него почему-то все равно казалось ужасно негуманным отнять жизнь у человека или существа с разумом, которое по мышлению может напоминать человека, это — крайняя мера для него. — Прости, сынок, коли что не так… — Джон расслышал эти слова через бормотания этого существа и не то, чтобы они сильно затронули струны его души, но очень резко стало не по себе, словно бы он убил человека, словно бы это существо и правда искренне извинялось перед ним за то, что напало на него и это было…абсурдно. Джон не хотел понимать, он был гениален и как минимум несколько догадок проскользнули в его гениальном разуме при этих словах, но он, словно маленький ребенок, искренне не хотел верить, но это было инфантильно и глупо, из-за чего ему пришлось зажмурить глаза и выдохнуть сквозь зубы. — Мы думали, что это дар… Джон наблюдает за тем, как хрипит это существо, все еще стараясь воспринимать его как монстра, а не как человека, пусть ужас в грудной клетке медленно распространялся по всему телу, захватывая каждую клетку тела. У существа, что лежит перед ним почти в метре от трупов своих сородичей, закатываются глаза, он хрипит и кашляет кровью, что уже по истине мерзкое зрелище, но то, как на пороге смерти на несколько секунд этот безумный фиолетовый блеск в его глазах рассеялся, словно снимая пелену с чужих глаз, было пугающе. Джон почувствовал, как дрогнула непроизвольно его рука, пока он смотрел за последними секундами жизни этого существа, чувствуя, словно бы сделал что-то неправильное, что странно — он спас свою жизнь, если бы он этого не сделал, он бы был не лучше этих трупов, это его хладное тело сейчас бы лежало в этом больном мире, но… Что-то было не так и Джон искренне не понимал, что — его глаза бегали по этой картине, чувствуя нарастающий ужас, чувствуя бешенный ритм сердца, слыша свое сбивчивое дыхание и чувствуя, как дергается глаз и не понимал, почему его одолевает такой страх. Это из-за местности? Из-за того, что он знает, что мир болен? Из-за того, что его костюм запятнан кровью? Из-за боязни заражения? Или из-за слов этого существа, что лишь на последних мгновениях жизни пришло в сознание, чтобы попросить у него прощения? А может быть от вида этих окровавленных тел, что теперь лежат здесь, пока Джон безмолвно смотрит на них, распахнутыми карими глазами, пытаясь понять, что его так пугает? Он приходит в себя только через несколько часов в том домике, в котором он остановился на время проживания в этом мире, бездумно наворачивая круги и бормоча что-то едва ли связное. За окном давно ночь, хотя, дневного времени суток здесь и не бывает, но темнее, чем обычно, да и жителей не видно — его домик, пусть и был в сильном отдалении от деревни, но он все же мог видеть часть площади или что-то в этом роде. Этот дом никому не принадлежал, да и Джон здесь не то, чтобы жил — он иногда здесь спал, да, но воспринимать это сооружение как нечто, которое он воспринимает как дом — ни за что, да и его могли в любой момент попытаться убить местные жители или эти монстры или еще черт знает что. Насколько он успел понять — местные жители не то, чтобы жалуют новеньких, они очень агрессивно отвечали на все, они не воспринимали его и относились с подозрением, но к этому Джон давно привык — его особо нигде и не жаловали из-за его характера, так что это не было нечто необычным. Но, как он успел понять, это было из-за того, что здесь были очень сильные расовые распри, и в принципе все было настолько приближено к уровню средневековья, что это пугало, хотя, может это просто его тонкая душевная организация. Но это было не так уж важно, потому что он отходит от своих мыслей, находя себя в каком-то странно смятенном состоянии и тщетно пытается понять, что с ним не так — он же уже видел смерти, он сам проводил эксперименты над мелкими живыми существами, которые иногда умирали от этого и на него не должна так воздействовать случайная фраза случайного монстра, но почему-то это все равно задевало, видимо, не все человеческое еще растерял со временем. Он мотает головой, отгоняя от себя эти странные мысли, чувствуя головную боль и снимая очки, чтобы провести рукой по переносице, закрывая глаза, чтобы не смотреть без очков на эту реальность, успокаивая свои мысли хотя бы на этот счет. Эти существа напали первыми, они явно были не в адекватном состоянии и просто убили бы его, если бы он не убил их первыми, этот мир больше похож на средневековье, так что он может судить о том, что здесь это может быть нормальным, да и эти существа были больше монстрами, чем людьми и даже если сознание одного из них на грани смерти вернулось в более человеческое состояние — ничего не меняет. Джон всего лишь защитил свою жизнь и если ему требовалось убить какое-то существо для этого — он это сделает, да и с каких пор ему не все равно на чьи-то жизни? Не сказать, что эта ситуация сильно его пошатнула, он успокоил себя своими логичными доводами о том, что это было единственно верным решением на тот момент и эта ситуация отошла на второй план. Теперь его больше беспокоило то, что он не мог покинуть это место — он попытался переместиться в другую реальность и забыть о существовании Архея, но почему-то его искра отказалась его слушаться, а магия не помогала — сложилось впечатление, словно бы что-то более могущественное не давало ему выйти за пределы реальности и это напрягало. А Джон очень хотел уйти — это место давило на него сильнее с каждым днем, с каждой проведенной в нем минутой, и, вероятно, он сильно пожалеет об этом, но пока что, без должных подсказок, он может застрять здесь на более длительное время. Он не был уверен в том, что существо прямо-таки сутками только и делает, что наблюдает за ним, но должно же оно хотя бы немного помогать ему в поисках самого себя, не так ли? — Эй, ты же слышишь меня, не так ли? — возможно, это не то, с каких слов нужно начинать разговор с существом, но Джону это не так важно и пусть он нервно смеется от того, что ощущает себя сумасшедшим, разговаривая с воздухом, он продолжает. — Я согласен искать тебя, может быть, дашь хотя бы направление? Джон молчит и ждет несколько долгих минут, в которые ничего не происходит — Джон прислушивается ко всему — к своим собственным ощущениям, к звукам вокруг и к тому, не слышит ли он голоса в своей голове, но минуты медленно тянутся, и Джон начинает считать это все глупостью. Он, конечно, не настолько неусидчив и нетерпелив, он вполне мог подождать, но его больше беспокоило то, что он не может покинуть это место — ему не нравилось чего-то не знать, и он изучал здесь, пока что, ровно столько, сколько мог, чтобы это не вредило здоровью, но все равно. Существо, кем бы оно ни было, не отвечает и Джон сдается ждать от него ответа — не так уж ему и нужен его ответ, он и не привык на кого-то надеяться, поэтому все приходится делать самому, как в принципе, и всегда. Он погружается в историю и религию этого мира настолько, насколько это возможно, чтобы полностью понимать происходящее и при этом оставаться в здравом уме, отмахиваясь от расспросов о себе и замечая, что все люди в этой реальности немного помешанные на этой самой религии. Он замечает, что ситуация в реальности начинает еще сильнее накаляться, видимо, своими расспросами он что-то спровоцировал, пробудив чей-то интерес, и пусть пока это было незаметно, Джон, со своей гениальностью, не мог не заметить, что вокруг него что-то происходит, поэтому действовал достаточно резко и, возможно, не слишком логично, полагаясь на чувства и эмоции чуть больше, чем обычно. Поэтому, когда он начинает ощущать в своей грудной клетке, там, где, как он определил, была искра, острую необходимость срочно почти в определенном направлении, пусть логически для него это никак не объяснялось, он пошел. Он очень долго изучал искру, когда пытался несколько лет назад найти лекарство для Саши и не то, чтобы знал о ней все, но достаточно для того, чтобы прислушиваться к ней, и пусть он все еще считал искру лишь паразитом, он пошел на ее зов. — Итак, мой дорогой паразит. — складывая руки на груди, находясь в еще более худшем месте, чем сам Архей, а именно чуть дальше за его приделами, едва ли не в самом отдаленном месте реальности, смотря на пещеру, которая полностью была залита водой, говорит Джон, скептически усмехаясь. — Ты хочешь меня убить. И это просто констатация факта — вода, вероятно, холодая, ее цвет оставляет желать лучшего, а пещера выглядит как минимум небезопасно, и Джон искренне не хочет идти в неизвестность черт пойми зачем, в этой воде наверняка куча болезней, это похоже на реку и Джон даже предполагать не хочет, сколько там может быть бактерий и инфекций, но искра — это мерзкое, паразитирующее существо, словно тащит его туда — не физически, но явно рвется. «Вода не убьет тебя, дитя, тебе не о чем беспокоиться. Твое зелье поможет тебе, я ждала тебя» — и этот голос, словно и правда ждал его, появляется резко в его голове, заставляя его вздрогнуть от неожиданности, а потом чертыхнуться, потирая рукой затылок. Он не хотел тратить свои драгоценные зелья на какую-то глупость — найти приемлемые растения здесь и обработать их так, чтобы создать необходимое зелье — кропотливая работа, учитывая, в каком тут все запустении, и если Джону это не даст ответа хотя бы на вопрос о том, как отсюда выбраться — что же, это будет великим просчетом. Он чертыхается, роясь в карманах пиджака, находя нужное зелье и, зажимая нос рукой от неприятного запаха, быстро выпивает необходимую дозу, но с недоверием смотрит на водную поверхность. Он умеет плавать и достаточно силен, чтобы одолеть нескольких зараженных, но, что ждет его по ту сторону воды? Насколько сильно это существо и что ему могло потребоваться от него? Что ему делать, если это ловушка, хотя, а зачем он кому-то спонадобился? Он, конечно, гениальный ученый, но, как бы не было неприятно признавать, самопровозглашенный, и вообще, почему он последовал воле этого паразита и пришел сюда без плана и правда ли он собирается прыгать в воду, которая, скорее всего полна бактериями и… И что-то буквально тянет его в воду невидимыми руками и он успевает только воздуха в легкие набрать, зажмуриться и закрыть нос рукой, потому что лишний раз зараженную воду он пить не будет. Он кашляет, стрясывая с себя остатки воды как только приземляется на ноги, потому что вода была столь любезна и не выкинула его на берег как мешок с картошкой — он непроизвольно кашляет, тут же прикрывая шарфом рот и нос — возможно, не слишком уж гигиенично, но как только покинет реальность — сожжет костюм и достанет новый, примет ванну едва не с хлоркой, но из нее не вылезет часа три уж точно, а шарф будет долго и любовно стирать руками, пока не надоест и он не будет уверен в его стерильности. — Нет нужды в такой перестраховке, дитя, все, чего тебе здесь стоит опасаться — заражение. — теперь голос раздается хотя бы не в его голове, что не то, чтобы радует, но, вероятно, имеет смысл, но Джон, отряхивая свою костюм от воды еще несколько секунд, лишь закатывает глаза, проходя по этому затемненному и полу-пустому пространству ближе к источнику этого голоса, попутно говоря: — Да, конечно, а на антисанитарию этого мира я должен наплевать? — он спрашивает достаточно скептически, потому что, если судить объективно, здесь любая вещь могла его убить, не будь он мироходцем и тем, кто очень следил за своим здоровьем — этот мир застрял где-то в средневековье, мало того, что тут различные заболевания, отходы, воздух не то, чтобы сильно пригоден, да и солнечного света нет, нет нормальной питьевой воды и пища оставляет сомнения, так еще присутствуют монстры и это самое заражение, которое буквально приравнивалось к смерти и «очищению», пусть Джон все еще изучал этот феномен — не то, чтобы по своей воле, его больше беспокоило, как отсюда убраться, но, как он понял, две эти вещи взаимосвязаны. — Я так понимаю, вы — голос из моей головы, не так ли? Подходя к более освещенному месту внутри этой затемненной пещеры, пока его глаза привыкают к окружающему освещению, интересуется Джон, достаточно скептически оглядывая своего «собеседника». Это не было похоже на человека или хоть какое-то знакомое ему существо, наоборот, какая-то бесформенная жижа, которая попыталась принять облик человека, но, вероятно, у нее не хватало сил или познаний, поэтому обладатель голоса выглядел так странно. На самом деле первое сравнение, которое пришло на ум Джону, когда он рассмотрел то, с каким именно существом говорит — рыба-капля, только увеличенная в размерах и сменившая цвет покрытия, это не было забавно или уродливо, просто странное решение этого существа — принять такой облик, хотя, если у него вообще был выбор. В любом случае говорил он больше с чем-то похожим на бесформенное существо, покрытое какой-то влагой и занимающим примерно треть от того и так скудного пространства, в котором они оба находились, что не могло не напрягать и единственное, что его успокаивало — существо не выглядело агрессивно и угрозы от него не чувствовалось. — Да, дитя, и ты наконец соизволил меня найти. — голос звучал размеренно, хоть Джон не особо понимал, откуда идет звук, рта у этого существа он не наблюдал, но голос звучал в самом пространстве, а не в его голове, хотя, не то, чтобы его это сильно беспокоило — ему вообще не хотелось бы контактировать с этим существом, но он был вынужден это делать. — Ты можешь звать меня Матерью, дитя, и ты нужен мне и этому миру. Джон нахмурился, услышав это, во-первых, потому, что прозвучало это больно уж надменным тоном, как будто эта «Мать» ему одолжение делала, разрешая себя так называть, во-вторых, это просто вызывало отвращение — такое превознесение себя не нравилось Джону, хоть он и сам таким занимался, возможно, это двойные стандарты, но слышать это все равно было неприятно. А в-третьих, он слышал о том, что «нужен этому миру и этому существу» уже столько раз, что это успело изрядно надоесть, о чем он и сообщает этому существу, закатив глаза. — Это я услышал, этот мир — гниет, уж извините, но его не спасти. — Джон говорил об этом холодно, отстраненно и сухо, потому что это было правдой, в которую он не собирался вмешиваться — этот мир болен, он уже упомянул это не раз, эта мысль крутится в его голове все то время, которое он здесь, и не его проблема в этом. Ему нет смысла помогать спасти то, что и так сломано и не подлежит восстановлению, он не самаритянин, он совершенно не видит в спасении мира выгоды для себя, да и жителям этого мира вроде бы нормально — у них есть своя религия, в которую большинство верят и считают «заражение» — «исцелением» и «волей Отца», и кто Джон такой, чтобы их переубеждать? — И я пробыл здесь достаточно, чтобы так заявлять. — Я знаю, дитя, но его еще можно спасти. — с каким-то более тяжелым вздохом, словно бы Джон не понимает очевидного и ведет себя как капризный ребенок, говорит «Мать», а Дейви достаточно скептически оглядывается в этом пространстве, пока существо заводит какую-то отстраненную тему, которая, как кажется Джону, вообще не имеет отношения к их диалогу. — Понимаешь ли, я — начало всего, всех реальностей и вселенных, я создала этот мир и даровала вам — мироходцам, искру, которую ты так долго отвергал. И, вероятно, это могло быть интересно для Джона, в принципе в какой-то степени ему и было интересно, ведь это немного подтверждало его теорию о том, что реальности и вселенные были созданы кем-то, но это лишь добавляло кучу вопросов и конкретно сейчас не имело смысла. Джон прекрасно осознавал, что его интерес к этому может подождать, пока он не будет в более приемлемых санитарных условиях — он ощущал невыносимое желание отмыться от этой воды, от этого воздуха, в принципе атмосферы и запаха этого места, потому что все это казалось отвратительным и давило на него. Да и сейчас история этого существа не имела для него смысла — хорошо, допустим, что она создала все реальности и вселенные, тогда вопрос был в том, что такого могло понадобиться этому существу от обычного мироходца, как он? Спасение этого мира? Джон не собирался этим заниматься и заставить его никто не мог — он не собирается тратить время, силы и магию на спасение какого-то гнилого мира, при условии, что ему за это ничего не будет, он просто хочет уйти из этого мира и оставить его догнивать, он не настолько отверженный и абсолютно глупый человек, чтобы помогать каким-то незнакомцам, которые ничего для него не сделали, и справедливости ради, не то, чтобы были недовольны своей жизнью. — У меня была веская причина ее отвергать. — хмурясь как минимум от обвиняющего тона этого существа, говорит Джон упрямо и сухо, потому что у него была причина отвергать и ненавидеть свою искру, и пусть для такого существа, как «Мать» эта причина покажется глупой в рамках вселенной, для Джона, смыслом жизни для которого была Саша, это была весомая причина. Эта искра отравила его жизнь, сделав его мироходцем и позволив ему значительно увеличить время его жизни, но она не сделала того же для Саши, которую Джон любил и лелеял, так какой смысл был в его искре, если он заплатил за эту возможность своей сестрой? — Ближе к делу. — Так ты более деловое дитя, что же, это похвально. — существо молчит какое-то время, и Джон буквально чувствует, как его изучают взглядом, что достаточно неприятное ощущение, а это немного странно — Джон все же часто привлекал к себе внимание разных существ и многие взгляды научился просто игнорировать, но этот — такой изучающий и скептический, словно желающий изучить тебя или разобрать на составные части, чтобы посмотреть, что у тебя там внутри, заставлял органы внутри холодеть. — Как ты и сказал, этот мир гниет, а мое время на исходе, я прошу тебя позаботится об этом мире, принять мой дар и использовать его с умом. — это существо, наконец-то, объясняет ему, что хочет от него, пусть это добавляет Джону, который привык опираться именно на логику и причинно-следственные связи, множество вопросов и каких-то несостыковок. То, что этот мир разрушается — очевидно, но почему это существо, которое является создателем всех реальностей и вселенных по ее же заявлению, вдруг предлагает абсолютно случайному мироходцу, который ничем, кроме высокого интеллекта, от других не отличается, свой дар? Что это за дар, как его использовать вообще, что будет входить в его обязанности, если он его примет, почему она не объяснила этого сразу, если ее время на исходе, почему позволила Джону так долго скитаться по другим реальностям, а не завлекла его обманом или нечто подобным? Все это казалось странным и больше похожим на ловушку, пусть Джону в какой-то маленькой степени и было приятно, что избрали именно его. — Я безумно благодарен такой чести, но с чего именно я? — закатывая глаза и говоря почти с сарказмом, спрашивает Джон, нервно стуча пальцем по предплечью, пока это существо задумчиво мычит и Джон почти слышит как хлюпают его глаза от того, что оно моргает — это странно, но из-за того, что тут почти полная тишина, помимо потока воды за его спиной, мозг легко концентрируется на такой вещи и звучит это как минимум жутко. — Хм? — задумчиво мычит существо, оглядывая этого мироходца с ног до головы, не понимая, что с ним не так — у него была искра, ее тянуло к этому мироходцу, чувствуя в нем ее силу, которую она даровала таким, как он, но с ним было что-то не так. Она думала, что связалась с тем мироходцем — одним из самых первых и чистых, одним из первых и сильнейших ее творений, но этот мироходец, пусть и был очень похож на того, кто был ей нужен, с его силой и магией было что-то не так, но ей нужно было убедиться. — Подойди, дитя, что-то в тебе…не так. Джон не очень уверен в ее словах, конечно, он осторожен и не собирается делать нечто странное просто по просьбе какого-то существа, которое настолько уродливо, что напоминает рыбу-каплю вне своей зоны обитания, но он все равно лишь скептически оглядывает ее и делает один шаг вперед к ней, останавливаясь ровно на том месте, где бы она не смогла дотянуться. Существо никак не приближается к нему, наоборот, лишь продолжает прожигать своим холодным взглядом, задумчиво рассматривая его так, словно пытаясь что-то найти в этой абсолютной тишине, разбавляемой лишь течением реки откуда-то сверху, прежде чем ее лицо — до этого более менее спокойное, пусть и уродливое, омрачается и становится более жестоким — разочарованным и почти злым. — Ох, какая оплошность. — вдруг разочарованно и глубоко говорит голос, что заставляет Джона поморщиться и нахмуриться от того, что он совершенно не понимает, что она имеет ввиду, прежде чем она хотя бы немного поясняет, что имеет ввиду. — Ты — не тот, кто мне нужен, твоя магия опосредована, а сам ты не тот Лололошка. — В каком смысле «не тот Лололошка»? В каком смысле моя магия опосредована? Что вы имеете ввиду? — Джон морщится, потирая рукой затылок, не понимая ничего из того, что говорит эта «Мать», но его это задевает, словно бы он испортил что-то, о чем даже не знал, и теперь его за это винили — хоть бы объяснили нормально, хотя, он все равно не собирался помогать этому нечто. — Ничего, дитя, ты просто бесполезен для моих планов, — и это ударяет по самолюбию Джона гораздо больше, чем он подозревал, заставляя раздражение в его груди лишь расти, а самого его хмуриться и злиться на это существо, когда оно продолжает ныть так, словно Джон виноват чисто в своем существовании. — Ах, какая жалость, столько времени потеряно впустую, и где ты только потерял своего брата? — Какого еще брата? — хмуро и возмущенно спрашивает Джон, окончательно потеряв нить диалога и только больше раздражаясь от того абсурда, который сейчас происходит — в нем бурлит раздражение от этого всего — Нет у меня брата, и для этого вы беспокоили меня столько лет? — нервно повышая тон голоса, не в силах поверить в абсурд всего происходящего, спрашивает Джон — он редко когда раздражался или почти без причины кричал на кого-то, стараясь оставаться спокойным, пусть и высокомерным, но этот абсурд выводил его из себя. — Черт возьми, я застрял в этом дрянном месте по вашей прихоти, это вы говорили, что у вас остается все меньше времени, а теперь заявляете, что я бесполезен? Его голос отражается эхом от этих стен и он чувствует собственную злость, которая клубится в его груди и сжимает кулаки, впиваясь ногтями в кожу ладони, стараясь хотя бы немного перевести дух и успокоиться — не стоит ругаться с этим существом, когда понятия не имеешь о его силе, способностях или возможностях, если она заявляет о себе, как о создательнице реальностей и вселенных, она может быть могущественна даже с ослабленной магией, и Джон не был настолько самоуверенным, чтобы вступать с ней в бой. — Да, ты бесполезен, ты не смог помочь не то, что хоть одной реальности, ты сестру не уберег. — этот голос звучит настолько раздраженно и обреченно, что слышать невозможно, а еще Джон ужасно зол слышать это просто от какого-то существа, возомнившего себя богом — да кто она такая, чтобы говорить так? Он сделал абсолютно все, что было в его чертовых силах, чтобы спасти сестру, но ничего не помогало, а реальности спасать — не его работа, и не его проблема, что в этих реальностях происходит нечто, что может их разрушить, так что это существо не смеет даже открывать свою пасть в эту сторону. — Как я могла понадеяться на такое ничтожество с опосредованной магией… — ее голос звучит настолько расстроено, словно она многое положила на то, чтобы найти его, а он — сволочь такая, смел ее разочаровать, что не могло не злить Джона, который едва сдерживался от того, чтобы импульсивно не вступить с этим зазнавшимся существом в бой — он так сильно хотел хотя бы ударить ее за эти жестокие слова о его сестре и судьбе, что аж кулаки чесались, и Джон держался буквально из последних сил. — Твоя сломанная искра сбила меня с толку, скройся с глаз! — голос резкий и холодный, Джон даже не видит, как это существо двигается, чтобы послать в него поток энергии, зато прекрасно ощущает его давление и то, как его снова заносит в эту холодную воду, которая намачивает и так мокрый костюм и едва не заставляет его задыхаться, благо, что перемещение проходит очень быстро, а то, вероятно, он бы умер — зелье-то не выпил. — Все бесполезно, это все бесполезно, я не могу оставить этот мир без того, кто поймет мой дар правильно! — если бы у нее были руки, или если бы у нее были силы поддерживать себя в той форме, в которой она существовала раньше, Мать сжала бы их в кулаки или начала выдергивать свои волосы от бессилия — у нее нет приемника, а сильнейший из ее созданий не отзывается на зов, отозвалась лишь какая-то подделка, пусть она и не понимает, как такое произошло, хотя, ее силы и правда на исходе, может магия и перепутала что-то, но сути это не меняет. Ей нужен сосуд, что будет достаточно силен, чтобы перенять ее дар и достаточно умен, чтобы понять ее стремления и убеждения, чтобы и дальше распространять их и следить за неким «порядком» вселенных и реальностей, она не хочет, чтобы вся ее сила и все ее убеждения спустя столько тысячелетий просто обратились в прах, но преемника нужно выбирать осторожнее, она не хочет больше наткнуться на кого-то вроде Тадмавриэля — этот смертный неверно истолковал ее убеждения и из-за него Архей погрузился в такую тьму. Больше нельзя действовать опрометчиво, ей нужен тот, кто будет понимать и разделять ее идеалы, и это точно не тот мальчишка, которого она случайно сочла за Лололошку — как это вообще произошло? Хотя, этот мироходец был так на него похож, может быть клон или младший брат или неудачная копия, еще и его опосредованная магия и то, что он выходил с ней на связь, так сильно сбило ее, но что теперь делать? У нее не так много времени, может быть хватит еще на десятилетие или двадцатилетие, если не так сильно расходовать магию, но за это время Архей может окончательно сгинуть или этот сумасшедший смертный разрушит его до основания — она уже чувствовала, что он что-то задумал, поэтому ей срочно нужна замена, был бы сейчас Эграссель здесь… Этот мальчик был гораздо умнее своего никчемного отца. — Эграссель, мальчик мой, я найду тебе достойную замену…. — и это ее обещание отразилось эхом от каменных стен. Как только Джон оказывается на берегу, а на этот раз приземление было куда более болезненным и не элегантным, тут же начинает отплевывать эту воду, чтобы не дай бог не подхватить инфекцию и не заболеть — это было бы просто ужасным исходом. Его костюм весь мокрый и теперь Джона сковывает еще и холод этого места, ведь ветер у реки немного сильнее, чем в том же поселении, тем более он почти на открытой местности. Вся его одежда прилипает к телу и тяжелеет на несколько килограмм, и, если это может показаться обычным нытьем, то часть его уничтоженных зелий лишь добавляет раздражения и гнева во всю эту ситуацию. Несколько колб с его зельями от его жесткого приземления и того, что от этого он перекатился с бока на спину, а потом по инерции упал на часть грудной клетки, пусть и вовремя выставил руку, чтобы хотя бы лицом не упасть, разбились вдребезги, что не могло не злить. Джон потратил уйму времени, чтобы найти нужные травы в приемлемом состоянии и сварить из них зелья, а теперь его труды уничтожены злостью какой-то откровенной кикиморы, которая возомнила о себе невесть что, черт возьми. — Ах, ты, чертова стерва! — Джон от бессилия и злобы, клубящейся в его груди, ударяет кулаком по земле, прокричав эти слова в пустоту — сейчас на несколько километров не было ни единой живой души и он мог дать волю своим эмоциям. Конечно, он не хотел этого делать — он выше и сильнее этого, он может держать себя под контролем, ну или он очень хотел так думать — его просто так раздражает вся эта абсурдная и нелепая ситуация, настолько, что он едва не начинает истерически смеяться, вцепляясь пальцами в свою челку, чтобы с силой оттянуть ее. Его сердце бешено колотилось, желая пробить его грудную клетку, с губ слетал нервный тихий смех, когда он смотрел распахнутыми в неверии от всего того, что в принципе услышал, глазами в эту черствую, серую землю. С его лба скатывалась вода и пот, он буквально чувствовал жар, исходящий от его лица, хотя температура у него не поднялась, мысли в его голове проносились с безумной скоростью и Джон боялся сейчас свихнуться. Слишком много этих мыслей, предположений, этого всего слишком много, гораздо больше, чем он вообще мог вынести и чем-то напоминает состояние во время потери Саши — такая же абсолютная беспомощность и совершенное непонимание того, как стоит действовать дальше. Он даже собственный рот контролировать не может, не то, что собственные мысли, которые носятся по его голове, занимая любой свободный уголок пространства. — Магия у меня опосредована? — голос нервный и срывающийся, пропитанный злобой и ненавистью к этому нахальному существу. И ради этого она мучила его столько лет? Да, он не искал ее, плевать он хотел на нее, но его эго было четким ударом задето, а сам он чувствовал себя использованным и униженным — его использовали как игрушку, мотали через эту грязную воду, мотая его моральное состояние годами для того, чтобы потом отмахнуться от него, сказав лишь то, что он не подходит? Где это видано? — Не тот Лололошка? — почти истерически, пусть и с непониманием, спрашивает Джон, отнимая руку от лица, видя, как сильно его трясет — может от нервов, может от холода, а может и от страха заразиться какой-нибудь доисторической чумой, он не знает, но его руку трясет знатно, он, даже не приглядываясь, это видит. Он с раздражением стискивает зубы почти до неестественного скрипа, когда ряд не попадает на ряд и вновь раздраженно ударяет рукой по земле, не зная, куда выразить свою злость. Он столько пахал, он столько пережил, а теперь для какого-то существа, что смеет называть себя «началом» всех междумирцев, мироходцев и прочих живых существ, он просто бесполезный неудавшийся эксперимент? Чтобы он — тот, кто убил всю свою молодость, чтобы сделать невозможное и найти способ передать искру сестре, тот, кто пережил потери и рос в абсолютно непригодной для ребенка среде, тот, кто реально впахивал в свои знания и умения, кто добился всего сам и до сих пор продолжал совершенствоваться, оказался не тем? Да это же просто смешно! — Да что ты, мать твою, несешь, чертова рыба? — Джон до боли впивается пальцами в кожу своей головы, царапая ее короткими ногтями, желая почувствовать эту боль и хотя бы так переключиться со своих мыслей, которые носятся по его голове с безумной скоростью, когда его руки трясутся, а сам он не может найти баланс с собой. Он чувствует искру, которая бушует, не в силах справится с контролем над магией, он чувствует отчаяние и панику, когда понимает, что не может контролировать свои эмоции, вцепляясь в свой пиджак, сминая его у того места, где его сердце бьется загнанной птицей в его груди, а сам он не может вдохнуть больше воздуха. — Сестру я уберечь не смог, посмотрите на нее! — наплевав на свое состояние, почти смеется Джон, поднимаясь на колени, запрокидывая голову к этому ужасно серому небу, которое осточертело ему — этот мертвый мир, как же он раздражал, ни единой нормальной жизни, ни единого вменяемого человека, просто гниющий кусок мусора, и он застрял здесь. Он проводит грязными руками, на которых остались песчинки и мелкие камушки по волосам, не в силах осознавать сейчас логичность своих действий, когда им правит гнев и ненависть, пытаясь унять бесконечный поток ненавистных мыслей, стараясь прервать их или упорядочить, но получалось из рук вон плохо. Джон привык полагаться на свои размышления, на свои мысли, он доверял себе — он много знал и великолепно умел выстраивать логические цепочки, но сейчас они все ломались о слова того существа, которые били по самым болезненным точкам и воспоминаниям для него, заставляя вести себя, как ребенок, злясь, потому что его снова отвергли. Недостаточно хорош, недостаточно значим, недостаточно, недостаточно, недостаточно, всего этого все еще было недостаточно… Джон привык доверять своим мыслям и размышлениям, какими бы они не были, он всегда старался быть объективным — неважно, больно это или нет, неважно, прав он в итоге остается или нет, объективность — лучше всего для понимания того, что происходит вокруг него, но не тогда, когда на его объективность больше всего сейчас влияют эмоции. — Бесполезен для ее планов…. — медленно и достаточно тихо повторяет Джон, словно пытаясь анализировать эти слова — да, они больно били по эго и самооценке, но из-за сильных эмоций, которые заставляли обычно спокойного Джона чувствовать себя абсолютно униженным, оскорбленным и бесполезным в этом куске гниющего мусора, который каким-то образом до сих пор считался отдельной реальностью, он не может мыслить объективно и здраво, поэтому, как бы он не хотел, он начинает сомневаться в себе. У него и раньше порой мелькали сомнения на свой счет, как бы он не пытался скрыть это за маской инфантильности и безразличия, все равно его истинные эмоции порой накрывали его по ночам, заставляя мучится в одиночестве от панических атак, особенно, когда он вспоминал, сколько миров и реальностей он мог спасти, но не стал этого делать. Да, он был эгоистичным, потому что не видел абсолютно никакого резона помогать кому-то, кого он даже не знал, а проблемы чужих реальностей его никогда не касались, но иногда он задумывался о том, что он мог бы помочь — он же мироходец, у него больше сил, чем у обычных людей и существ, что наполняли те реальности, и он мог бы помочь им хотя бы потому, что почти каждая живая тварь заслуживает жить, но он этого не сделал. Не сделал и раньше не видел смысла жалеть об этом — зачем переживать о каких-то людях, которых ты даже не знал? В этом ведь нет никакого смысла — переживать о незнакомцах, которые погибли даже не по твоей вине, а по чистой случайности от какого-нибудь существа этой реальности, а заводить знакомых в реальностях, когда ты меняешь их, как перчатки — просто абсурд. Зачем привязываться к чужим людям, искать кого-то, кто может заменить тебе «семью»? Чтобы потом рыдать на их могилах, когда они так или иначе умрут? Джон уже потерял сестру, он знает, как это больно и больше он не собирается ни к кому привязываться и пусть в глазах других он будет самым страшным эгоистом этой Вселенной. — Моя искра и правда сломана? — когда он лишь немного успокаивается и то скорее не по своему желанию, а просто потому, что организм устал, тихо спрашивает невесть у кого Джон, смотря на свою руку почти в непонимании, сосредотачиваясь на ощущении своей искры, стараясь понять, что с ней не так. Он ничего не чувствовал — обычный паразит, который пульсирует, как и обычно в его груди чуть правее, чем сердце, который ровно также сияет, как и все эти годы, у которого нет ничего такого «неправильного» или «опосредованного». Объективно, его искра не самая слабая — он научился перемещаться ровно в те миры, в которые хотел, лишь изредка отдавая контроль самой искре, пусть она и перемещала его лишь в те реальности, где нужна была помощь — он ведь мироходец, в какой-то степени, по заложенному в него смыслу, должен помогать чужим реальностям, поэтому, вероятно, его искра и перемещает его лишь туда, где требуется помощь, хотя он никогда никому не помогал. Но также Джон понимает, что его искра — не самая сильная, возможно, есть сильнее, ведь не может же его искра быть пределом? Тогда ему бы просто не было нужды куда-то развиваться, а это ужасно — Джон много вложил в собственное развитие и не мог просто и так быстро «достичь идеала» причем настольного мнимого и размытого, что он не понимал, что от него требуется, чтобы его достичь. — «Ничтожество с опосредованной магией»? — он спрашивает гораздо тише, погружаясь в собственные раздумья — с одной стороны он и правда не был самым сильным или самым умным, ему объективно было куда расти, но и полностью бесполезным его было назвать нельзя — конечно, всем хочется быть идеальным, Джон и не спорил, но отдавал себе отчет, что, возможно, у него есть небольшие недостатки. Например, он был грубым и эгоистичным, кто-то мог бы назвать эти его качества — его минусами, сам Джон не то, чтобы так считал, но из-за этого каких-то дружественных связей у него не было, хотя, не то, чтобы они ему вообще нужны. Но даже то, что ему еще есть куда расти, не значит, что он должен просто верить какой-то уродливой рыбе на слово — кто она вообще такая, чтобы открывать на него свой рот? Подумаешь, назвала себя «Началом» всего и вся, Джон не поверит ни единому ее слову без доказательств, да и вообще, какое ему дело до ее мнения? Да, его ужасно злят ее слова, ужасно раздражает то, сколько времени она мучила его своим голосом в его голове, но ведь все закончилось — она просто не будет больше к нему приставать с этой глупостью. — Ну и бред. — усмехается Джон, вставая на ноги и поправляя прическу и отряхивая белый костюм от пыли и грязи, который и так был мокрым и безнадежно испорченным, но его это больше не волнует. Его минутная слабость и злость прошла, теперь он вновь может себя контролировать, поэтому он с легкостью складывает руки за спиной, сплетая пальцы в замок, с нахальной ухмылкой подходя обратно к этой ужасно мутной и темной воде, в которой он с трудом собственное отражение видел, прежде чем достаточно серьезно пообещать, пусть и зная, что его не услышат. — Посмотрим еще, кто из Лололошек — тот. — и это стало его обещанием, которое он пронесет сквозь годы.

***

— Да, Архей принес мне немало проблем, но теперь у меня не будет извечно переживающего за всех мироходца под рукой. — с какой-то обозленной усмешкой произносит Джон таким тоном, будто бы он Лололошку ненавидел за его характер — да, тот порой невероятно раздражал Харриса, например, своей самоотверженностью себе во вред или свой порой непроходимой глупостью и упрямостью, своим желанием делать лишь по своему и спасать всех, даже самых отъявленных мерзавцев. — Я не собираюсь спасать этот гниющий мир, Джодах, но я сделаю то, что должен. — он говорит это как само собой разумеющееся, хотя раньше, насколько помнил сам Джодах, Джон вообще не считал себя должным никому, кроме самого себя — Харрис всегда действовал лишь в своих собственных интересах, и слышать от него это было как минимум странно, особенно, когда он говорил с таким безумством в глазах, с такой решимостью, что его демоны в крыльях в виде глаз, нервно зашевелились, желая убедиться, что перед ним тот Джон, которого он знал.

***

Эта эльфийка — последняя особь из своего рода, была не то, чтобы необычной или интересной, но на удивление живой, в отличие от всех остальных обитателей Архея, хотя, не то, чтобы Джон уделял другим жителям Архея внимание. Ее звали Сайриссой, и их первая встреча не была какой-то романтичной или дружелюбной в принципе, потому что оба в тот момент были слишком раздраженными и усталыми, чтобы обмениваться почестями или быть хоть сколько-нибудь приветливыми к усталому путнику. Джон встретил ее всего лишь через несколько часов после своего разговора с «Началом» и был не в самом лучшем расположении духа — он едва нашел нормальное, относительно чистое и укрываемое от сквозного промозглого ветра место, в котором развел костер, чтобы согреться и просушить одежду. Конечно, раздеваться в столь антисанитарном месте было глупостью, но Джон действовал на эмоциях — как бы он не убеждал себя в том, что он спокоен и ситуация с «Матерью» его больше не задевает, он был зол и раздражен, поэтому приоритетной его потребностью был отдых — сон, еда, теплая и сухая одежда и какое-никакое развлечение, даже самое мизерное. Для начала он позаботился о своей собственной безопасности — до его домика, который он занял, идти было слишком далеко, а он на самом деле так озяб и устал, что хотел скрыться где угодно, лишь бы там было бы теплее, чем сейчас на улице, еще и вечер как назло подступал, поэтому приходилось искать место для ночлега на улице. Не самое разумное его решение, конечно, он мог бы через пару часов и до дома пешком дойти, но тогда была бы высокая вероятность заболеть, чего он категорически не хотел — мало ли, какую заразу мог подцепить, хотя, не то, чтобы ночевка в другом месте спасла бы его, но он хотя бы не умер бы от отсутствия жаропонижающих при простуде. Болел он еще с детства долго и муторно, переводя лекарства и нервы сестры, которая в те времена не отходила от него ни на шаг, за что он был ей благодарен, ведь он был маленьким ребенком без магии и поддержки взрослых, конечно, ему было больно, страшно и одиноко, если он заболевал, а зная тенденцию маленьких детей подхватывать на себя всякую заразу, это происходило достаточно часто. Но раньше у него хотя бы была сестра, которая могла бы за ним ухаживать и помогать справляться с одиночеством и болью, что окутывали его темными путами, сковывая и запирая в себе, но после ее смерти Джон и правда остался один. И пусть он обладал обширными знаниями в различных сферах и прекрасно знал, как себя обеспечить лекарствами даже в столь убогом мире, он бы предпочел этого не делать, учитывая местный контингент. Поэтому укрыться во вполне себе средних размеров пещере, с достаточно скрытым входом и не имеющей других входов и выходов помимо того, через который зашел Джон, было неплохим решением. Вход пусть и был немного скрыт от чужих глаз, все еще был достаточным, чтобы если что, быстро его найти и сбежать, сама пещера не была старой и обваливающейся, наоборот, вполне себе приемлемой, отсутствие других выходов для Джона означало больше безопасность, ведь это значит, что никто не подкрадется к тебе со спины и не убьет. В месте, где он все же остановился можно было даже на небольшом выступе разместить одежду, развести небольшой костер и в принципе с неким подобием удобства поспать, а это было всем, что сейчас ему было нужно — он вымотался за последние дни, он устал от перемещений, его искра вела себя немного странно, но он разберется с этим позже, а его тело казалось столь озябшим и тяжелым, что Джон искренне беспокоился о том, чтобы не заболеть. Он снял с себя пиджак и рубашку, оставаясь в майке и пока что оставаясь в брюках, пусть и они ужасно неприятно облегали, но оставаться в боксерах и майке он считал неприличным и нецелесообразным — если вдруг, ему придется быстро убегать, уж лучше это делать в брюках и майке, нежели в нижнем белье. Он развел костер — как только он нашел более-менее сносную пещеру, то сходить за дровами не было проблемой, и пусть с разведением костра сначала были проблемы, они решились, когда Джон сдался и использовал часть магии, чтобы добыть искру. С огнем, конечно же, стало куда теплее и легче — Джон все рассчитал и разместил костер ровно там, где его и ветром не задует, и дым не будет его больно уж беспокоить, одежда лежала на достаточном расстоянии от самого пламени, чтобы не загореться, а Джон сидел в позе лотоса перед самим огнем, пусть и немного на расстоянии, вытянув слегка дрожащие руки к нему чуть ближе. Его дыхание было слегка прерывистым, ему все еще было зябко — не совсем уж холодно, но полного тепла он не ощущал, в основном холод он чувствовал на кончиках пальцев рук и ног, поэтому и старался согреть в первую очередь руки, потому что даже пальцы от холода сгибать было неприятно. Ему удалось полностью согреться и расслабиться ориентировочно через час, когда он смог спокойно опереться спиной о холодную стену пещеры и, вытянув ноги, просто выдохнуть — он был в относительной тишине — за стенами пещеры завывал ветер, где-то вдали шелестела листва деревьев, а рядом с ним мерно трещал костер. Это казалось Джону таким умиротворяющим и приятным, почти домашним — он давно привык к одиночеству, он научился с ним жить, так что такое мерное и спокойное, очень тихое существование было для него привычным, наоборот, в какой-то степени он даже стремился к этому. Каким бы взбалмошным и энергичным, любознательным и взвинченным он не был, если бы он нашел бы правильного человека в своей жизни, он бы успокоился — он с теплотой и любовью вспоминал свое время с Сашей — тогда не было шума и гама, наоборот, умиротворенное спокойствие и тишина. Такая блаженная тишина, которая так не похожа на ту, что сейчас окутывает его, его тишина, в которой он существует — холодная и мрачная, в ней нет того приятного тепла, которое было в молчании и тихом существовании с сестрой, нет, она колючая и злая, и Джон, каким бы скептиком не было, очень глубоко в душе просто хотел найти человека, с которым ему будет спокойно. Пусть не возлюбленного, он сомневался, что мог бы испытывать хоть к одному живому существу столь нежные чувства, но может быть друга или подругу, коим он смог бы хоть немного доверять, того, с кем ему было бы комфортно даже молчать и тихо существовать рядом. В его одинокой жизни, вероятно, ему было бы этого достаточно, ведь он такое долгое время уже был один — да, прошло чуть меньше пяти лет со смерти Саши, и его жизнь была наполнена разнообразными вещами, чтобы называть ее скучной, но спокойствия и этой умиротворяющей тишины у него не было никогда более. И не было сейчас, когда в его уютную тихую гавань, если ее можно вообще таковой назвать, хотя у самого Джона никогда бы на это не повернулся язык, завалилась — именно завалилась, опираясь рукой о стены пещеры, странная девушка, хотя Джон уже едва ли не спал. Костер не то, чтобы догорал полностью, но его пламя стало чуть меньше, чем в начале, и пусть дров еще было достаточно, подбрасывать новые Джон не спешил, он лишь скучающе зевнул, немного раздраженно хмурясь и глядя на незнакомку, что нарушила его покой, и которая выглядела странно напуганной, но и враждебной одновременно. Эта была девушка, что казалась по телосложению, пусть и меньше его в плечах, но зато немного выше, у нее были, вероятно, пепельные волосы, пусть из-за того, что они были мокрыми, они казались больше серыми. Ее кожа была смуглой, что Джону показалось даже немного удивительным — в Архее ведь не было солнца, хотя, это вполне вероятно мог быть просто такой пигмент кожи, а не загар, на ее щеках виднелись бледные веснушки, ее глаза были зеленого, но темного и почти мутного оттенка. Одета она была не то, чтобы странно — каждый житель Архея тут одевался только так, во что был горазд, например эта девушка была одета в темно-зеленые одежды, которые Джону напоминали больше накидку какую-то — конечно, ее туловище в основном было закрыто какой-то зеленой тряпкой, а на голову был накинут капюшон, который скрывал часть ее волос и уши, ее штаны были свободными, не облегающими грязно коричневого цвета, хотя, опять же, это могло быть из-за влажности, может быть, эта женщина упала в ту воду, кто ее знает. То, что привлекло внимание Джона — кровь, что стекала с ее плеча и то, как эта девушка явно зажимала свободной рукой, раненное плечо, то, как бегали в панике ее зеленые глаза, словно она не понимала, что делать и как на него реагировать, ее дыхание было явно тяжелым, пока Джон просто молча сидел, оглядывая ее, тоже не зная, с чего начать диалог. У него в планах не было помогать каким-то случайным девушкам, пусть на первый взгляд она была вполне симпатичной — не то, чтобы Джон всех так оценивал, вовсе нет, лишь мимолетный взгляд и легкая мысль «симпатичная», не более, но даже так — ему не нужны лишние проблемы, у него своих вполне хватает. Но Джон даже подумать особо не успевает о том, чтобы отвергнуть ее и попросить удалиться из его «ночлега» или наоборот, поступить как джентльмен и позаботиться о раненой даме, как она, тяжело дыша, но явно видя в нем угрозу, достала из-за спины лук, который Дейви каким-то образом не заметил, направляя, пусть явно отдавая на это все оставшиеся силы, на него, заставляя Джона с непривычки даже попятиться назад, пусть ему не то, чтобы было куда, и тут же его речевой аппарат активизировался. — Красотка, полегче, чего сразу оружие наставлять? — не то, чтобы Джон так уж сильно нервничал, скорее это просто напрягало — никому не будет приятно, когда незнакомец направляет на тебя оружие, да еще и явно не в лучшем состоянии, да и его магию никто не отменял, но все же это немного нервировало, даже сердце Джона ускорило свой ритм, а сам он выставил руки перед собой, словно бы в защите. — Я тебе разве какое зло сделал? Да и вообще-то это ты ко мне пришла, я это место первым нашел, и раз уж на то пошло — делиться не собираюсь, хотя у тебя явно проблемы. — явно намекая на кровоточащую рану на чужом плече, спокойно говорит Джон, наклоняя голову вбок и указывая на чужую рану, видя, как незнакомка в раздражении хмурится, подавляя в себе болезненный стон и сильнее стискивает пальцы на плече, делая к нему неуверенный шаг на едва передвигающихся ногах, когда с ее лба стекает холодный пот. — Замолчи. — почти шипит девушка, все еще стараясь держать на него лук направленным, хотя из-за того, насколько сильно тряслись ее руки, это было едва ли возможно, ее зрение размывалось, перед глазами плясали разноцветные круги, а голова раскалывалась от боли, а болтовня этого незнакомца совершенно не помогала. — Какой болтливый. — Слушай, ты, конечно, симпатичная, но если пришла умирать — делай это в другом месте, я тут отдохнуть пытаюсь. — и насколько бы эгоистично со стороны Джона это не звучало, это всего лишь было очередной правдой — у него своих проблем куча, он хочет посидеть в тишине и одиночестве, просушить вещи, подумать, чтобы потом вернуться с холодной головой к поискам способа выбраться отсюда и у него нет сейчас ни единой причины помогать какой-то раненой девушке, которая, к тому же, направляет на него оружие. Конечно, можно притянуть его за отсутствие эмпатии, ведь как он может пройти мимо человека, которому объективно плохо? Но вот только не привязываться к чужим людям в каком-то смысле было еще лишь одним из принципов наравне с честностью, вот и все. И Дейви видит, как силы медленно, но верно покидают эту девушку — ее оружие опускается, руки заметно дрожат, а глаза едва не закатываются, она все сильнее опирается о стену пещеры, явно стараясь побороть свое состояние и оставаться хотя бы в вертикальном положении, правда выходит у нее паршиво. Она вроде как еще пытается ему что-то сказать — он видит, как шевелятся ее губы, но не успевает, потому что ее обессиленное тело падает на пол и слава богу, что в другую сторону от костра, иначе ее длинные волосы загорелись бы на раз-два. — Черт возьми, ну почему именно у меня… — и Джон может лишь закатить глаза на эту глупость, ведь это было так несправедливо — он просто хотел отдыха, а теперь даже те мизерные остатки совести, что у него остались, не позволят ему уйти, не оказав хотя бы первую помощь незнакомке. Ему не хочется тратить лекарства или зелья, но и совсем уж оставлять ее на смерть не хочется, у него как минимум сердце пропускает несколько болезненных и даже напуганных ударов, когда он смотрит на ее неподвижное тело, поэтому тяжело и раздраженно выдохнув, он поднимается на ноги, чтобы подойти к ее телу. — Знай, красотка, я свою плату с тебя еще возьму. — и это было обещанием, да, может быть, пока что ему ничего от нее и не нужно, Джон буквально ее не знает, но все же за все в этом мире нужно платить — информацией, деньгами, ресурсами, да чем угодно, Джон был уверен, что хоть что-нибудь полезное, но сможет вытрясти даже из этой незнакомки. Как оказалось потом, Сайрисса была не плохой девушкой — конечно, со своими проблемами и страхами, но Джон вполне мог понять, почему она ему не доверяла, да и он не то, чтобы доверял ей, все же их встреча была абсолютной случайностью, и Джон даже сам не понимал, зачем тогда ее спас. Он ведь мог оставить ее умирать, как делал с кучей людей до этого, он уже готов был так сделать — просто оставить ее умирать у входа в пещеру, совершенно беззащитную и едва дышащую, всю в крови, бледную и явно не способную прожить дольше пары часов без помощи и лечения, и он сам не знает, что заставило его передумать, может быть, не посчитал ее смерть такой уж необходимой, когда он может помочь. Это было не то, чтобы новое чувство, просто немного странное — он редко кому помогал без выгоды для себя, а тут он помог незнакомой эльфийке, конечно, подразумевая, что он что-то получит взамен, просто не знал, что именно и когда. Он потратил на ее лечение не так уж много — пару чистых, но влажных из-за его купания в той мерзкой воде, тряпок — у него всегда они были в небольшом количестве в одном из многочисленных карманах пиджака, просто мера предосторожности на тот случай, если он сам поранится, не более, а еще четверть бутылька с зельем на обработку раны и примерно треть восстанавливающего зелья, что он влил в чужой рот. Он уложил ее на приемлемом расстоянии от костра, чтобы ей было тепло, даже укрыл ее своим чуть влажным пиджаком, все остальное время до ее пробуждения не отдыхая, а лишь анализируя, что с ним произошло и что ему делать дальше. Мыслей по поводу «Начала» было много, очень много и он едва не разрывался между двумя позициями — он мог полностью проигнорировать ее и жить так, словно бы этого и не было вовсе, просто продолжая бесцельно путешествовать по реальностям, развивая свои собственные знания, а мог делать все тоже самое, но с целью доказать ей то, что она ошибается на его счет — он мог бы приложить определенные усилия для того, чтобы достигнуть определенного уровня, буквально сделать невозможно и утереть нос этой зазнавшейся рыбе. Вопрос был лишь в том, что ему больше из этого по душе, потому что в целом он одинок и свободен, он может делать все, что только пожелает его душа и не оглядываться ни на кого, но нужно ли ему это? Нужно ли ему доказывать кому-то, что он не посредственность, что он умнее и лучше других, что он такой же сильный, как другие и никто не имеет право называть его каким-то не таким? Конечно, хотел, он хотел утереть нос этой зазнавшейся рыбе, он — Джон Дейви Харрис, один из умнейших мироходев, тот, кто потом и кровью самостоятельно и без всяких подачек добился того уровня, коего не достигал никто, может с моральной точки зрения он и не самый лучший человек, но и ни единое божество нельзя назвать полностью лучшим. Сайрисса была неплохой собеседницей — она была пусть и явно ограничена какими-то своими внутренними страхами и предрассудками на его счет, но из-за того, что их дела изредка пересекались, да и из-за того, что Джон отчаянно искал выход из этого ужасного места, иногда им приходилось общаться, и Дейви не мог назвать это общение ужасным. Сайрисса, в рамках своих знаний, была очень даже осведомленной и приятной в общении — может быть она не сразу начала разговаривать с Джоном в принципе, в основном первые недели просто прислушиваясь к его болтовне и говоря свое недовольное «замолчи, раздражаешь», только вот с течением временем, запертые в одном мире, слегка привыкшие друг к другу, и едва ли имевшие возможность пообщаться с кем-то помимо друг друга более-менее нормально, зная, что во время диалога тебе не всучат нож в спину, это начало меняться. Конечно, Сайрисса не стала от этого относиться к Джону с меньшим подозрением из-за его расы, хотя Джон уже говорил, что это довольно не толерантное заявление, да и вообще он ей жизнь спас, какой ему смысл убивать того, кто в теории может принести ему пользу? Но то, что между ними медленно, но верно натянулась легкая нить доверия друг к другу, было неоспоримым фактом — Сайрисса больше не так часто затыкала Джона, который, наконец-то найдя свободные уши, мог болтать в разы больше, чтобы его мозг не перегружался от информации, что крутилась в нем постоянно, зная, что эта информация будет проговорена кому-то еще, помимо него, этого было достаточно. Иногда они встречались и не по делам, которые связывали их, а так, чтобы побыть друг с другом, Джон не то, чтобы был настолько самовлюбленным, чтобы думать, что Сайрисса сама специально ищет его общества — пусть он неуместно шутил об этом, не значит, что он много об этом думает, скорее, она хотела какого-то уровня спокойствия, и его хватало, пока она была с ним. Джон не возражал, он болтать мог много и долго, и все, что ему нужно было — чтобы его слушали, ему неважно — внимательно или нет, достаточно простого факта нахождения человека рядом, вот и все — он погряз в одиночестве в этом сером, скучном, абсолютно безынтересном мире, который он успел обойти за эти пару месяцев уже почти весь, и все еще не находя отсюда выхода, что понемногу сводило его с ума. Он и сам это замечал, и пытался найти любой выход из своего состояния, потому что он не хотел остаться здесь, сойти с ума и умереть в каком-нибудь психическом приступе. Мысль о том, что он так долго не может найти выход из этого примитивного мира сводила его с ума, он не понимал даже направления, в котором ему стоит работать, у него было достаточно знаний о местных травах и жителях, о местном устройстве и даже скинте и магии, но ничего из этого не давало ключа к главной разгадке, что сводило с ума. Он стал более импульсивным — он это заметил, иногда это встречалось даже в его манере говорить, ведь его речь и так едва была связной и логичной, когда его мозг и язык прыгали с одной темы на другую и никак не могли найти покоя, казалось, что ему жизненно необходимо говорить, даже если в легких заканчивался воздух и ему приходилось на каждом слове делать новый вдох. Моментами это было невыносимо, Джон не понимал, что с ним происходит и тратил часы на анализ собственного состояния, в то время пока он не был с Сайирссой он мог просто молча сидеть и смотреть в стену, анализируя, не сошел ли он с ума, пока был заперт здесь, но успокаивал себя, стараясь находить стимул, чтобы двигаться дальше. Он хотел выбраться, хотел познать больше реальностей, посетить много других мест, он жаждал новых знаний и впечатлений, новых лиц, более красочных миров, всего этого он желал так страстно, что с усилием гнал от себя тоскливые мысли, что он может не справиться — он не так умен, не так силен, чтобы совершить нечто подобное, он опосредован. Нет, он достаточно силен и умен, он выше других на ступень в этом развитии, в этом плане, он может анализировать одновременно столько вещей, сколько эти посредственные существа никогда бы за всю свою жизнь даже на часть не познали бы, он справится, он сможет найти выход отсюда, тем более, что он больше не так одинок, как до этого. Сайрисса не то, чтобы была для него самым близким человеком здесь, не то, чтобы успокаивала все его переживания и сомнения простым своим существованием или нахождением рядом с ним, вовсе нет, но рядом с ней было чуть спокойнее. Он понимал, что хотя бы не один в этом ужасном мире, в котором все эти люди — все жители Архея, рождались и умирали, они были прикованы к этому месту и другой жизни попросту не знали, но он — он знал, и всеми силами желал вернуться туда, откуда его столь нагло вырвали. Он хотел иметь возможность развиваться, а здесь ему казалось, словно бы он застыл в одной точке, словно его намеренно останавливали от самосовершенствования, чего он терпеть не мог. Сайрисса была существом, похожим на него, и, как бы Джон не отрицал, это подкупало — подкупало, что они похожи и Джон может провести параллель между ними. Они с Сайриссой оба сломленные обстоятельствами и одинокие, потерявшие всех своих близких, пусть и при разных обстоятельствах, но вынужденные наблюдать за смертью тех, кто был им дорог, они не имели даже шанса отсюда вырваться — Сайрисса была последней в роду эльфийкой, смешивать кровь она не имела права, что означало гибель всей ее расы, да и она родилась в Архее, у нее нет искры, чтобы даже попытаться выбраться отсюда, а Джон в отчаянии — у него есть искра и искреннее желание уйти, но он не может сбежать отсюда, ему чего-то не хватает, но он не понимает чего, из-за чего он бессилен в этой ситуации, он потерян и не знает, что делать, и по всем канонам они должны были бы просто смириться с положением своих дел, и попытаться пожить то отведенное им время, так, как им захотелось бы и попытаться быть счастливыми в этой ситуации. Только вот оба они не смирились со своим положением, и всеми способами старались жить и найти отсюда выход — Джон пробовал все новые способы выбраться отсюда, даже те, которые казались безумными, изучал каждую часть этого мира и его магии, стараясь найти в этом выход, он развивал свою искру, надеясь, что это поможет, ведь, возможно, ему просто не хватало магической практики. Да и Сайрисса не полностью погрязла в своей проблеме того, что ее род вымрет — она старалась не унывать и не слишком уж зацикливаться на том, что ей не от кого родить и продолжить род, да и это бы не помогло, в любом случае для продолжения рода нужно несколько наборов генов для недопущения смешения крови, даже при всем при этом девушка сталась найти смысл жизни в другом, старалась обеспечить себе безопасность и хотя бы пожить в радости, а не в бесконечном страхе. Не то, чтобы они нашли утешение друг в друге, они никогда бы не назвали друг друга друзьями и не стали бы раскрывать свои тайны или секреты, или обсуждать то, что их беспокоит, но для них обоих нахождение рядом с человеком в похожей ситуации, с тем, кто мог бы понять тебя без слов — было дороже любой дружбы. Это была невидимая нить, что связала их и коей они оба не предавали значения — Сайриссе порой нужно было отвлечься от своих мыслей или тревоги, а бесконечная болтовня Джона, на которой она едва ли фокусировалась, отлично справлялась с этим — этот ученый доказал ей, что не собирается убивать ее или причинять ей боль, ему это просто неинтересно, его главным приоритетом является уход отсюда, и на какой-то краткий миг она может довериться ему. А Джону нужно было не сойти с ума, и его болтовня помогала ему в этом и то, что кто-то был готов просто быть рядом в его такие моменты, дорого для него стоило — ему было неважно, слушает и понимает его Сайрисса или нет, возможность выговориться — самое лучшее, пусть и временное лекарство для его души. Они никогда не обсуждали это, не видели смысла — Джон выберется отсюда, рано или поздно, так что нет смысла им привязываться друг к другу, и они оба были достаточно умны, чтобы это понимать — они не друзья, не возлюбленные и даже не близкие друг другу люди, они покинут жизни друг друга, станут друг для друга очередной перевернутой страницей в историях их жизней, и продолжат жить по одиночке. Возможно, это будет больно, ведь, потеря того, кому ты мог доверять в этом сером мире, неважно, сколько времени вы пробыли вместе и как близки были, все равно скажется, хочешь ты того или нет — они оба не хотели признавать то, что привязались друг к другу хотя бы на платоническом уровне, но оба понимали, что это неизбежно, и, задумываясь о том, что произойдет, когда Джон уйдет, оба понимали, что будут тосковать. Тосковать по потере того, кто мог тебя понять, по тому, кто мог побыть тебе негласной опорой, когда ты настолько путался в своих мыслях и своем страхе за будущее — обреченное будущее в этом сером, зараженном и больном мире, что нуждался в простом присутствии рядом того, кто не всадит тебе нож в спину, кому ты мог доверить такие моменты своей уязвимости, и кто мог быть твоим безопасным собеседником, который знал ровно столько, сколько нужно, чтобы понимать, что нужно делать. И Джон никогда бы не подумал, что застанет потерю своей знакомой так рано, что он будет так сильно к этому не готов, и что еще хуже — он останется один против борьбы с этим серым, безжизненным, обреченным миром, который забрал у него ту единственную, кто понимал его ровно также, как он понимал ее. Это произошло так быстро и непонятно, что Джон даже сделать ничего не успел — единственное, на что он был способен, это стоять в оцепенении в небольшом отдалении и смотреть на то, как Сайриссу буквально разорвали на части несколько зараженных. Они появились словно из ниоткуда и только спустя время после произошедшего Джон осознал то, что их поджидали — и эти твари были явно умнее тех, кто напал на него несколько месяцев назад, потому что они затаились и не издавали никаких звуков, они едва ли были осязаемы и заметны, и у них явно был план, по которому им сказали действовать, только вот он понял это слишком поздно. Да и Сайрисса — эта бедная, совсем еще юная эльфийская душа, она также как и он, навряд ли вообще успела понять, что произошло, ведь все это случилось буквально за несколько минут, но ее крик от боли — такой пронзительный, полный ужаса и боли, Джон не забудет никогда. Он все еще звучал в его ушах, разносясь эхом в голове, даже когда Сайрисса уже была мертва, даже когда эти твари распотрошили ее, чтобы убедиться с том, что ее спасти нельзя. Эти твари умные, у них явно было распоряжение на этом — Сайрисса кому-то мешала и ее убрали столь жестоким способом, от созерцания которого Джон приходит в себя явно дольше, чем должен был. В первые минуты после того, как крик стих ненадолго даже в его собственном сознании, он едва ли что-то осознавал, помимо своего всепоглощающего ужаса и опустошения — он ведь только что о чем-то болтал с Сайриссой, она минуту назад вновь, закатив глаза, попросила его замолчать, но скорее просто по привычке, чем от раздражения, потому что за эти месяцы, они пусть и не стали друзьями, но явно стали ближе. Они только что шутили, что для них редкость, да и вообще оба прибывали в более поднятом настроении, и он только что смотрел в ее зеленые глаза, наполненные впервые за несколько месяцев не тоской и недоверием, а легкой и несмелой радостью от его присутствия, пока он продолжал ей с энтузиазмом что-то рассказывать, а теперь этого нет. Она отстала от него лишь на несколько шагов, и теперь он понимает, почему — она услышала этих тварей за несколько минут до того, как это сделал он, Джон даже не почувствовал их приближения, что было абсурдно, но не меняло положения дел. Сайрисса — та, кому он медленно и робко начинал доверять, кто чаще всего его мозгом трактовался как «друг», как тот, на чью защиту он бы встал, потребуй того ситуация, та, к кому он успел привязаться и кем успел проникнуться, кто был его единственной опорой в этом грязном мире, теперь мертва — жестоко убита, и, скорее всего, это было сделано по приказу кого-то. Эти зараженные были слишком глупы, почти напоминали диких животных, и Джон мог бы списать это на жестокость — необоснованную жестокость животных, на чью территорию они случайно забрели, пока прогуливались здесь, желая проветриться, только вот животные не мог так притаиваться и с такой остервенелостью рвать человека на куски — не с целью поживиться, а с конкретной целью убить. Им не было дела до вещей Сайриссы или ее мяса, они потеряли к ней интерес, когда вспороли ее тело и убедились, что она мертва, и даже в том состоянии оцепенения и полного ужаса и ненависти, с желанием просто и в тот же миг разорвать этих существ в клочья, он понимал, какой-то своей разумной частью, которая работала даже в столь ужасающей ситуации холодно и расчетливо, что эти существа — лишь пешки, что выполняли чей-то приказ, и теперь он чувствовал жизненную необходимость узнать то, кем был этот заказчик. Он не может описать весь тот спектр эмоций, которые моментально захлестнули его, стоило ему увидеть то, что эти монстры сотворили с той, кого он считал другом — от нее же даже не осталось ничего, помимо костей, лужи крови и каких-то ошметков, что ранее была ее плотью, это даже телом назвать нельзя, останки — более подходящее слово. И Джона захватила такая боль от этого зрелища, которая была соизмерима им самим с той болью, что он нес в себе в ту ночь, когда умерла Саша — столь же всепоглощающая, лишающая разума, речи и внятных решений. Он хотел оплакать Сайриссу, похоронить ее, и рыдать на ее могиле, тоскуя по ушедшему существу, к которому успел привязаться, и в тот же момент времени он хотел кровавой мести — он хотел сжечь сначала этих уродов, измучив их до такой степени, что они перенесли ту же боль, что и Сайрисса сейчас, а потом убить того, по чьей вине это произошло, заставить его пройти такие пытки или подвернуть таким жестоким экспериментам, чтобы тот сам молил о пощаде, которую Джон никогда ему не дарует, а после разрушить эту реальность до основания, заставив все здесь погрузиться в хаос, прежде чем уничтожить это поганое, грязное и больное место, которое забрало у него, кажется, частичку его самого. И первая волна его ярости пришлась на этих зараженных — он едва ли помнил что-то, кроме своей ненависти и желания убить все живое, что встретится ему на пути, это было столь всепоглощающим чувством, что едва ли оставило ему что-то из событий того вечера — того вечера, который должен был быть таким спокойным и тихим. Ненависть и ярость затопили в нем все остальные чувства, они взяли его тело под контроль, а Джон и не сопротивлялся, он едва ли осознавал все происходящее, словно бы был в сильнейшем трансе, хоть был убежден, что гипноз его не брал в принципе, но это не отменяло того факта, что тот вечер он едва ли помнил, а все, что осталось в его сознании — неутихающая даже со временем боль и лишь какие-то обрывки, наполненные криком — надрывным и откровенно жалким, столь пронзительным, что на него могли бы и сбежаться местные жители, не будь они столь трусливы, и кровью, в которой был он сам после убийства этих существ. Он не помнил детали того, как убил этих зараженных, он помнил лишь свою опустошенность, которую, как ему казалось, может заполнить их кровь — он убивал их безжалостно, едва ли прикасаясь к ним, используя все известные и изученные им боевые заклинания, которые только могли нанести им вред. Сейчас Джон не может даже вспомнить, сколько их было, кажется больше трех, но не больше семи — он не считал, сколько трупов осталось лежать неуспокоенными на земле в том лесу, ему было далеко не до этого, единственное, что было в его грудной клетке, и что никогда не найдет пути выхода — его ненависть, столь черная и всепоглощающая, что он не запомнил ничего из той битвы, помимо самого главного — имени того, кто был виноват в смерти Сайриссы, того, кого он поклялся убить самым страшным образом. — Кто? — холодным, безжизненным тоном, который был так не похож на его собственный, возвышаясь над тем зараженным, коего он окрестил более умным из всего этого числа и более человечным, чтобы выйти с ним на контакт, если прижать его к стене, спрашивает Джон. Он лишь наклоняет голову немного в бок, глядя на него пустыми глазами, в которых не было даже ненависти или ярости — холодное желании услышать ответ, более ничего, все его чувства были заперты в его груди, а эмоции не поддавались контролю — даже убийство этих существ не принесло ему того успокоения, которого он желал, да и не изменило бы это ничего — Сайрисса мертва, а ее тело осквернено, ее не вернет уже ничего, даже магия, они позаботились об этом, и теперь Джон не хочет больше ничего, кроме как знать имя того, кто в этом виноват. Его руки даже не дрожат, хотя он прилагает много усилий для того, чтобы просто не убить сейчас это, едва ли похожего на человека, существо, когда держит его с помощью магии на земле, не позволяя ему подняться, в то время как его нога стоит на его шее. Он не знает, нужно им дышать или нет — ему плевать, но если асфиксия принесет ему еще больше боли — он будет лишь рад тому, что он будет больше мучится, конечно, это даже не часть той боли, что перенесла Сайрисса в последние минуты своей жизни, но хоть что-то, пусть это не успокаивает его. Джон вообще не помнит, когда в последний раз испытывал столько ненависти, когда в его последний раз клубилась столь сильная ярость и жажда разнести все — он всегда старался быть более холодным и рассудительным, не опираться на чувства — ну или он внушил себе этот образ после смерти Саши, чтобы не показаться слабым и уязвимым, чтобы у него не было слабых мест и людей, за смерть которых он может столь сильно горевать. Он уже и забыл, насколько это чувство всепоглощающее, забыл о том, насколько оно разрушительно для него же самого и его психики — ему хотелось кричать и плакать, скорбеть о Сайриссе, которую он потерял, размышлять о том, почему так получилось и можно ли было это предотвратить, он хотел погрязнуть в своей скорби и жалости к этой молодой девушке, что так несправедливо была убита, и эти чувства разъедали его. И в это же время он желал отомстить и терялся в ненависти — к этим тварям, по понятным причинам, и к себе — за то, что не уследил, не уберег, позволил этому случится, да и вообще — слишком привязался к этой эльфийке, заведомо зная, что ничего хорошего из этого не выйдет, и эти чувства, эта ненависть и тоска, ненавистная боль в его грудной клетке, захлестывала его с головой. — Кто послал вас, вы чертовы уроды?! — он кричит об этом, после стискивая зубы, чувствуя, как что-то внутри него вновь ломается — он начал привыкать к Сайриссе, она была хорошей девушкой и уж точно не заслужила такой смерти, не заслужила ее вообще, так почему все так обернулось? Кто вообще мог сотворить такое, решив, что он может распоряжаться чужими жизнями? И сейчас он совершенно не хотел думать над причинами такого поступка этого «кого-то», ему не хотелось быть объективным, он привязался к Сайриссе, она буквально была его единственным лучом света в этом сером мире на протяжении месяцев, пока он отчаянно искал выход и старался не сойти с ума от одиночества, и он не мог не привязаться к той, что так была похожа на него, к той, кому в той же мере нужна была поддержка, пусть не словесная, но все же. Они оба давали друг другу того, чего им не хватало, они в какой-то степени успокаивали друг друга своим присутствием, да, их первая встреча и последующие взаимодействия не задались, но они оба не стали бы доверять первому встречному, и не сказать, что сейчас-то доверяли сильно больше, но…но Джон ненавидел этих уродов, что отняли жизнь Сайриссы и того, кто приказал им это сделать, и ему плевать, насколько это логично. Джону в моменте нет дела ни до чего — ни до запачканного белоснежного костюма розовой кровью, ни до хрипов, что все еще доносятся от этих существ, ни до отвратительного запаха плоти, ни до того, как его руки мелко и едва ощутимо трясутся, хоть визуально этого и не видно, но Джон чувствует это, ни до того, насколько сильно он побледнел, или насколько его взгляд кажется в моменте безумным. Столь пустой и безжизненный, словно бы ему нечего терять, настолько темный, что эта тьма обнимет тебя и утянет на дно, а ты и не заметишь, ему нет дела до того, насколько сильно раскалывается голова от мыслей, что бегают с утроенной силой и скоростью по его голове, разрываясь на части от объективности к субъективному, от ненависти к тоске и обратно, с такой скоростью, что у Джона едва в глазах не темнеет от переизбытка информации, но он продолжает держаться. Он надавливает ногой на чужую шею, желая надавить сильнее и услышать хруст костей, и не знает, какими силами вообще удерживается от этого, смотря на это корчащееся и пытающегося разорвать его магические, неосязаемые путы, своими дерганиями, явно желая жить, только вот Джон ему не позволит. Существо и так едва живое — Джон ранил его в бок, так что оно быстро теряло кровь, но по его подсчетам, которые производил его мозг даже будучи в самом безумном состоянии, которое Джон вообще припомнить мог, могло прожить еще около часа, только вот даже это время не понадобилось — видимо даже своим скудным умом, который ему оставили, этот зараженный все понимал и растягивать свою пытку не видел смысла. — Лукий. — прохрипел зараженный едва слышным, грубым голосом, прерываясь на какие-то мычания и попытки вдохнуть, когда Джон холодно смотрит на него еще около минуты, словно осмысливая то, что тот сказал, наклоняя голову на другой бок, прежде чем просто и с сильной наступить на чужую шею, все же слыша тот хруст, который он и хотел услышать. Он глубоко дышал, стараясь прийти в себя и успокоить загнанное сердце, которое, казалось, пульсировало все это время столь ясно и четко, что Джон чувствовал его биение, отдающееся гулом по всему телу, каждую секунду. Он даже не знал, сколько времени постоял там — в вечернем лесу, в отдалении от жителей, среди кучи зараженных, которые напоминали кровавое месиво после того, как он убил их всех, сам грязный, растрепанный и опустошенный, но с клубящейся внутри него яростью, которую он желал обрушить на одного единого человека, даже не разбираясь в причинах. И Джон поклялся себе, что кем бы ни был этот «Лукий», он ответит ему за смерть Сайриссы сполна.

***

— Как гений, как мироходец и как владелец опосредованной магии. — и Джон говорил об этом с такой уверенностью и почти надменностью, что Джодах непроизвольно вздрогнул и нахмурился больше от его слов, на инстинктивном уровне чувствуя, что что-то не так, но пока что не в силах увидеть, что именно. Насколько он помнил, Джон отошел от этого, последние месяцы его и не интересовала ни власть, ни что либо связанное с искрой или другими реальностями, поэтому Ави было непонятно такое его страстное и почти безумное увлечение Археем. — Джон, ты говоришь немного безумно. — с искренним беспокойством говорит Джодах, выдыхая и проводя рукой по лицу, стараясь успокоиться и мыслить трезво — объективно, он не мог сдерживать Джона, если тот чего-то хотел, все же он любит и уважает Харриса, да и знает, что пытаться его переубедить бесполезно, но это не отменяет его беспокойства, поэтому он делает несколько аккуратных шагов к нему ближе, вытягивая сначала свою руку немного ближе к его плечу, обозначая намерение прикоснуться. — Послушай, я не понимаю, что такого ты собрался забрать из Архея, но я не могу тебя туда отпустить — я переживаю за тебя, ты сам говорил, что это закрытое место, я не хочу… — аккуратно прикасаясь к чужому плечу и, не встречая сопротивления, подходя ближе, тихо говорит Ави, стараясь держать планку спокойствия, как бы ему не хотелось повысить голос от чистого непонимания того, что могло заставить Джона пойти на такой шаг и от ужаса той мысли о том, что он вновь может его потерять. Те полгода без него были настоящей пыткой — Ави плохо помнил те дни, они казались серыми и обыденными, однобокими и скучными, и как бы Джон не раздражал его порой, как бы много не говорил, и как бы иногда не болела голова Ави, признать честно, без Харриса было невыносимо тогда. Джодах до сих пор помнил, как обливалось кровью его собственное сердце из-за переживаний — от Джона не было ни единой весточки, он понятия не имел что и думать, конечно, Джон не из тех людей, которые делают что-то с собой, да и к какой-то депрессии он не склонен, но беспокойство от незнания того, что с его возлюбленным, это не умаляло. — Я не хочу снова тебя потерять. — обнимая Джона со спины, утыкаясь носом в его макушку, тихо проговорил Джодах, прикрывая его своими крыльями, стараясь утешить его объятиями — он понятия не имел, что творится в чужой голове, но не он не мог не чувствовать этого явного и кричащего беспокойства. Не хотелось даже думать о том, что Джон снова уйдет, что Джодах вновь потеряет с ним связь, что не будет иметь и малейшего представления о том, где он, с кем, как питается, достаточно ли спит и отдыхает, в безопасности ли он… — Джодах, послушай меня, это мое дело принципа и чести, я понимаю твои переживания, но я все рассчитал. — Джон вовсе не противится объятиям, он легко кладет свою руку на чужие, медленно поглаживая, но своего решения не меняя — он вернется третий, четвертый, пятый, да хоть десятый раз в Архей, если это того потребует, он заберет свое, он докажет всем и вся, что он достоин, что он не просто какой-то неполноценный мироходец с опосредованной магией — он заставит считаться с его мнением, заставит принять себя, хочет того та безмозглая рыба или нет — он все для себя решил. В первый раз он сам нашел способ выбраться из Архея со жгучей болью в сердце от потери Сайриссы, пообещав себе, что отомстит за ее смерть — может быть они и не говорили о том, как были близки друг к другу, но эмоциональная их связь была сильна, да и Джон не может смириться с тем, что его друга просто так убили, да еще и столь жестоко. Во второй раз возвращаться и бежать из Архея было куда сложнее — Джон затащил туда Лололошку, чтобы заткнуть голос Матери, который буквально кричал ему о необходимости этого, и попытаться разведать что-то новое об убийстве Сайриссы или еще чем-то, что может быть ему полезно. Только вот Архей ужасно повлиял на них обоих — столько недопонимания, злости и откровенной ненависти друг к другу у них еще не было, это было его худшим пребыванием там, ведь, мало того, что Джон, приведя Ло к Матери, снова выслушал лекцию о том, насколько он неполноценен и ужасен на фоне идеального Лололошки, так они еще и разругались в пух и прах, когда вернулись. Лололошке, что почти вызвало у Харриса тогда истерический смех, не нужна была такая ответственность, которую предлагала ему Начало, а потому он отказался от этого ее «дара», как бы «Мать» его не уговаривала, что удивительно, Ло достаточно четко и уверенно отстаивал свою позицию остаться свободным и проводить время с друзьями и любимыми людьми. Джона это удивляло лишь потому, что Лололошка всегда стремился всем помочь, наплевав на свое собственное благополучие и состояние, поэтому его даже восхищало то, с какой уверенностью он отстаивал свою точку зрения, пусть Начало и пыталась его переубедить, все было тщетно. — Любовь моя, кому ты и что пытаешься доказать? — Джодах спрашивает тихо, аккуратно разворачивая Джона к себе лицом, мягко кладя руки на его щеки, поглаживая их большим пальцем. Он видел внутреннюю борьбу Джона, отраженную в его глазах, эту обиду и злость, но не мог ее понять — раньше Джон не увлекался чем-то настолько маниакально, и Ави беспокоился, что его возлюбленному это обойдется слишком дорого, а сам Джодах не готов вновь его терять. Возможно, он был эгоистом и чертовым собственником, он мог бы это принять, но терять Джона не хотелось — они ведь только-только пришли к тому, с чего начинали, Джон ведь только начал улыбаться все чаще и чаще, вести себя так, как раньше, шутить, болтать подолгу, на голове стоять… Джон вновь становился собой. И Джодах не мог этому нарадоваться — безусловно, он любил Джона любым, только когда тому это не шло во вред, а его депрессивное состояние явно шло ему во вред, что не могло не беспокоить, и невозможно передать сколько моральных сил вложил Джодах в этот период, чтобы вытащить Джона из этого. Он просто не хотел, чтобы все повторялось, ведь для него Джон всегда самый лучший и самый прекрасный, невероятно умный, харизматичный, по-своему добрый, элегантный и красивый, и как считает сам Ави, Джон и не должен кому-то что-то доказывать. — Джон, прошу тебя… — мягко упираясь своим лбом в чужой, неосознанно поджимая губы, тихо произнес Джодах, глядя в чужие глаза, не в силах ими налюбоваться, но в них было столько решимости и уверенности в своих словах и действиях, что Джодах не решился ему противостоять, пусть слова мольбы это не вернет. — Это дело принципа — я не собираюсь мириться с тем, что какая-то гребанная рыба, именуемая себя Началом всего, называет меня посредственностью на фоне Лололошки. — более разозлено, с блеском в глазах, четко и уверенно заявил Джон, чувствуя лишь распаляющееся раздражение в грудной клетке. Ему хотелось доказать этой уродливой рыбе, что он не хуже Лололошки, что он ему ровня, что он лучше — он умнее, сильнее, хитрее, эгоистичнее, он заслуживает того, чтобы тоже считаться важным и нужным. — Я заставлю ее поменять свое мнение, я заставлю ее считаться со мной. — почти с безумной улыбкой, прищуриваясь и кладя руку поверх чужой на собственной щеке, томно произнес Джон, будучи полностью уверенным в своих словах, чувствуя, как тело легко возбуждено, как его немного бросает в жар и он начинает говорить быстрее, резче, злее и увереннее, не замечая, как пугает Джодаха своей маниакальной уверенностью и решимостью, которую Ави не видел в его глазах уже давно. — Я ткну ее в очевидное — я лучше Ло, даже если он Первый, даже если он междумирец, даже если он изначальный, я плевать хотел, я столько лет потратил на изучение и тренировки, а ему это достается так легко! — всплескивая руками, отмахиваясь от чужих рук с большей злостью, чем Джон бы когда-либо вообще хотел, произносит он, чувствуя, как его захлестывает эта отвратительная ненависть к подобной несправедливости, эта неимоверная ревность, заполняющая каждую клеточку его разума. Он не должен ненавидеть Лололошку, не должен завидовать ему, но это так чертовски сложно, когда тому достается все буквально по щелчку пальцев — слишком просто, слишком, Лололошка едва ли платит хоть какую-то цену за свои силы. Да, Ло потерял много друзей, знакомых, но его осознанный выбор — не помнить об этом, и Джону так искренне хотелось ненавидеть этого «идеального» междумирца, что даже свою любовь к нему он был готов отодвинуть на задний план. — Так чертовски легко и несправедливо! — говорит Джон, стараясь успокоиться, то сжимая, то разжимая пальцы в кулаки, смотря в одну точку, слыша и почти чувствуя как множество безумных мыслей носятся по его голове, не давая ему покоя, пусть он старался не запускать все до такой степени, но с его мозговой активностью это было невыносимо сложно. — Итак, что ты планируешь сделать? — Джодаху потребовалось много времени, чтобы спокойно спросить об этом, пусть ему и пришлось сглотнуть вязкую слюну и напрячь все тело, подавляя в себе этот порыв отговорить и оставить Джона в безопасности — Харрис только бы обиделся на него, разозлился и послал бы, Джодаха не спасло бы даже прикрытие заботы об этом мироходце. Джон слишком уверен и решителен, а еще самонадеян, и Джодах может лишь попросить Смотрящего приглядеть за ним, но не отговаривать, иначе его может постигнуть участь Лололошки, которого Джон не желал видеть в принципе, и о котором не хотел даже слышать последнее время. — Я найду Тадмавриэля и убью его, я знаю, что он в Архее. — спокойно сказал Джон, поправляя волосы и снимая солнцезащитные очки, смотря, не заляпались ли они случайно, пусть знал, что это почти невозможно — он всегда аккуратен и выглядит безупречно, но ему нужно было отвлечься и чем-то занять руки, тем более, что он…почти неосознанно оттягивал этот момент прощания — прощаться он не любил никогда, пусть созданная им же игрушка Джодаха всегда была с ним. — И? — немного непонимающе спрашивает Джодах, приподнимая бровь и пожимая плечами, не совсем понимая, что это даст Джону — может быть он просто не настолько погружен в его план или не достаточно внимательно слушал его поток болтовни, но он понятия не имеет, что Харрису даст убийство «Отца» — Джон упоминал о нем достаточно, чтобы Ави имел хотя бы начальное представление о том, кто это вообще такой. — Если я заполучу искру Сына и Отца, то усилю собственную, и тогда принять наследие Матери будет не сложно. — почти лениво объяснил Джон, пусть это и было лишь его собственной догадкой — в последние месяцы он провел достаточно времени, изучая этот вопрос, он ведь не отправлялся просто наугад и без плана, просто что-то пожелав — он ведь не Лололошка, как бы похожи они не были, наоборот, Джон хотел быть уверенным в своих действиях, пусть он не мог игнорировать то, что его эмоции играли во всем этом не последнюю роль. — Ради власти? — неуверенно уточнил Джодах, чувствуя, как демоны в его перьях напряглись — Джон и до этого был самовлюбленным почти без меры, пусть медленно от этого отходил и то лишь потому, что ему наскучило, не более, но идти на такое ради власти? Это далеко не в стиле Джона. — Не задавай глупых вопросов, пернатик. — с усмешкой, поворачиваясь к Джодаху с прищуром блестящих карих глаз, легко произнес Джон, замечая, как покорен ему Джодах — это кажется почти милым, пусть Джон и чувствует легкую вину, и, возможно, он бы сломался, надави Ави дальше. Все же Джон его любил, ему самому не хотелось идти на такое в ущерб его отношениям с Джодахом, все же вместе они уже почти два года, если считать этот «перерыв» в полгода, и Джон не мог отрицать, что Ави стал ему кем-то вроде члена семьи, но…как бы больно не было признавать — Джон всегда был эгоистом, в той или иной мере. — Конечно, любовь моя. — с тихим и усталым, покорным выдохом, тихо говорит Джодах, делая шаг к нему ближе, слегка наклоняясь, безмолвно спрашивая разрешения на то, чтобы прислониться к нему лбом — он понятия не имел, почему это успокаивало, но этот жест казался таким интимным и близким, таким родным ему. — Будь осторожен, прошу тебя. — и Джон разрешает ему это, мягко запуская пальцы в его перья около ушей, влюблено и немного виновато глядя в его глаза, позволяя себе ненадолго выдохнуть и почувствовать себя в безопасности и любви в этом прикосновении и в том, как Джодах укрыл их крыльями, словно бы пряча от всего мира.

***

Джон не хотел даже задумывать о том, сколько времени он убил на то, чтобы найти столь убогое место, еще хуже, чем сам Архей — темное, невзрачное пространство под церковью, в котором были фактически заперты две истерзанные души, и Джон ненавидел то, что ему пришлось испачкать руки в крови того мерзавца Лукия, чтобы сюда попасть. Он и так провел здесь гораздо больше времени, чем планировал — оценивая обстановку, разведывая нужное, разрабатывая план действий, готовя множество зелий для самых разных случаев, потому что несколько из заранее взятых, он истратил за покупку нужной информации, но, тем не менее, это все окупилось — он здесь, он убил того, кому планировал отомстить, пусть это не принесло удовольствия, да и мертвой Сайриссе едва ли это принесло удовлетворение, а теперь оставалось лишь закончить то, зачем он сюда пришел. Он не хотел слушать ни Отца, ни Сына — как он успел понять, Тадмавриэль был тем еще ублюдком, промывающим людям мозги и использующим их в своих целях — весьма спорный способ достижения целей, но это погубило уже целый мир, и Джон даже немного беспокоился за защиту Архея — мало ли эта хлипкая завеса вокруг него решит рухнуть в один момент. А потому не было у него и грамма желания слушать столь откровенно безумного и помешенного на каких-то своих идеалах «гения», а его сын — что же, Джону в любом случае только предстояло с ним пообщаться, когда он убьет его Отца и выведет самого Сына из какого-то состояния полусна или транса. Он не знал, так сильно повлияла на Тадмавриэля смерть Лукия на его глазах, то, что Джон буквально угрожал ему убить его, если тот не сделает так, как ему нужно, был он полным психом или правда увидел в Джоне что-то такое, что позволяло ему болтать без остановки, но Джона раздражало то, насколько близок к правде был этот псих. Ему не было дела до этой болтовни, он не был приверженцем того, чтобы всем рассказывать свои планы, особенно, если ты был великовозрастным злодеем, хотя, это даже на план Тадмавриэля не было похоже — он словно хотел надавить на Джона этими словами, что причиняли ему невыносимую боль. Джон правда хотел покончить с этим побыстрее — как бы навязчивая мысль утереть нос уродливой рыбе не билась в его голове пульсациями, заставляя думать только об этом, ее всегда перебивала мысль о том, что он безумно скучает и тоскует по Джодаху — возможно, это осталось как раз после их долгой разлуки, Джону это не так важно, сейчас для него в приоритете — закончить то, что он давно пообещал себе и вернуться обратно к своему возлюбленному. Не сказать, что конкретной цели у него не было, была, просто, вероятно, не столь глобальная, как у Тадмавриэля — у него уже была необходимая ему власть, он построил собственную реальность и был там чуть ли не богом, он создал собственную расу, если вообще можно так сказать, так что власти у него было достаточно. Не сказать, что он делал это для какого-то блага Архея или той рыбы — в любом случае, если Начало и правда умрет, ее магия может бесконтрольно рассеяться и привнести хаос в мирную жизнь реальностей, поэтому той и нужен наследник, но так как Лололошка и слышать ничего об этом не хотел, а Отец и Сын — явно не самые лучшие кандидаты, Джон просто заставит ее принять свою персону, у нее просто нет выбора, чтобы еще и носом воротить, и они оба об этом знают, пусть Начало явно не хочет это признавать. — Да ты ведь такой же, как я безумец! — хотя, нужно отдать должное Тадмавриэлю, что он хотя бы не смеялся маниакально и не рассказывал об этом с этим примитивным сумасшествием — он был серьезен и почти что спокоен, насколько вообще можно быть спокойным, пока около твоего горла держат копье. Джон смотрит на него холодно, лишь выгибая бровь, словно бы не понимая, о чем он говорит — да, иногда, если он чем-то сильно увлечен, он мог быть безумным, но не настолько, чтобы подчинять себе всех и возвести самому себе культ или возомнить себя богом, манипулирующим судьбами людей. Пусть это и было достаточно спорным вопросом, учитывая его эксперименты и создание автоматонов, но Джон мог поклясться, что никогда над живыми людьми не проводил столь ужасающих экспериментов, полностью разбивая их психику, душу и тело. — Только подумай о том, чего мы бы могли добиться вместе — сколько новых открытий, сколько силы и власти концентрировалось бы в наших руках… — Тадмавриэль предполагал это и знал об этом, тем более, что он наблюдал за Джоном и Лололошкой, пока они были в Архее, да и за Джоном в отдельности еще с его первого прибытия в Архей, и то, что Джон был более рациональным и уравновешенным, чем Лололошка он заметил давно, да и у него явно хватило мозгов, чтобы сбежать в первый раз из Архея самостоятельно, а теперь достаточно, чтобы их найти, а еще у этого мироходца была сила и воля, чтобы угрожать ему и столько времени выжидать. — Посмотри на себя, малец — ты все потерял, не так ли? Твой любимый человек покинул тебя, а ты ничего не смог с этим сделать, ты не успел… — Тадмавриль говорил об этом так спокойно, словно бы знал наверняка, и Джону приходилось сжимать руку на копье сильнее, чтобы не проткнуть ему шею аккурат в сонную артерию уже сейчас. Он ненавидело вспоминать свое детство, то беспомощное время, когда умерла Саша, тот ужасный период, пока его еще преследовал голос Начала, то время, когда он был бесхарактерным и слабым, когда он не успел спасти единственного человека, кто был ему дорог. Да, он не успел, он корил себя за это, он бы хотел забыть об этом, списать все на то, что он был дитем, что у них с Сашей не было поддержки, что он пытался, но в глубине души он знал, что никогда себя за это не простит. И, как он сам думал, эта внутренняя боль делала его сильнее — он не опустился до того, чтобы пойти на поводу у своей мести и причинять необоснованную боль всему, что движется, всему живому и всем реальностям — да, он был эгоистом, он искал Начало только для того, чтобы она от него отстала, но не для убийства, а те реальности, в которых он не помогал — что же, это было проблемой тех реальностей, а не Джона. Он пустил свою злость от этой несправедливости на собственное совершенствование — он много о чем узнал, много что видел, много где был и эта его внутренняя боль, пусть и не утихала, пусть она порой мучила его, но в какой-то степени позволяла ему двигаться дальше. Он не хотел больше быть столь беспомощным, он хотел знать все, чтобы использовать это в благих целях, чтобы больше ни единая живая душа, которая будет ему дорога также, как была дорога Саша, никогда не познала бы той боли, которую познала она. Джон больше не допустит того, чтобы его родной человек так страдал, он все сделает, чтобы этого не допустить, и теперь он старше, сильнее и умнее, чтобы быть уверенным в своих словах.

Пусть они с Тадмавриэлем отвратительно похожи, пути они все же выбрали разные, и пересечься они не могут, по крайней мере Джон хотел на это надеяться.

— Ты столько времени и сил, пота и крови вложил во все свои начинания, во все эксперименты и как это окупилось? – и Джону пришлось чуть ли не до побеления костяшек сжать руку на копье, потому что это слишком резонировало с его прошлым, чтобы быть просто догадкой — возможно, Тадмавриэль просто угадал или предположил, или следил за ним и просто был хорош в психологии, чтобы догадаться, а может быть просто хотел видеть в Джоне кого-то похожего на себя, Харрис не знал, но он ненавидел то, как ёкнуло его сердце на этих словах. Он и правда много сил, времени и собственного разума вкладывал во все, что делал, это было его привычной установкой — он привык все рассчитывать, он ненавидел ошибаться, ненавидел чего-то не знать, ментально он всегда анализировал абсолютно все вокруг. Он много сил вложил в свои эксперименты, которые, порой, заканчивались вообще не так, как ему было нужно, он часто сталкивался с непониманием, с агрессией, просто с ненавистью к его характеру, личности или идеям, не сказать, что он переживал это легко, но он научился с этим жить. И. конечно, учитывая весь его опыт, знания, умения и навыки, всю его работу, эксперименты, собственную реальность, которую он построил с нуля, обидно столкнуться с непринятием, когда тебя отодвигают на второй план или принижают только из-за того, что кто-то якобы «лучше» тебя, пусть очевидно это не так. Джон мог сколько угодно спорить о том, лучше он Лололошки или нет, но умалчивал всегда о том, что к однозначному ответу не пришел — сейчас, когда у Ло едва ли есть воспоминания о себе самом до того, как он добровольно отправил себя в забвение, Джон знает, что лучше и умнее, расчетливее и хитрее его, но вот каким был Ло до потери памяти и может ли Джон с ним тягаться — большой вопрос. — Разве ты не хотел только лучшего, но был отвергнут? — Тадмавриэль много наблюдал за ним — эти мелкие привычки, которые порой проскальзывали и у него самого, это умение держаться, поведение, все в Джоне выдавало то, насколько они были похожи, да и не то, чтобы этот малец держался полностью на стороне «хороших героев». У него явно всегда были свои тараканы в голове, он не всегда поступал «правильно» в привычном понимании, и, как считал Тадмавриэль — его куда проще был подтолкнуть на собственный путь, ведь Джон и так одной ногой стоял на «неверном» пути. Джон в свою очередь призадумался, неосознанно поджимая губы — безусловно, он считал Тадмавриэля полным манипулятивным, эгоистичным ублюдком, он таковым и был, но то, как мастерки он давил на болевые точки едва не заслуживало похвалы, потому что единственная короткая мысль «а, может…» все же проскользнула в голове. Он не оставит свои принципы в любом случае и не примкнет к нему, но его по правде очень раздражала эта тенденция Тадмавриэля болтать — если бы у него было меньше сопротивления и ума, он мог бы и согласится, просто поддавшись мимолетной боли от воспоминаний того, что он такого в жизни упустил. Только вот, если задумываться об этом всем, можно утонуть в озере из боли и зависнуть в одной точке, совершенно никак не развиваясь, а Джон этого не хотел — он выше этого, гораздо выше, он может перешагнуть через этот болезненный этап и идти дальше. — Знаешь, ты стал бы отличным моим продолжением… — Тадмавриэль ему едва ли лгал, не то, чтобы он видел в этом желторотом юнце себя, но какую-то часть вполне себе, да и он прекрасно понимал, что даже столь юного мироходца можно использовать в своих целях, особенно учитывая, что силы Эграсселя почти на исходе, а ему еще хочется разрушить завесу над Археем — этого мальца нужно было просто немного подтолкнуть, ничего больше. Джон не продал бы свои принципы за столь вопиющую наглость и глупость — слишком очевидно, чего хочет Тадмавриэль, а он хочет лишь убить этого ублюдка и забрать его искру, и ему все равно, какими способами, он получит ее рано или поздно вне зависимости от чужого желания, он достаточно погрузился в этот вопрос, чтобы говорить наверняка. — Да, ты, наверное, прав, я мог бы стать твоим преемником. — холодно, спокойно и расчетливо говорит Джон, пока острие копья сильнее упирается в чужое горло, заставляя Тадмавриэля хотя бы поморщится от неприятных ощущений, пока Джон спокойно наклоняет голову, с легкой, почти безмятежной улыбкой, которую он слишком привык держать, чтобы забыть о ней, продолжает. — Только мне это неинтересно, сумасшедший ты ублюдок. Тадмавриэля он убивает быстро, даже не запачкав костюм, пусть и поморщившись, когда чужая кровь начала капать рядом с ним, но не то, чтобы его это очень уж волновало, все же сейчас главное, чтобы он успел вывести Сына из транса и убить его также, как его отца, поглотив силы их обоих — он уже имеет представление о том, что это невероятно болезненно может для него оказаться, но он достаточно гонял собственную искру и готовился к этому морально, да и слишком погряз в своей идее, чтобы отдавать себе отчет в том, что это необходимо. Эграссель болтал куда меньше, чем его непутевый Отец, наоборот — этот светлый эльф, который словно бы был намного его младше, пусть это было далеко не так, был так ему рад, что Джону было не по себе. Не должны быть так рады убийце, что пришел только для того, чтобы забрать из этого гниющего мира единственнооставшееся светлое из него, чтобы использовать в своих целях. Конечно, Джон не был таким же сумасшедшим, чтобы пустить «благо» Матери по ветру или использовать его в дурных целях, наоборот — его хотелось изучить, полностью погрузиться в это и понять, возможно ли хоть что-то еще сделать правильно. Но этот эльф выглядел так, словно бы он был его долгожданным спасителем, пусть, стоило отметить, что выглядел он просто ужасно, явно держась из последних сил — он был бледен и явно изможден, под тусклыми зелеными глазами виднелись явнее синяки, его руки немного подрагивали, и пусть он старался сохранять улыбку на своем лице, было видно, насколько она вымучена. Но Эграссель не плакал, не умолял и не собирался заманивать его на свою сторону, и для Джона это выглядело почти что жутко — этот эльф, держащийся на грани собственных сил, даже не пытался ему сопротивляться и все, что нужно, Джон видел в его глазах. В этих полных усталости и смирения зеленых очах, что смотрели на него с надеждой — с надеждой, что Джон избавит его от мучений, которые тот, вероятно, перенес. Эграссель не жаловался ему на судьбу, даже не просил, он улыбнулся ему так, словно бы они были старыми друзьями, а Джон почувствовал как дрожат руки, потому что он помнил эту улыбку. Саша улыбалась также — знающе о собственной скорой кончине, но так мило и вдохновляющее, не желая его пугать, что становилось тошно, и Джону пришлось сглотнуть несколько раз и мотнуть головой, прогоняя навязчивый образ сестры. Он не хотел об этом вспоминать, не сейчас, далеко не сейчас, но образ пробивался все навязчивее — та же улыбка, то же знание в глазах и то же «Лололошка.», сказанное почти идентичным голосом, полным надежды и любви. Эграссель не мог его знать, он понятия не имел, откуда бы он вообще узнал его настоящее имя, но это било под дых так сильно и так больно, что органы в теле скручивало от одного этого слова, вырвавшегося из чужого рта. — Я не знаю, что ты задумал, Ло, но, если хочешь мою силу и силу Отца — я отдам тебе все. — Эграссель говорил об этом так искренне, складывая руки почти что в молитвенном жесте, переплетая пальцы, что Джону стало тошно — от этого прозвища, от ситуации в целом, от столь ненормально искреннего и уставшего от своей жизни персонажа, который буквально был готов пожертвовать всем из-за собственной веры. Джон понятия не имел, во что верил этот эльф, но в его глазах была такая вселенская усталость, что, вероятно, это даже не имело значения — было видно, как Эграссель устал от собственного существования, особенно, когда теперь Джон знал, что для своего Отца тот не более, чем подпитывающая батарейка. От осознания этого тошнило, а Эграссель не умолкал, говоря с такой надеждой, что Джону приходилось сильнее сжимать копье в руке, чтобы не передумать, и зажмуриться на несколько секунд, переводя дыхание. Он чертовски похож на Сашу, невыносимо похож, даже эта манера держаться и говорить, интонация, болезненная, но искренняя улыбка, медленно тухнущий огонек в глазах — Джон ненавидел заново это переживать, но он знал, что это необходимо, он доведет дело до конца, каких бы жертв это не требовало. — Распорядись ею правильно, друг мой, я знаю, ты сможешь. — Эграссель говорил об этом с полной уверенностью, прекрасно понимая, что для этого ему придется умереть, но это не что-то страшное, его существование лишь давало силы Отцу, а держать завесу Архея мог и носитель света Матери, да и он слишком устал чтобы нести такой груз и ответственность на своих плечах, так что если ему нужно доверить кому-то свое «место», то пусть это будет его друг. — Ты единственный, кто сможет. И Джону потребовалась вся сила его воли, чтобы не отступить, и отпустить эту милую душу на заслуженный покой собственными руками и собраться с мыслями, чтобы начать то, зачем он сюда пришел, и пусть он, безусловно, понимал, что принятие силы тех, кто несет силу Матери в себе и своих искрах, будет непросто, понимал, что этого не избежать, если он хочет достичь своей цели, но это все равно оказалось так болезненно, что он едва не потерял сознание от боли. Он сильнее стискивал зубы, чтобы не кричать, старался не концентрироваться на слишком очевидной боли, которая расползалась по всему его телу, едва не отключая ему мозг от болевых волн, которые начинались в кончиках пальцев и доходили до грудной клетки. Джон старался концентрироваться на получении силы, только вот все его нутро и искра сопротивлялись этому — да, он развивал свою искру и дошел уже до определенного уровня, но он ненавидел то, что даже этого было недостаточно. Вероятно, именно это имела ввиду Начало, говоря, что он не подходит — может он и умней и эгоистичнее Ло, но тот явно повыносливее будет, но Джон не собирается сдаваться из-за такой мелочи, если понадобиться, то он сломает себя и перепишет заново, ему ничего не стоит выйти за пределы своего магического потенциала, по крайней мере он очень хочет на это надеяться. Боль была попросту невыносимой, Джон ощущал, как его искра сопротивлялась, как отторгала то, что ей было преподнесено на блюдце, и ненавидел себя за это — он так долго к этому шел, он желал этого, он убедил себя в этом, и он не собирался терпеть то, что его собственное тело отторгает то, к чему он шел так долго. Это было несправедливо, он столько сил приложил к этому всему, что сейчас просто не мог сдаться, он чувствовал это жжение на пальцах, эту боль от насильного поглощения силы, то, как она отказывалась подчиняться и буквально обжигала Джона собой, но он не собирался сдаваться. Он заставлял искру работать так, как нужно ему и только ему, наплевать на то, что она изнывала от боли, как будто бы ему самому было легче — он чувствовал холодный пот, стекающий по лбу и спине под костюмом, чувствовал, как стучит сердце в бешеном ритме, стараясь нормализовывать его кровообращение, только вот это едва ли помогало, Джону все еще было невыносимо жарко и больно, его дыхание быстро сбилось, он часто сглатывал и едва не закатывал глаза от боли, пусть направлял последние силы на сосредоточение. Искра отчаянно сопротивлялась принятию силы, а разум кричал о необходимости этого, в то время как его тело изнывало от невыносимой боли — его трясло, он закусывал губы до крови так, что струйка алой крови все же стекла с уголка губ до подбородка, перед глазами медленно начинало темнеть, пока Джон не закричал, стараясь хотя бы так пропустить через себя эту боль и отпустить ее, и он кричал до тех пор, пока не охрип, и даже так это не умалило той боли, что он испытывал. Эта боль почти парализовывала, и неведомо сколько Джону приходилось истратить собственных сил, едва не ломая свою искру, рискуя остаться в этом гниющем мире без нее, чтобы завершить начатое. Он почувствовал в моменте, как его искра треснула под натиском, и это едва не заставило Джона задохнуться от ужаса происходящего — он мог лишиться искры, если она отторгнет силу этих двоих, но даже в этом случае он продолжил, наплевав на здравое решение отступить, ломая искру дальше, позволяя трещинам расходиться дальше и расширяться, чтобы в итоге принять чужую магию в себя. Боль растекалась от кончиков его пальцев по рукам, казалось, словно бы чужая магия заполняла его вены вместо крови, пусть это было нереально, каждое легкое перемещение магии дальше причиняло боль, словно бы Джону залили в вены раскаленную лаву, а его крик едва ли помогал отвлечься от этого ощущения. Но, когда искра, надломившись, приняла в себя силу Эграсселя и Тадмавриэля, легче не стало, скорее наоборот, лишь усугубило его и так плачевное состояние, заставив Джона упасть на колени, хватаясь за грудь, стараясь сделать хотя бы один вдох и отогнать от себя невыносимую, бьющую по всем органам боль. Перед глазами все плыло и плясало, как бы он не старался сосредоточиться, боль по всему телу расползалась просто адская, концентрируясь в груди, ему было невыносимо жарко, а холодный пот, кажется, пропитал его рубашку на спине, и он не имел и малейшего понятия о том, сколько времени провел в столь плачевном состоянии, пока спустя очень долгое время, казалось, что целую бесконечность, не начал медленно приходить в себя. Сейчас его шаги отдавались эхом, когда он уверенно шагал по этому омерзительному пространству, готовясь отправить эту рыбу к ее праотцам, пусть у нее таких даже не имелось — побыв наедине с собой и своей собственной искрой, позорно зализывая раны, у него было много времени подумать о том, нужно ли ему это вообще — оставался последний шаг, оттого и самый важный, и он мог бы сейчас повернуть назад и сбежать, поджав хвост как последний трус, потому что он боялся даже представить то, какие последствия придут взамен того, что он собирался натворить, и он понимал, что ему придется отвечать за все то, что он натворит. Это требовало определенной силы и решительности, определенного упорства и эгоизма идти дальше по головам ради собственной удовлетворенности и, смотря на свои собственные руки, запачканные кровью и чувствуя пока что непривычную силу, которую, несмотря на все его опасения, искра приняла, он в свою очередь принял решение. Это место, как и в прошлый раз, особой приветливостью не отличалось от слова совсем, но и Джон был не очень рад здесь быть — он закончит начатое вне зависимости от желаний Начала, у нее просто нет выбора, у нее больше не осталось достойных кандидатур, помимо Лололошки, который в гробу видал это «наследство». Джону, даже несмотря на их плохое расставание, даже было жаль сейчас его — его явно вытащили откуда-то, куда он хотел бы вернуться, Джон видел это по его глазам, о Лололошке вообще много чего понять можно было по глазам, по этим прекрасным голубым глазам, которые Джон любил даже сейчас. Только вот сейчас было не до этого, да и Джон старался убедить себя, что ему вообще чхать на чужое присутствие, главное — исполнение цели, не более, пусть его сердце ёкнуло при виде Ло, когда Начало по собственной воле его сюда вытащила, словно бы раньше сделать этого не могла. Лололошка выглядел потерянным, а Джон старался отвести от него взгляд, чтобы не думать о нем так много, ведь они давно не виделись, расстались на плохой ноте, на ужасной ноте — они подрались и обвинили друг друга во всех смертных грехах, навряд ли это можно было назвать хорошим расставанием, но даже так он не мог не заметить, что глаза Лололошки едва не наполнились слезами от вида Джона, и он старался это проигнорировать и вернуть свое внимание на Начало и только на нее, пока сам междумирец затаил дыхание, чтобы не спугнуть момент. Одному богу известно сколько раз Ло успел пожалеть о сказанных словах и как он корил себя за них, сколько раз пытался получить ответное «я тебя люблю» на игрушке, но все было бесполезно — Джон злился на него и был прав, Ло сорвался тогда и был слишком остер на язык, он бы сам себя не простил. И сейчас Лололошка просто был несказанно рад увидеть его — просто увидеть, от одного чужого вида — вполне себе здорового и адекватного, сердце счастливо забилось. Джон был в порядке, он жив и здоров, у него аж на сердце отлегло от этого знания, он бы не простил себе, если бы с ним еще и случилось что, не дай Бог. В свою очередь Начало не выглядела раздраженной или недовольной тем, что натворил Джон — безусловно, ее не могло не беспокоить то, что он самовольно решил убить Тадмавриэля и Эграсселя, чтобы заполучить их силы, и не могло не беспокоить то, к чему это может привести, только вот и Лололошку она сюда затащила не просто так. Она не примет Джона, как своего преемника в любом случае, странно, что он не умер еще в то время, когда испытывал пределы своей искры, да и в ее понимании Лололошка справится с ее наследием куда лучше, а Джон больно уж нестабилен. Он ведет себя сейчас просто как недолюбленный, глупый и капризный ребенок, который принять реальность не может — Джон уже зашел достаточно далеко, и его мысль о том, что он будет самым сильным и самым важным, если у нее просто не останется вариантов, следовало бы пресечь еще на корню, только вот и сама Начало уже начинала чувствовать, как угасает — смерть для нее ничего не значит, это просто прекращение существования, но все же, если так суждено, то она хотела бы найти себе достойного преемника. — Ты невыносимо упертое дитя, но мое мнение оттого не поменялось, Джон. Твоя магия опосредована даже с той силой, что ты поглотил. — голос был уставшим, все же сил оставалось все меньше и меньше даже у столь могущественного существа, как у Начала, но ее мнение едва ли от этого поменяется. Лололошка в свою очередь поднимается на ноги, если честно, плохо понимая, что конкретно здесь происходит и почему его вообще вытащили из мира, где он был только что, но стараясь не привлекать к себе внимание и хотя бы из чужого диалога постараться понять, что происходит, пусть и выходит из рук вон плохо. Его больше заботило то, что он увидел Джона спустя столько времени — прошло чуть меньше года с их последнего нормального взаимодействия, и Лололошка не мог отрицать, что скучал по нему, но он сомневается, что Джон его простил, пусть тихий вопрос, сорвавшийся с его губ, удержать он не может. — Ты сделал что? — неуверенно уточнил Лололошка, смотря на Джона, который выглядел слишком серьезным и Ло сомневался, что он хоть когда-то видел его таким, помимо их ссоры — да и у него как-то в голове не укладывалось, что Джон мог специально лишить кого-то силы, Ло был не уверен, но разве это не означает смерть того, у кого он забрал силы? Он знал Джона достаточно, чтобы быть уверенным в том, что, пусть Джон и эгоист, но он не убийца, да и он презирает бессмысленные смерти, так с чего бы вдруг ему пойти против своих «принципов»? — Лололошка, мое дитя, ты достоин нести мой свет, мое благо, ты достоин быть моим наследником, в отличие от твоей…копии. — Начало обратилась к Лололошке спокойно, не задумываясь о его чувствах или о чувствах Джона, она выше этого, все же высшее существо, подарившее Отцу и Сыну, а затем и Первым свой свет и благо, и Лололошка, как междумирец и сильнейший мироходец, один из Первых, вполне себе подходил на роль ее преемника, с учетом того, что именно он был первым, с кем Эграссель тогда поделился своим светом. Лололошка почувствовал, как при этих словах Начала его сердце пропустило болезненный удар — мало того, что он совершенно не хотел подобной ответственности, да и в принципе опасался последствий, что придут с этой силой, так и не до этого ему было, он не помнил, кем он был или почему ему выпала такая «честь», но сейчас он хотел бы заняться другими вещами. — Я же уже отказал тебе — мне это неинтересно, я не собираюсь… — и Лололошка постарался сказать это серьезно и уверенно, все же его и правда не интересовала вся эта кутерьма — он бы хотел найти себя, возможно, хотя бы немного узнать о своем прошлом, пусть он сам его и запечатал по каким-то причинам, но он точно не хотел становиться тем, кого по рукам и ногам связывают какими-то обязательствами и навешенными ярлыками. В какой-то мере он устал быть героем и всегда думать о благе других, идти на жертвы ради почти что незнакомых людей, и он точно не хотел такой ответственности, да и, по его мнению, Джон подошел бы на эту роль гораздо лучше, пусть Начало, такое ощущение, даже его не рассматривала на эту роль, чего Ло не понимал. Джон очень много чего знал и был явно заинтересован в такой вещи, да и Лололошка уверен, что Харрис смог бы правильно совладать с этой силой и не пустить ее во зло, как сделал тот же Тадмавриэль, наоборот, Ло был уверен, что Джон пустил бы эту силу на благо, может быть на свое немного эгоистичное благо, но причинять людям боль ни за что бы не стал, это просто не в его принципах. — Как и сказал Джон — Архей мертв, а, если он поглотил их силу, то и Эграссель с Тадмавриэль тоже мертвы, значит, если ты не передашь ему свою силу, то Архей просто сгниет вместе с тобой. — Лололошка сжимает руки в кулаки и хмурится, стараясь убедить себя и Начало в первую очередь в том, что говорит серьезно — может быть его голос из-за дезориентации был немного слабым и неуверенным, но настрой не менялся и он не хочет думать о том, что его скорее напугало то, что Джон не сказал ни слова. Обычно Джон был болтливым, Лололошка любил его и его болтливость, так что то, что Харрис по какой-то причине молчал и вообще, кажется, был сосредоточен лишь на Матери, полностью игнорируя его существование, настораживало и расстраивало. Расстраивало, конечно, больше, потому что Ло правда сожалел о тех сказанных словах, невероятно сожалел, он был на эмоциях, и не стоило так кричать на того, кого он любит, а уж тем более задевать его семью или обвинять во всех смертных грехах, но и настораживало, потому что даже тех, кого Джон недолюбливал, он не игнорировал. — Ты даже не понимаешь, от чего отказываешься, глупое дитя, неужели он так запудрил тебе мозги? — разочарованно и почти раздраженно интересуется Начало, рассматривая их обоих, подмечая отличия, насколько бы эти два мироходца не были похожи, в любом случае приходя к выводу, что Лололошка подошел бы на, выбранною ему роль, гораздо лучше. Лололошка нахмурился, сжимая кулаки, напрягаясь от этой фразы, не совсем понимая, о чем конкретно говорит Начало, но не имея ни малейшего желания участвовать хоть в чем-то из того, что она придумала. Он часто поглядывал на Джона, стараясь прочитать, что тот чувствует и на чьей он стороне — Лололошка предпочел бы быть на его стороне, Джон тошнотворно часто оказывался прав, Ло очень часто это раздражало, потому что на его фоне он себя чувствовал идиотом, но сейчас, когда он едва ли что-то понимает, он хотел бы довериться ему — человеку, с которым он многое прошел, с тем, кого он смог полюбить и с кем так ужасно поссорился, и все еще был в замешательстве, возможно ли хоть что-то вернуть. — Узри же, что теряешь ты. — Лололошка даже не успел понять, когда согнулся от боли, чувствуя, как подогнулись ноги и схватился рукой за грудь около сердца — невероятная боль заполнила его тело так быстро, что он едва ли что-то вообще успел осознать. Его голубые глаза едва не закатились от боли, на ресницах появились первые мелкие слезы, которые он не мог контролировать, казалось, что он вмиг побледнел и упал на колени, потому что ноги просто не держали — хотелось прижаться к холодной земле и найти покоя и утешения хотя бы в ней, что угодно, что могло бы спасти его от этой боли, Лололошка в этот краткий миг готов был отдать что угодно. Холодный пот и мурашки прошибли в один миг, он едва не начал задыхаться, ощущая почти парализующую боль, расходящуюся электрическими волнами по всему его телу, пока Лололошка старался сделать хотя бы вдох. — Ах, ты! — вскрикнул Джон, моментально переключая внимание с Начала, на которую он уже и так собирался напасть, на Лололошку, который просто не заслуживал такой боли — Джон прекрасно понял, что сделала эта рыба — поделилась частью своего света с Лололошкой, чтобы эта ее сила признала его истинным носителем. Раз уж сила Начала отторгала его так долго и Джон, лишь сломав себя, смог ее подчинить, вероятно, эта рыба думала, что с Лололошкой будет иначе — с ее идеальным, любимым, Первым Лололошкой, только вот Джон знал, насколько это больно, он видел, как Ло скрутило и как он что-то бессвязно бормотал, обливаясь холодным потом и дрожа, пока Джон понятия не имел, как ему помочь. Он принял силу Матери своей силой воли, зная и отдавая себе отчет, что придется сломать искру, чтобы добиться цели, он до этого много тренировался, а Лололошка что? Да он даже не хотел подобного, он не хотел даже отправляться в Архей, для него в этом не было смысла, это Джон его затащил по указке Матери, и Джона бросало в холодный пот от одного осознания, что он вновь не мог помочь. Он слишком бессилен и труслив, он не может видеть, как Лололошка, вцепляясь пальцами в землю, кричит от невероятной боли, срывая голос, закатывая глаза почти в безумстве, пока единственное, что может Джон — стараться докричаться до него, пусть и понимает, что это бесполезно. — Ло, Ло, черт возьми, не отключайся, не смей! — Джон старался не трясти Лололошку, осознавая, сколько вреда тому это может принести — он сам пару дней назад был в таком состоянии, и ему не хотелось ничего, помимо того, чтобы его оставили в покое и дали привыкнуть к этим странным чувствам и дали понять новые возможности искры, хотя бы что-то базовое. Но Лололошка его слышит будто через вату, даже не осознавая, что Джон обратил на него внимание, затуманенным взглядом стараясь уцепиться хоть за что-то в этом пространстве, но все настолько темное и унылое, что все разбавляет лишь рыжий шарф Джона и его белоснежный костюм, который он, наверняка, ужасно пачкает грязью, когда становится на одно колено перед ним, прикасаясь к его плечу рукой, и Лололошка не может ничего, помимо того, чтобы криво улыбнуться ему и перевести пустой замыленный взгляд на него, едва шевелящимися от боли губами шепча хриплое «Джон», прежде чем потерять сознание от боли. Джону кажется, будто внутри него что-то ломается окончательно, хотя, казалось, что больше некуда, и когда Лололошка больше не реагирует на его прикосновения и зов, он находится в оцепенении лишь несколько минут, прежде чем перевести взгляд, полный ненависти на Начало, сильнее сжимая в руке копье, чувствуя, как глаза наливаются яростью, а искра распаляется сильнее, готовая пустить все силы на исполнение воли хозяина.

***

Джодах не успел понять чего-то дельного, когда Джон вернулся с Лололошкой на руках — слишком много эмоций смешалось внутри него, а его собственные чувства пришлось силком отодвинуть на задний план, потому что он видел, что им тяжелее. Они оба выглядели просто ужасно — Лололошка был без сознания, весь бледный и потный, а у Джона было такое отрешение и пустота на лице, что Ави даже побоялся у него что-то спрашивать — побоялся надавить и сломать Джона еще сильнее. Джон впервые пришел не в белоснежном костюме, впервые были видны какие-то следы борьбы — костюм был покрыт каплями какой-то жидкости, похожей на кровь, да и сам Джон выглядел еще хуже, чем во времена своего «перерыва в отношениях». Он был бледен и встревожен, где-то потерял свои очки, как и Лололошка, а его карие глаза были холодными и пустым, пока он методично заботился о Лололошке. Джон не проронил ни слова еще пару дней, что очень беспокоило — он ходил, как в воду опущенный, ел только тогда, когда Джодах ему что-то приносил, а Ави старался заботиться о нем, как бы ему не разрывало сердце то, что он видел, да и сам Джон стал выглядеть еще хуже, но от Лололошки он не отошел ни на шаг, постоянно следя за его состоянием и успокаиваясь лишь тогда, когда убедился, что тот просто спит, что произошло только на третий день после их возвращения. Джодах старался на него не давить, боялся подойти слишком резко, пусть все его существо кричало о том, что его возлюбленному плохо — Джон давно нормально не спал, не ел, выглядел сильно истощенным, Джодах обязан позаботиться о нем, и он делал все, что было в его силах, и Джон это позволял. Невозможно передать то, как у Джодаха обливалось сердце кровью за них обоих — за Джона, которого он любил как своего партнера больше, чем свою жизнь, и за Лололошку, который был ему дорог как друг. Джодах понятия не имел, что произошло в Архее, и это не могло не злить — это чувство бессилия, когда с твоими дорогими людьми что-то происходит, что-то ужасное, а ты даже представления об этом не имеешь, это не могло не злить. Но Ави старался запихнуть эти чувства куда подальше — сейчас важнее их здоровье, а остальное они могут обсудить и потом, это может подождать, их выяснение отношений лучше перенести — Джодах не хочет, чтобы они кричали друг на друга, лучше дать им всем остыть, прийти в себя, особенно Джону, который выглядел хуже, чем когда-либо. Но когда Джон позволил ему через пару дней увести себя в комнату и позаботиться о себе, Джодах не мог не быть счастлив — он сделал все, что было в его силах, мягко, нежно и аккуратно, вкладывая в каждый свой жест, каждый свой вздох и в каждое свое слово всю свою любовь. Он нашел Джону одежду, которую тот одобрил и аккуратно позволил ему отмокать в ванной, пока Джодах массировал его кожу голову пальцами с длинными когтями, что самого Джона немного расслабляло и успокаивало, пусть и не снимало весь его стресс полностью. Они все еще молчали, но теперь тишина не казалась такой гнетущей и тяжелой, как день назад — казалось, они вернулись в то время, когда все было хорошо и не было проблем, Джодах впервые за это время почувствовал умиротворение просто от этой картины — Джон рядом, в его руках, расслаблен и спокоен, скоро отправится отдыхать и все снова будет хорошо, как и должно быть. Джон безмерно любил Ави и понятия не имел, как выразить это — все, что Джодах делал для него, как смотрел на него, что говорил, все это не оставалось незамеченным, и Джону было больно от осознания, что он еще не поблагодарил его за это. Он был благодарен Джодаху за все то, что он делал, это не обсуждалось — за всю еду, за заботу, за легкие поцелуи, даже когда Джон был слишком занят, чтобы ответить, просто за то, что он был и всегда оставался рядом, что позволял Джону оставаться собой, что позволял ему чувствовать безопасность и комфорт. — Прости меня, тебе тоже пришлось нелегко из-за этого, а я зациклился на своем и совсем забыл о тебе. — слова получались ленивыми и немного сонными, все же даже столь мизерное время без сна не прошло даром, а может быть это из-за того, что его искра привыкала к новому объему сил — он подумает об этом позже, и о том, что против воли Матери стал преемником, и о том, что делать с Археем, и о здоровье Лололошки, и о своих новых силах, и о рунах на своих руках — все позже, сейчас есть только он и Джодах, и его ласковые пальцы в его волосах. Он не мог передать то, насколько любил своего пернатика — он перестал сомневаться в этом давно, но с каждым его жестом, с каждой улыбкой, с каждым взглядом в глаза убеждался в этом лишь сильнее — и в горе, и в радости, и богатстве, и в бедности, и в болезни, и в здравии, Джон с каждым вздохом, с каждым мигом, что они вместе, убеждался в том, как любил своего персонального бога, того, кого он считал семьей, того, кто стал ему семьей. — Мне правда жаль, я все еще очень люблю тебя, не знаю, что делал бы без тебя. — Джон аккуратно кладет голову на бортик ванной, сонно и влюблено глядя в глаза Джодаха, которые он так полюбил, и мягко улыбается ему, аккуратно нашаривая своей мокрой рукой руку Джодаха, поднося ее к своим губам, оставляя несколько поцелуев на ней — сейчас он слишком устал, но поклялся себе возместить Джодаху абсолютно все — отдать ему всю ту любовь, которую он ему задолжал. — Что ты, любовь моя, это пустяки, «мы» познаемся в беде, не так ли? — Джодах старается не показывать того, как улыбка расползлась на его губах непроизвольно — он не мог не любить этого человека, своего ученого, который стал для него всем миром, которого он готов был лелеять и носить на руках, следя за тем, чтобы он был в порядке, Джодах отдал бы что угодно за него, его любовь к Джону слишком сильна, и невероятно приятно видеть и слышать то, что это взаимно. — Я люблю тебя, главное, что вы в порядке, солнце мое, все остальное приложится. — Джодах свободной рукой ведет по его щеке, влюблено глядя в его глаза, наклоняясь и немного нелепо целуя его губы — это лишь медленно и нежное перебирание губ, им не нужно даже использовать языки для полноценного поцелуя, достаточно прикоснуться к чужой щеке, прикрыть глаза и соприкоснуться губами, почувствовать это тепло и любовь в ответ, которую не заменит ничего. Джодах аккуратно обтер его полотенцем спустя время, заворачивая в него и на руках относя в комнату — ему было не сложно, а Джон почти спал, пусть все еще бормотал о своих приключениях в Архее, как и последние полчаса, пока Джодах массировал его плечи, голову, ступни, все, до чего Джон разрешил дотронуться, и уже аккуратно переодевая его в ночную одежду, Джодах мягко и тихо поинтересовался. — И, что ты планируешь делать дальше, да и стоило ли это вообще того? — весь этот рассказ был немного скомканным и Джодах, возможно, многого не понимал, но он уверен, что Джон еще не раз расскажет ему обо всем в красках, но все же это не могло не волновать — все же Джон достиг своей цели, вероятно, он очень быстро найдет себе новую. — Я не знаю, пока ты рядом, наверное, да. — Джон пробормотал сонно, не желая сейчас задумываться об этом, все, что его волновало сейчас — то насколько же он устал, и как же долго он не спал в нормальной постели, и он может лишь слабо протянуть руку в сторону Джодаха, молчаливо умоляя его остаться рядом. Ави мягко улыбается и вздыхает, располагаясь на постели так, как они оба давно привыкли и как им обоим было комфортно, позволяя Джону носом уткнуться в его грудь, обнимая его ногой, а руки сгибая в локтях и прижимая к своей груди, лбом упираясь куда-то в ключицу, пока Джодах аккуратно укрыл их крыльями — так, чтобы и они не затекли, и Джон не чувствовал нужды в одеяле, в то время как сам Ави обнял его руками, прижимая к себе и носом упираясь в его макушку, не желая отпускать. Джон был рядом, наконец-то рядом, живой и здоровый, и это самое главное, а все остальное может подождать, все правда может подождать до утра, а после они что-нибудь придумают, как и всегда.