Глава 28
25 сентября 2025 г., 00:06
Джексон
Убедившись, что за нами никто не следит, мы заезжаем в гараж нашего убежища. Я размышляю о том, насколько прав Лиланд, что нам не помешало бы перебраться в новое место и передать мою семью на попечение Генри, но прямо сейчас просто хочу затащить Лиланда в безопасное логово. Мы заходим внутрь, и я вздрагиваю, когда вижу кого-то за столиком, прежде чем понимаю, что это моя мама. Она поднимает взгляд от кружки кофе, которую сжимает обеими руками. — Вы не сказали, что будете так поздно, — говорит она, вставая и подходя к нам. — Ты беспокоилась обо мне? — Лиланд бросается к ней с распростёртыми объятиями. Она хватает его за руку, и на секунду мне кажется, что она увернётся от обнимашек, но потом понимаю, что её внимание привлекло запястье Лиланда, до сих пор скрытое рукавами пальто. — Что случилось? — спрашивает она. — А, ничего. Я в порядке. — Что там у тебя? — спрашиваю я, подходя к нему и закатывая рукава. Кожа на его запястьях и больших пальцах кровоточит и изодрана, вероятно, от наручников. — Да нормально всё, — заверяет он нас. Я в изумлении наблюдаю, как мама, тяжело вздохнув, тащит Лиланда за собой. Лиланд оглядывается на меня с ужасом, будто думает, что мама уводит его, чтобы где-нибудь по-быстрому добить. Я поворачиваюсь к Касселю, который молча вешает пальто и старательно запихивает ботинки в угол. — Ты молодец. То, что ты сделал, было рискованно, — я поглаживаю его по макушке. И если подумать, наверное, это похоже на то, как я глажу собаку, но он, кажется, странно доволен. — Ты не ненавидишь меня? Я серьёзно, у меня больше никого нет. И мне жаль, что я такой паршивый человек. Я знаю, что он искренне сожалеет обо всем, что произошло. — Всё закончилось хорошо, и мы избавились от Грима. Так что, похоже, всё обернулось к лучшему… как-то так. — Я рад. — И я. Пойду проверю, не льёт ли мама чистый спирт на его раны. — Честно, не уверен, кто бы кого уделал в рукопашной, — шутит он. Я ухмыляюсь. — Иногда я и сам не уверен, — говорю я, направляясь в ванную, где Лиланд сидит на тумбе, болтая ногами, как малыш, пока мама роется в аптечке. — Ты тоже ранен, Джексон? — спрашивает мама, отыскав перекись водорода. — Неа, здоров как бык, — отвечаю я. — Кроме твоей головы, но её вряд ли возможно подлечить, — ворчит она. Лиланд ухмыляется, сидя на тумбе. — Сними рубашку, чтобы не содрать всё, когда будешь раздеваться на ночь, — говорит мама Лиланду. — Хочешь, чтобы я разделся для тебя? — спрашивает тот, широко распахивая глазищи и мигом стягивая рубашку. Она полностью его игнорирует, а я качаю головой, намекая, что ему лучше заткнуться, пока не поздно. Мама обрабатывает его раны перекисью, затем наносит антибактериальную мазь и тщательно бинтует каждое запястье. — Готово, — выдает вердикт она. — Еще где-нибудь болит? — Я в порядке, чесслово. Лиланд? — спрашиваю я, зная, что он может быть прострелен насквозь и всё равно делать вид, что всё нормально. — Кажется, твоя мама меня любит, — решительно заявляет он. Мама быстро сматывается, пока не пришлось подтверждать или опровергать это заявление. Я подхожу к нему, встаю между его раздвинутых ног и обнимаю. — Почему ты не сказал, что ранен? Он пожимает плечами, прежде чем ответить на объятие и крепко меня сжать. — Забыл. Хватало и других забот. — Серьёзно? Посчитал, что придавить Касселя сиденьем важнее? — Однозначно. — Он чувствует себя виноватым. Пальцы Лиланда впиваются мне в спину. — Знаю. Я не злюсь на него только потому, что ты цел. Но если бы тебя ранили, я бы его яйца на тёрке для сыра натёр. — Можешь сказать ему об этом, — говорю я, сжимая его крепче. — В следующий раз, когда будешь ранен, ты сразу же скажешь мне. — Ладно. Пока в меня стреляют, я буду орать: «Меня подстрелили!» — Чудненько. Он фыркает, но его пальцы чертят круг на моей спине, прежде чем снова крепко сжать. Слышу шаги и оборачиваюсь, мама смотрит на нас. — Я разогрела ужин, идите есть. — Спасибо, — неохотно отстраняясь от Лиланда, беру его за руку и тяну за собой. Мы заходим в столовую, где Кассель наворачивает еду, будто голодал со Средневековья. — Нагнал аппетит, кидая нас волкам на съедение? Ты выглядишь тощим. Видать, тяжко пришлось, — говорит Лиланд. — Не, это как раз было довольно просто! — отвечает Кассель. — И если не угомонишься, я повторю. — Ты что, угрожаешь мне? — спрашивает Лиланд. — Если передашь соль, скажу, что нет. Лиланд хватает солонку, и Кассель внезапно выглядит перепуганным. — Не бери в голову! Пожалуйста! Не хочу соли в глаза! — он жмурится, будто это может его защитить. — Не, я просто хотел посолить тебе, — говорит он, слегка посыпая солью зелёную фасоль на тарелке Касселя. — Спасибо, — говорит Кассель с искренней улыбкой. — Прости за то, что случилось. — Ничего страшного, — отвечает Лиланд, еще немного подсаливая. Улыбка Касселя слегка увядает. — Этого… наверное, достаточно? — Точно? — Лиланд встряхивает солонку с двойным усердием. Даже с такого расстояния я вижу, как соль покрывает содержимое тарелки. — Ага, точно хватит. Спасибо. — Еще чуточка не повредит. — Может и повредить. Лиланд не прекращает яростно трясти солонку. — Не, чем солонее, тем вкуснее — вот мой девиз! — Оу, да ты — настоящий мастер. Настолько, что, думаю, тебе стоит остановиться и посолить чью-нибудь ещё фасоль, — настаивает Кассель. — Спасибо. Я и правда горжусь своим мастерством. Кассель хватает свою тарелку и отходит от стола. — Ты бы лучше всё это съел, — говорит Лиланд. — Мы же не хотим, чтобы Ава подумала, что тебе не нравится её еда. Кассель, как послушный мальчик, зачерпывает соль с фасолью и старательно сует в рот. — Вкуснятина! — говорит он, хотя его лицо выражает всё что угодно, только не удовольствие. — Хочешь немного перца? Уверен, что воспоминания о том, как Лиланд сыпет ему перец в глаза, не успели померкнуть. Иначе как объяснить этот дикий ужас на лице. — Нет! Кассель опустошает свою тарелку еще до того, как мы садимся за стол, а затем спешит в постель, будто это поможет спрятаться от Лиланда. — Ну, теперь, когда я знаю, что вы оба живы и всё так же невыносимы, я пойду спать, — говорит Ава. — Спокойной ночи. — Споки, мамочка! — кричит Лиланд ей вслед. Уголок её губ слегка дёргается. — Ей это нравится, — выдыхает Лиланд. — Ага. Спокойной ночи, мам. Спасибо за всё. — Пожалуйста, — кивает она, направляясь в свою спальню. Лиланд садится за стол напротив меня. — Предупреждаю. — Эм… ладно? — Не хочу ни о чём говорить. Хочу, чтобы ты меня рассмешил. — Ладно… но из нас двоих ты — юморист. Лиланд ковыряет свою зелёную фасоль, потом поднимает на меня взгляд, его голубые глаза внимательно следят за мной. — Может быть, я разучился юморить. — Это так не работает. Это как болезнь или зараза. Он ухмыляется. — Единственная моя болезнь — это любовная тоска. А что, если ты заново разыграешь сцену с лазанием через забор? Это меня взбодрит. — Сегодня я уже лазил через забор! Он выглядит ошеломленным. — И я это пропустил? Это прям противоположно тому, что должно поднять мне настроение! Ну хоть штанишки с тебя сползли? Ты почувствовал прохладный бриз в промежности? — Ничего из этого. — Ну, бля. Какой отстой. Или ты ждал, что я это сделаю? — Ну, я точно не хотел, чтобы Кассель видел мою задницу. Это только для тебя. Он счастливо скалится. — И правда. Ладно, теперь рассмеши меня. — Я… не знаю, что сказать. Не уверен, что могу шутить по заказу. — Просто попробуй. Я слегка призадумываюсь о том, что шутки, сказанные в пылу момента, самые смешные. А я не Лиланд. И, в отличие от него, не могу выдавать абсурдные шуточки нонстопом. Но Лиланд всё ещё пялится на меня, я на него, и неловкость нарастает. — Боже… ты… самый смешной человек, которого я встречал! Пожалуйста! Хватит! Ты меня убиваешь! — вскрикивает Лиланд. — Живот уже болит от смеха. Не продолжай. Я медленно, очень медленно, так медленно, как только могу, задираю футболку, пока не показывается сосок, и Лиланд начинает неистово хохотать. Думаю, такая реакция отчасти отходняк, потому что сосок ну никак не может быть настолько смешным. Но он ведёт себя так, будто это просто уморительно, и я тоже начинаю ржать. — Я так тебя люблю, — говорит он. — И я тебя. Он наклоняется через стол и тычет мне в сосок вилкой. — Ай! Какого чёрта? Моя реакция лишь взвинчивает градус его веселья. — Я хотел насадить твой сосочек на вилку! — Ну, ты его чуть не проткнул, это точно. — Понравилось? — мурлычет он. — О да, обожаю, когда мой сосок вилкой тыкают. Его улыбочкой можно города освещать. Знаю, что тебе нравится, поэтому пришлось посодействовать. Приходится вытворять всякие извращенства, чтобы осчастливить тебя. — Меня? — таращусь на него в изумлении. — Это я что ли извращенец? — Сначала ты заставил меня дрочить, пока подглядывал через скрытую камеру. — Камера там была не для этого. — Точно? Я думаю, именно для этого. — Неа. — А потом ты растерзал меня, нарядившись в Снежного человека. — Опять же, не моя идея. — И стоит ли вообще упоминать секс-качели? — Которые ты купил, собрал и заставил меня в них залезть. — Я тебя заставил? — спрашивает он, протягивая руку к моей рубашке. — Ну-ка, покажи мне этот сосок еще раз. Думаю, если проткну его ещё пару раз, ты начнёшь говорить правду. — Это ты врёшь! — Я говорю только правду, — врёт он. — Ага, конечно. — Чистейшую. Я качаю головой, но пусть верит во что хочет, лишь бы продолжал улыбаться. — Ладно, что ещё у тебя для меня есть? — спрашивает он, как самый настоящий ненасытный зверь. — Ещё порция юмора? — Сейчас это прямо обязательное условие. Снова задираю рубашку, и он опять начинает хохотать, едва не подрыгивая ногами. — Хватит! Твоя грудь такая белая, что я вот-вот ослепну. Она вообще когда-нибудь видела солнце? — Только тебя. Он пялится на меня со смесью удивления и удовлетворения на лице. — Ты только что меня солнышком назвал? — Никогда ничего ярче не видел. — О боже! Мое сердечко. Болит. Он валится на стол и стонет, будто страдает от невыносимой боли. — Джексон, я умираю? — Надеюсь, что нет. Хочешь, достану ректальный термометр и проверю? — спрашиваю я. Он косится на меня. — Вот как ты теперь называешь свой пенис? Имечко, конечно, так себе, но если тебе нравится. — Он тянется через стол и похлопывает меня по паху. — Все хорошо, Ректаль… — Нет, я даже не дам тебе закончить. Он смотрит на меня в шоке. — Ты бы предпочел, чтобы я умер от разрыва груди? — Твоя грудь не разрывается. Он распластывается ещё старательнее. — Болит, Джексон. Каждый раз, когда ты говоришь что-нибудь милое и трогательное, мне становится так больно. Я качаю головой. — Бедный малыш. Он встаёт, тащит свою тарелку на мою сторону, отталкивает меня от стола и садится на моё правое бедро, закидывая ноги на левое. Его тощая задница тут же впивается мне в ногу. — Хотел попрактиковать с тобой Близкую Любовь. — Это то самое, что ты проделывал с моей сестрой, когда сказал, что твоя задница соединяется с её коленями или что-то там ещё? — Не, это её дух перетекал в меня через анус. А теперь я хочу, чтобы твой дух был в моей заднице. — Что, если мой дух не захочет отправиться туда? — Тогда как насчет Ректаль… — Не смей так называть мой пенис. — Я? — Он вроде как удивлен. — Ты же сам его так назвал. Имечко странноватое, кто бы спорил, но ты столько для меня делаешь, так что я могу его принять. Ради тебя. — Одна из многих вещей, которые я в тебе люблю, — это твоя потрясающая способность всё перевернуть так, что психом выгляжу я. Хотя я вообще ничего такого не говорил! — Ох, всё, что я услышал, это что ты во мне многое любишь. — Ты слышал, как я восхитился твоей ужасной способностью всё переворачивать наизнанку и манипулировать? — Спрашиваю я, обнимая его за талию. — Что это, детка? Ты голоден? Лиланд хватает солонку, и я понимаю, что мне грозит участь Касселя, когда он начинает щедро посыпать солью мою фасоль. — Неа! Лапочка, ты самый замечательный, прекраснейший парень на свете, — я отчаянно пытаюсь удержать его руку. Фокус в том, что хоть я и превосхожу его по габаритам, силушки и дурного упрямства ему не занимать. Поэтому он без труда выворачивается и продолжает насаливать. Потом он подцепляет вилкой фасоль и подносит её к моему рту. Исключительно белую от соли фасоль. — Открывай шире, паровозик идёт. Чух-чух. — Нет. — Обычно тебе нравится, когда я прошу открыть ротик пошире для моего паровозика, — говорит он, будто реально разочарован. — Неа. Он прижимает его к моим губам, но я крепко сжимаю их, отказываясь признавать поражение. — У тебя два варианта. Открывай рот или нагибайся, как будто лезешь через забор. Я не реагирую на его абсурдные заявления. — А если я накормлю тебя по-другому, — Лиланд откладывает эту вилку и берёт свою. Кладет свою фасоль в рот, старательно жуёт её и смотрит мне в глаза. — Не смей, — предупреждаю я. — Открой рот пошире, я буду кормить тебя, как маленькую птичку. — Это так мерзко. Отвали. К счастью, он проглатывает свю еду и тут же снова хватается за мою вилку. — Если бы ты любил меня, то съел бы это. — А, теперь моя любовь измеряется количеством соли, — саркастично говорю я, но открываю рот и позволяю ему меня накормить. В ту секунду, как эта солёная гадость касается моего языка, меня накрывает понимание, что я абсолютный слабак, который делает всё, что хочет Лиланд, лишь бы увидеть его улыбку. Он театрально морщится. — Запястья так болят, что я не могу есть сам. Покорми меня, Джексон. — Странно, что поесть сам ты не можешь, потому что руки болят. А вот это постоянное движение вверх-вниз, когда ты старательно трясёшь солонкой, засаливая еду, никакого неудобства тебе не доставляет. — Это потому, что моя рука привыкла к такому движению, — он грациозно демонстрирует то же движение над своим пахом. — Видишь? — А, ну да, ясно. Я протягиваю руку и беру его вилку, прежде чем наколоть зеленую фасоль и отправить ему в рот. Он смотрит мне прямо в глаза, когда я подношу вилку к его губам. — Если ты хочешь накормить меня этим, чтобы мне стало лучше, то ладно, — говорит он, открывая рот. Я колеблюсь и опускаю взгляд на кристаллизованную еду. Потом засовываю её в свой рот, а он ухмыляется, как чеширский кот. — Ты такой простофиля. — Знаю, — я отрезаю кусок свинины и отправляю ему в рот. — Боже мой, почему он такой большой? — давясь, спрашивает он. — И вот он сказал это… Он снова растекается шальной улыбкой. — Каждый раз твои слова заставляют мой сфинктер трепетать. — Мясо ешь. Он посмеивается, но отказывается есть самостоятельно, при этом благосклонно пожёвывая всё, чем я его кормлю. Когда мы заканчиваем с ужином, он и не думает вставать, но моё бедро умоляет о пощаде, так что я подхватываю его и тащу к мусорному баку. — Ты не посмеешь, — говорит Лиланд, явно переоценивая мою доброту, особенно учитывая наличие в баке чистого пакета. Я бы, может, и засомневался, будь контейнер полон, но сейчас колебаний нет. Начинаю опускать его в бак, и он понимает, что я, возможно, не такой уж добряк, каким прикидываюсь. — Не смей, — говорит он, вцепившись в меня клещом. — Не переживай, он чистый, и, похоже, ты в него идеально поместишься. Глаза Лиланда моментально сужаются в щёлки, а ногти впиваются мне в руку. — Засунешь меня в этот мусорный бак, секса не будет целую неделю. — Чувствую… оно того стоит, — вздыхаю я, опуская Лиланда. Влезает только его задница, но она влезает идеально. Он отстраняется от меня и быстро встает, но мусорное ведро прилипло к его заднице, заставляя идти согнувшись. — Джексон, ты бы любил меня, если бы у меня была такая большая и сочная задница? — он поворачивается, демонстрируя пластиковый контейнер на своих тылах. Я демонстративно оцениваю его «сочную» задницу. — Честно говоря, я бы, наверное, любил тебя ещё больше. Лиланд одобрительно кивает. — Однозначно. Твой член мог бы заблудиться в этой заднице. «Где выход? Как я сюда попал?» — спрашивает он «голосом моего члена». — Мой член — мастер навигации, — уверяю я его. Лиланд пятится на меня, впечатывая мусорный бак мне в пах. — О да! Прямо туда! Он толкает меня назад, а я молюсь, чтобы моя семья крепко спала, потому что, если они выйдут и увидят, как Лиланд с мусорным баком на заднице «трахает» мой пах, наша семья этого не переживёт. Он врезается в меня, и тут мусорный бак соскальзывает с моих бёдер на пол, а Лиланд падает в него, тут же раскалывая. Я пытаюсь его подхватить, но мои навыки не на высоте, а может, это моё подсознание мстит за все его гадости, потому что он врезается в бак, разнося его в щепки. Пластик разлетается повсюду, а Лиланд смотрит на меня снизу вверх. Пока я, сложившись пополам, угораю от смеха над Лиландом, валяющимся в этом бардаке, Кассель вылетает из-за угла с пушками наперевес. В одной руке даже две. Без понятия, как он собирается их применить. Тут он видит Лиланда во всей красе на полу и хмурится. — Кассель, помоги! Расхерачь этот мусорный бак к чертям! — вопит Лиланд. В этот момент из-за угла появляется мама с собственной пушкой. Лиланд в совершенном восторге, хотя не очень понятно почему, ведь она вполне могла прийти, чтобы добить его, проявляя милосердие после атаки мусорного контейнера. — Спаси меня, Ава! — вскрикивает Лиланд. — Что случилось? — рычит она. — Могу я просто сказать вам, ребята, как я рад, что моя семья выглядит как охрененно крутая банда? Хочу в вашу тусовку, — он складывает пальцы, изображая пистолеты, и с азартом имитирует пальбу. Никто бы мне не поверил, скажи я, что он опытный киллер. — Мы в порядке, — говорю я, надеясь, что все уберут свои пушки, а Лиланд, который старательно имитирует всякие непотребства с воображаемым пистолетом, успокоится. Вероятно, сейчас воображаемый пистолет превратился в член. — Простите, что разбудили вас. Лиланд споткнулся и упал в мусорный бак. — Не лги им, ты выбросил меня в мусорный бак. Буквально подхватил и засунул в мусор. Мама переводит на меня взгляд, и становится очевидно, что нам правда пора валить спать и убираться от неё подальше. — Я… у него болят руки, я пытался его нести… уронил? Мама ворчит и уходит, сжимая в руке пистолет, который, я считаю, ей вообще не стоит иметь, но с этим сейчас вряд ли что-то можно поделать. Кассель смотрит то на меня, то на Лиланда, всячески выражая любопытство. — Вы такие странные. — Говорит человек, который не знал, что такое Windex, — отвечает Лиланд, всё ещё барахтаясь среди обломков мусорного бака. — Я не… Я просто никогда не видел «Виндекс», ясно? Я только въехал в квартиру, и это не моя вина, что я чего-то не знал! Не будь так груб со своим единственным другом! И он уносится прочь. — Ты умеешь выбирать друзей, — говорю я. Лиланд ухмыляется, отползает назад и хватает меня за лодыжки. — Отнеси меня в ванную и почисти мне зубки. А ещё хочу, чтобы ты направлял мой член, пока я писаю. — Не хочу я никуда направлять твой член. — Ты знаешь, что хочешь. — Правда? — скептически спрашиваю, я. Но всё равно подхватываю его, оставляя разнесённый мусорный контейнер на завтра, и закидываю на плечо. — Это не то, что я имел в виду, — ворчит он, болтаясь на моём плече, как мешок с картошкой. — А что ты имел в виду? — На руках, как невесту. — Это я приберегу для нашей брачной ночи. — Это я буду нести тебя в нашу первую брачную ночь. — О. Я не знал, но ладно, согласен. — Хочешь попробовать? — Твои запястья слишком болят, чтобы себя накормить, но нести кого-то норм? — спрашиваю с любопытством. — Ох… ну да, боль! Жуткая боль! Жуткая боль! Столько боли. — О, малыш, всё нормально! Мне жаль, что тебе так больно! — восклицаю я. Лиланд издает короткий смешок. — Может, мне и правда нравится тут внизу, — он шлёпает меня по заднице раз за разом. Я беру его на руки и несу в спальню. — Спасибо… огромное спасибо. Только поцелуй моего настоящего возлюбленного исцелит меня, — говорит он, когда я опускаю его на кровать. Я улыбаюсь, наклоняясь, чтобы поцеловать его, а он притягивает к себе Кайен и целует её в морду. — Уже лучше! — с облегчением выдыхает он, когда я в паре сантиметров от поцелуя. Он медленно поворачивает голову и смотрит на меня. — Чего так навис? Хочешь чего-то? — Ты — злодей. Я толкаю его чуть дальше на кровать, затем туго заворачиваю в одеяло, прижав руки к бокам, и скатываю, как буррито. Потом несу Лиланда-буррито в ванную и кладу его в ванну. — Спокойной ночи, — говорю я, закрывая стеклянную дверь. — Нет! Зайка, не оставляй меня! — Хочешь быть со своей настоящей любовью? — интересуюсь я. Он улыбается мне, высунув голову из одеяла. — Ещё как хочу. Его улыбка такая милая, что хочется снова подхватить его и прижать к себе. Вместо этого я беру Кайен и усаживаю к нему. — Вот твоя настоящая любовь, — говорю я, закрывая её с ним. Кайен, похоже, считает происходящее увлекательным и начинает выкапывать Лиланда из одеяла, заодно облизывая ему лицо. Поскольку он не может её оттолкнуть, она всё больше заводится, а я просто наблюдаю за ними с другой стороны стекла с ухмылкой на лице. — «Карма — та ещё сучка, правда?» — спрашиваю я между делом. — Спаси меня! Пожалуйста! Кайен, впав в крайнюю степень восторга, пытается носиться по ванне, но в итоге топчет Лиланда, который изо всех сил старается выползти из своих пут. Меня так и подмывает оставить его там на остаток ночи, но я слишком боюсь последствий, так что открываю дверь, и Кайен вылетает, начиная носиться по комнате. — Я только и делал, что любил тебя, — вопит Лиланд. — Знаю, грустно, правда? Как минимум домашнее насилие. Но на твоём месте я бы обсудил это со своей настоящей любовью, — наставительно говорю я. Он улыбается во все свои 32. — Ты моя настоящая любовь. Просто хотел, чтобы ты меня возревновал. Когда ты хотел надрать задницу Касселю, я чуть стояк не отхватил. — Думаю, ты устал и бредишь. Давай немного поспим. — Разве тебе не интересно послушать про мой стояк? — Неа. — Каменный стояк. — О? — Даже ещё твёрже. — Ага. Пойду зубы почищу. — Твёрже, чем зубы. — Это хорошо, — говорю я, наблюдая, как он выбирается из одеяла. — Железобетонный такой. — Угу. — Что самое твёрдое в мире? — Наверное, твой мозг, потому что его чертовски сложно понять. — Просто люби меня таким, какой я есть, это всё, о чем я прошу. — И это всё, что я тебе давал, пока ты не начал целоваться с собакой. Счастливо сияя, он встаёт и обнимает меня, прижимается ближе и глубоко вдыхает, прежде чем сказать более серьёзным тоном: — Ты самое невероятное, что могло со мной случиться, и ничто этого не изменит. Спасибо, что был со мной сегодня. Никакие слова не выразят моё облегчение, когда я нашел тебя целым и невредимым. Я бы сделал для тебя всё, что угодно. Горы бы свернул, лишь бы провести с тобой ещё мгновение. Я крепко его сжимаю и закрываю глаза, безмерно благодарный, что всё обошлось. — Всегда пожалуйста. Я сделаю для тебя всё. В пределах разумного. И пока я обнимаю его, не могу перестать думать, что могло бы случиться, опоздай я хоть на миг. Запускаю руку в его волосы, наклоняю его голову и целую в лоб. Другой рукой обхватываю его талию и прижимаю ближе, потому что мне нужно чувствовать его и знать, что он в безопасности. Мне не так уж много известно о том, через что прошёл Лиланд, но я пойду на всё, чтобы защитить его от тех, кто хочет ему навредить.
