Глава 22
10 июля 2025 г., 22:48
Джексон
Остаток дня мы проводим в попытках определить точное местонахождение Грима. Прошлись по всем точкам, которые дал Бенни, и даже попытались написать Гриму с его телефона — в ответ тишина. Телефон Бенни мы оставили при себе на случай, если Грим просто не спешит с ответом. Как только все варианты закончились, мы выдвигаемся обратно туда, где остановилась моя семья. Мне не по себе от этих поездок туда-сюда, не хотелось бы притащить за собой хвост. Но длинный участок дороги до извилистой лесной тропы хорошо просматривается на много миль. Как только мы въезжаем в лес, Лиланд велит мне выключить фары. Я загоняю машину в гараж, надёжно запираю бронированные ворота и захожу в дом вместе с Лиландом. Стоило нам войти, как меня накрывает волна ароматов и желудок спешит громко напомить о себе. — Пахнет просто божественно. — Спасибо, детка. Это просто мои естественные феромоны, — с самым серьёзным видом говорит Лиланд. Я фыркаю и иду на кухню, откуда доносится аромат, куда как приятнее, чем амбре Лиланда после дня, проведённого в душной конюшне. — Я рада, что вы наконец дома, — приветствует нас мама. — Не стоит так поздно шляться бог знает где. Я уже волноваться начала. — «Мы»? — переспрашивает Лиланд, выпучив глаза. Он поворачивается ко мне: — У тебя там, что, мышь в кармане? Обожаю мышей: эти их усики и пофигизм, с которым они жрут проводку по всему дому. — Она и тебя имела в виду, — поясняю я. У него театрально округляются глаза и он снова смотрит на маму. Потом распахивает объятия: — Я знал, что ты меня любишь! Обними меня! Моя мама пристально смотрит на него, потом на меня, потом снова на Лиланда. Похоже, она всерьез подумывает обнять его или нет. Она точно заболела. Она глубоко вздыхает, делает шаг вперед и обнимает Лиланда одним из самых коротких и неохотных объятий, которые я когда-либо видел. Но по выражению лица Лиланда можно подумать, что она только что призналась ему в вечной любви. Мама тут же отстраняется и возвращается к плите, а Лиланд застывает, будто взглянул в глаза Медузе. Потом он медленно поворачивает голову в мою сторону. — Она любит меня, — выдыхает он. Я фыркаю, делая вид, будто всё произошедшее не осчастливило меня до безумия. Мама просто продолжает возиться у плиты, как ни в чём не бывало. И, всё ещё пребывая в эйфории от того, что мама пытается, я хватаю Лиланда и обнимаю. Он сразу же прижимается ко мне, вцепляясь, словно в спасательный круг. — Когда вы там закончите свои нежности, объясните, что вообще происходит? — спрашивает Кассель, заходя в комнату. — Это называется «обнимашки». Можешь как-нибудь попробовать, — объясняет Лиланд, когда я неохотно отрываюсь от него. — Обнять тебя, Кассель? — Я ранен. Мне нельзя обниматься. — Врёшь. Не отвергай мои объятия. Они офигенные. Правда же, Ава? От ее тяжелого вздоха, кажется, содрогнулись стены. — Видишь? Настолько охрененные, что у нее аж слова потерялись. Очевидно, что это настолько охрененные, что мама выходит из комнаты, чтобы поделиться радостью… или просто пошла в туалет. Лиланд обнимает Касселя, а тот стоит как вкопанный, явно в шоке. — Ну? Красота же, да? И тут Кассель начинает рыдать. Я обескуражен. Даже Лиланд выглядит озадаченным, а это уже серьёзно. Подозреваю, что ему нечасто доводилось сталкиваться с плачущими людьми. И еще реже ему приходилось их утешать. — Что случилось? — осторожно спрашивает он. — Тами мертва из-за меня. Она просто… она старалась помочь мне вернуться к нормальной жизни, вытащить меня из всего этого дерьма. И теперь её нет. Это моя вина. Удивление сходит с лица Лиланда, и он крепче прижимает Касселя к себе. — Кассель, это не твоя вина. Лукас — очень больной человек. Он охотится на тех, кем можно манипулировать и кого можно превратить в монстров. И как только замечает, что ты ускользаешь, он разрушает всё, что делает тебя счастливым. Потому что он эгоистичен, болен и одержим контролем. Как только ты начал думать своей головой, он решил затянуть поводок. Это не твоя вина, Кассель. Ты же не мог знать, до чего он дойдёт. — И… я даже не сказал ему «нет» тогда. Он хотел, чтобы я нашёл вас и слил ему, где вы находитесь. А потом я должен был сделать так, чтобы вы, ребятки разошлись, как в море корабли. И я просто… соврал. Сказал, что не знаю, где вы. Но он не дал мне и шанса. Он, должно быть, понял, что я сомневаюсь. Дело даже не в том, что мне ненавистно мое ремесло. А в том, что я был вынужден делать это для него. Он ничего не говорит о мишенях. Кто они, почему и зачем. Просто делай без лишних вопросов и не пиликай. Лиланд кивает, он понимает Касселя как никто другой. Мне это понимание недоступно. — Потому что он хочет полного контроля. Если не задаёшь вопросов, значит, ты верный солдатик. Когда я начал интересоваться, кого и за что он посылает меня убивать, он затянул удавочку на моем горле. Уничтожить тебя, сделать так чтобы весь твой мир сократился до него. Когда я был ребёнком, у меня не было никого, кто любил бы и оберегал меня. И я позволил Лукасу стать едиинственным значимым человеком. Потому что тащиться за ним с петлей на шее было казалось лучше, чем остаться вообще без ничего. Он смотрел на меня так, будто я ему нужен. Хотя теперь я понимаю, что это было лишь извращенным способом обеспечить мою преданность. Кассель тяжело вздыхает: — Я думал, что у меня был только он. — Это не так. — Но теперь у меня снова ничего нет! Я ушёл от него, начал как-то выживать сам, и тут она умирает из-за меня! — У тебя не «ничего». У тебя есть мы. И я как никто понимаю, через что ты проходишь, — говорит Лиланд, и я не могу не задуматься о том, через что он сам прошёл. Кое-что мне известно, но то лишь отдельные фрагменты, намеки. Честно говоря, я ненавижу поднимать эту тему. Когда он говорит о Лукасe, с его лица исчезает улыбка, а в глазах появляется отстранённый, загнанный взгляд, и это невыносимо. Мне хочется просто обнять его и не отпускать. Хочется оградить его от всего на свете, даже несмотря на то, что он более чем способен сам о себе позаботиться. Пищит духовка и как будто щелкает включатель. Кассель, выпрямляясь, выбирается из объятий Лиланда, а мама вбегает на кухню, чтобы проверить ужин. — Всё норм. Я в порядке. Просто… чувство вины съедает изнутри. Лиланд кивает: — Мы с виной давно на «ты», поверь, я понимаю. Кассель идёт к холодильнику, берёт бутылку воды, сейчас он уже собран и спокоен. — Пора ужинать, — объявляет мама, оборачиваясь. Я подхожу, чтобы помочь ей накрыть на стол, пока Лиланд достает напитки. Папа и Элла, появившись очень кстати, помогают с организацией ужина, и мы наконец садимся. На столе консервированные овощи, макароны, которые мама, вероятно, приготовила из полуфабрикатов и рис. И, честно говоря, богатство стола вряд ли так уж важно. Я просто рад, что мы здесь все вместе. — Одна тётка сегодня сказала, что мне стоит кастрировать Джексона, — заявляет Лиланд, разрушая торжественную тишину, с изяществом слона в посудной лавке. Элла начинает смеяться, у отца глаза лезут на лоб, мама тяжело стонет. Я с безнадежным вздохом разглядываю лапшу на вилке. Все, что угодно, лишь бы не встречаться глазами с семьёй и не видеть там осуждение… или, что хуже, участие. — Она такого не говорила. Это ты сказал ей, что я — лошадь. — Я лишь упомянул, что однажды на тебе прокатился верхом. Кассель давится водой, мама роняет вилку, а Элла хохочет так, что, кажется, сейчас под стол скатится. — Ну, не в этом смысле, извращенчики вы мои, — говорит Лиланд, прекрасно зная, как это звучит. — Я просто сидел на его спине, когда открыл дверь почтальону. И мы оба, кстати, были одеты. — Ты что сделал? — спрашивает мама с видом, будто у неё только что отобрали все жизненные ориентиры. — Покажи им, Джексон! Вставай на четвереньки! — Стоило дать тебе палец, ты и руку, и плечо, и всю душу уже потащил, — комментирую я, имея в виду, что мама только-только начала теплеть к нему. Лиланд смеется. — Ей это нравится, правда же, Ава? — На данный момент, я просто перестала пытаться тебя понять. Так что выкладывай. Всё равно же расскажешь, — говорит мама. — Хотя есть идея получше. Джексон, гарцуй, как резвый скакун. Я начинаю смеяться и отчаянно трясу головой: — Не дождётесь. — Может, он покатает вас всех после ужина, — предлагает Лиланд. — Давайте-ка насладимся этим восхитительным ужином, — предлагаю я. — Вы хоть что-то выяснили? — Спрашивает папа. — Про всю эту историю? — Есть кое-какая информация, но недостаточно, чтобы точно понять, кто за этим стоит и что происходит, — говорю я, радостно хватаясь за возможность сменить, наконец, тему. — А на меня лошадь чихнула, — услужливо добавляет Лиланд. — Это настоящая лошадь была или опять Джексон? — спрашивает мама, и Лиланд светится от счастья, что она пошутила. — Еще какая настоящая! Такая милашка, всё пыталась расстегнуть мне куртку. — Вы точно осторожны? — Спрашивает мама. — Только не вздумайте вытворить какую-нибудь глупость и попасть в беду, — добавляет отец. Я киваю: — Всё нормально. У меня же армейская подготовка, она помогает— — Я купил ему бронежилет, но он его не носит. Может, ты как отец уговоришь его? — Почему ты его не носишь? — спрашивает мама, сужая глаза, как дознаватель из ФБР. Ну вот, меня сдали с потрохами. — Это был не… просто бронежилет. Я чуть не утонул, когда его надел. Пусть лучше Лиланд носит. — Меня можешь пронзить только ты, — шепчет он, глядя мне прямо в душу. Родители слишком заняты рассуждениями о технике безопасности, чтобы это услышать, но я уже уверен: в следующий раз они отправят меня в бой в доспехах средневекового рыцаря. — Тише. — Они уже меня любят. Ни одно моё слово не разрушит эту любовь. — Насколько всё это опасно? — спрашивает Ава. — На уровне «два психопата с лицензией на убийство», — вкидывает Кассель. Лиланд скалится, оценив заход: — Отличная пятничная тусовка, по-моему. — Вообще ни разу, — бурчу я, вспоминая, что вроде как ел. Жую лапшу, пока родители прожигают меня взглядами. — Может, начнёшь говорить с нами по-честному? — спрашивает отец. — О чём? — тяну я, изображая дурачка. Хотя, может, и не изображаю. — О том, что происходит, — уточняет он. — Я же вчера всё рассказал, — парирую я. — Вчера ты выплясывал вокруг да около, как танцор диско. — Я вообще не умею танцевать. — Ооо! Я тебя научу! — восклицает Лиланд. — Ты умеешь танцевать? — Нет, но я прирождённый гений, так что тебе есть чему поучиться. — Ну разумеется. — А я умею танцевать, — говорит Кассель. — И я очень гибкий. — А ты можешь дотянуться головой до своей промежности? — интересуется Лиланд. — Э-э… Я как бы не пробовал, но, наверное, мог бы. — Только не за столом, — ворчу я. — Я и не собирался! — возмущается Кассель. — Подождал бы хотя бы до темноты! Лиланд отодвигается, и я по наивности думаю, что он за чем-то тянется, но нет. Он просто проверяет, как сильно может согнуться. Ответ: не особо. — Чёрт. — Он наклоняется ко мне и шепчет: — Похоже, ты мне всё ещё нужен. — Хватит юлить, — говорит отец. Кассель бросает на меня взгляд в духе «Это я виноват, да?» Лиланд томно протягивает: — Какая вкуснятина… — Если хотите быть семьёй, ведите себя, как семья. Открыто, — продолжает отец. Я смотрю на Лиланда, он пожимает плечами: — Как скажете. — Лиланда воспитал тот, кто сейчас за нами охотится. Тот человек сделал из него киллера. И теперь хочет вернуть. Мама фыркает: — Хотелось бы, чтобы вы с нами были честны. Мы же не дети. Лиланд смотрит на меня. Я — на него. Кассель прячет взгляд, склонив голову, и начинает жевать быстрее. — Мы не… В общем, как я вчера и говорил: тот тип хочет навредить Лиланду. Вот и всё. — Но почему? — спрашивает мама. — Потому что он садистская мразь, — подаёт голос Кассель. Мама смотрит то на Лиланда, то на Касселя: — А вы… не родственники случаем? — Нет. Он вырастил нас обоих, но мы не были знакомы, — говорит Лиланд. — Но он может звать меня братиком. Или дедушкой, раз уж я старше. А Джексона зови Грэмпа, Он древний, как пыль. — Мне вообще-то твоё настоящее имя нравится. Если ты не против, — говорит Кассель. — Ты говорил, что твой отец в тюрьме. За что он там? — снова спрашивает мама. — В первый раз — за вооружённое ограбление и то, что ребёнка бросил. А во второй — потому что я сам его туда упёк, — говорит Лиланд. — Подбросил улики. Специально, чтобы он там сгнил. Даже я немного в шоке. — Зачем ты это сделал? — интересуется отец. — Потому что он творил ужасные вещи. Я знал: если не смогу посадить его за это, посажу хоть за что-то. Не жалейте его. Он был злобным чудовищем. — А что ты ему подбросил? — с живым интересом спрашивает мама. Лиланд игриво улыбается. — Ты такая любопытная, Ава. Тебе бы в частные детективы. Родители явно не собираются отступать и не сводят с Лиланда глаз. — Скажу только одно: я настолько ненавидел отца, что жизнь с психопатом казалась мне лучшим вариантом. — А твоя мать? — тихо говорит мама. — Я почти ничего о ней не знаю. Как-то хотел её найти, но потом понял: если ей было нормально оставить меня с отцом, то мне она не нужна. А теперь у меня есть мой зайчик-обнимайчик, — говорит Лиланд, обнивая меня. Переход на юмор — его способ сказать, что разговор окончен. — Он же лапочка, правда? Клянусь, не дам той злобной тётке тебя кастрировать. — Спасибо, — говорю я с изрядной долей сарказма. — Просто помни, я знаю, где ты спишь. — А я знаю тхэквондо. И сплю с открытыми глазами. — Да не звезди! Ты спишь, как бревно. — Бревно с открытыми глазоньками. Чисто для отвода глаз, чтобы ты думал, что можешь расслабиться. — А ты слышал, как Кайенн просилась в туалет той ночью? Он смотрит на меня с каменным лицом: — На сто процентов. — Врёшь. Она скулила, лапой тебя пихала, а ты вообще ноль реакции. — Потому что я знал: угрозы ноль. Кайенн, услышав своё имя и решив, что речь точно про «иди, сожри всё, что есть», мчится к нам, кладёт голову Лиланду на колени, и таращится на него своими глазищами профессионально успешной попрошайки. И он тут же кидает лапшу в ее бездонную пасть. Та жрёт её с громкостью промышленного комбайна, и лупит хвостом по моему стулу в такт зубам. После ужина мы с Лиландом и Касселем снова зарываемся в расследование. Копаем, ищем, сверяем данные. Кассель виртуоз по части компьютеров, делает всё, что только возможно, но к полуночи мы всё не сдвинулись ни на йоту. Решаем поспать и продолжить утром. Я забираюсь в постель и жду Лиланда, который не слишком медлит занырнуть следом. Он раздевается и с драматичным вздохом падает лицом в подушку: — Твоя семья меня выматывает. — Не уверен, что кто-то может быть более утомительным, чем ты, но они стараются. Он поднимает голову и ухмыляется: — Просто ты уже не молодой мальчишка. — Нет, просто у тебя выносливости на десятерых. — Звучит чертовски сексуально. — Правда? — тянусь к нему. Он подползает ближе, толкает меня в бок. — Я хочу быть большой ложковилкой. — Почему ложковилкой-то? — спрашиваю, поворачиваясь на бок. Он льнет ко мне, обнимает, а я прижимаюсь к нему спиной, идеально вкладываясь тазом в его пах. — Ложковилки смертоноснее. — Ну да. — Ты когда-нибудь пытался убить кого-нибудь ложкой? — Нет, но однажды пытался есть ей пиццу. Думаю, примерно такой же провал. Он смеётся, и я чувствую вибрацию у себя в спине. Мне точно крышу снесло, если от этого мне так хорошо. — Твоя мама меня обняла. — Было дело. — А Кассель разрыдался. Напугал меня до усрачки. — Слёзы тебя пугают? — Да. — Не бойся. — А если бы это был кто-то, кого я люблю?.. — Лиланд утыкается носом мне в шею. — Не обращай внимания, я снова ерунду несу. Я протягиваю руку и сжимаю его ладонь. — Ты понимаешь, что то, что ты считаешь ерундой, чушью и безумным бредом, — это настоящие человеческие эмоции, которые испытывает каждый? — Фу, какая мерзость. Прекрати! Это больно! Не говори так больше! — он вздрагивает всем телом. — Я устал. Давай немного поспим. — Спокойной ночи. Он протягивает руку и нежно похлопывает меня по члену. — Спокойной ночи. — А это еще что такое сейчас было? — Баю-баюшки-баю, конечно же. Я вздыхаю. — Ясно-понятно… — Чуточку буп-буп, — говорит он, снова поглаживая его. — Ну, конечно. Почему бы и нет. Он хихикает и крепко прижимает меня к себе. — Не делай вид, что тебе не понравилось. Мы лежим вот так какое-то время, прежде прежде чем наконец-то погрузиться в сон.
