Жажда

Затвор. Шаг.  Затвор, поворот. Затвор. Бедро немного влево. Кто сказал, что самые суровые люди – тренеры, которые готовят спортсменов, срывая голос сильнее с каждой минутой приближения соревнований и олимпиад? Пусть послушают, как визжит её фотограф и забудут про спорт.  Мужчина в одной чёрной майке, джинсах с низкой посадкой и белых носках прыгает по студии как пикси по аудитории на том памятном уроке ЗОТИ. У него густая борода средней длины, мышцы на руках и спине красиво перекатываются при каждом движении, олицетворение брутальности. А голос срывается на фальцет как у психующей второкурсницы. Элисон раздражённо выдыхает. Эдна за это ответит. И за фотосессию в блевотно-розовых блёстках ответит тоже. И за сельдереевый фреш. Это своего рода медитация. Мысленно перечислять пункты по которым её агент однозначно сука и параллельно дышать на счёт «раз-два-три-четыре». Никаких зелий, никаких таблеток, только счёт и медитации. Раз. Эдна опять обвела на её фотке скулы и посоветовала массаж лица. Два. На съёмку рекламы новой газировки с невыговариваемым названием поехала не она. Ну и слава всем магловским богам и Мерлину. Три.  Ей назначили съёмку на утро, позвонив накануне в три часа ночи, когда она ползла из клуба с Кевином на прицепе в сторону такси. Четыре. Её фотограф ебаный высокомерный мудак. Как же Элисон хочет приложить его парочкой круцио. Покажи мне страсть. Затвор. Элисон скалится.  Покажи мне ярость. Затвор. У Нормана ноги в белых носках разъезжаются по начищенному до блеска паркету. Покажи мне невинность. Он сгибает колени, и напоминает раскаявшегося грешника на полотнах художников Ренессанса. Хочется показательно вывести на центральную площадь и сжечь на костре. Но Норман и так полыхает, потому что «покажи мне страсть». Затвор. Элисон сомневается в своей компетентности. Что такое страсть и невинность? В пять лет она застукивает отца с женщиной, которую он снимает на ночь за пять галлеонов. Не то чтобы он скрывается от неё или матери.  Ей объясняют, что любовь можно купить, но только на определённый срок. На час, два, ночь, за сколько заплатишь, принцесса, столько получишь. Даже можешь выбрать от кого.  И показывают ячейку в Гринготтсе. Есть ли вещи, которые купить нельзя? Отец говорит, что нет, мать плачет. Мать всегда плачет, лет в десять Элисон перестаёт реагировать. В их доме покупают любовь, кормят обещаниями и сорят комплиментами. А ещё лицемерят и искажают общепринятые моральные принципы. Покажи мне невинность. Затвор. Элисон покупает свою первую любовь за шесть золотых монет в невзрачном на вид особняке в центре Лютного переулка. Внутри здание отделано в стиле рококо, на кроватях застелено новое шёлковое бельё, ажурные лампы светят приглушённо золотистым цветом. Элисон 16, у неё любовь от настоящего Аполлона на целых два часа и бутылка шипящего игристого на прикроватной тумбочке. Папиной принцессе всё самое лучшее.  Когда у тебя в клатче внушительная горсть монет, то даже в первый раз больно не будет. Когда у тебя монеты тебя нежно гладят по волосам, по плечам, спине. Когда у тебя монеты, тебе шепчут «хорошая девочка», «умничка», «ты такая красивая». Когда у тебя монеты тебе достаточно лечь пластом и всё равно улетишь от ощущений в другую вселенную. Мать узнаёт случайно, и она просто в бешенстве. И снова плачет. Покажи мне страсть. Затвор. Гриффиндорцы должны работать моделями, вот где страсть и невинность. Элисон может показать апатичность, пустые глаза или презрение. Норман орёт «покажи ярость».  Ярость отлично получается у Уайлдс, которую тыкаешь носом в нищету её семьи. Ярость прекрасно выходит у Кевина, когда он слышит как полощут имя матери. Ярость Сета тоже почти идеальна, достаточно произнести лишь одно слово с отрицательной оценкой в сторону его сестры. Нила на ярость выводить проще всего, и она – само совершенство. Сейчас Элисон не хватает эмоций на этой холеной бледной маске вместо лица. Ярость совершенно не идёт её матери. Элисон впервые видит её, когда приходят те два письма из министерства. Пожирателей смерти после войны судят в два этапа. Тех, чья вина очевидна, чьи лица постоянно всюду мелькают, кто на глазах у половины Британии пытает другую её половину отправляют на плаху без раздумий. Показательные процессы, фото на первых разворотах пророка, всеобщая ненависть, ненависть, ненависть. Элисон кажется, что ненависть, направленная на её отца, проломит дыры в стенах поместья, будет преследовать род ещё несколько десятков поколений, невесомой вуалью ляжет на её плечи, распространяя вокруг лишь холод и трупный запах гнили.  Благородная фамилия Рейнольдс похоронена. Тридцать восемь колен чистой крови марают за несколько лет, оборвав, казалось бы, прочную нить, переплетающую в себе все усилия предков. Отец умирает в Азкабане через две недели, судебный процесс Элисон ещё даже не назначен, а последствия её уже настигают по полной. Папина принцесса в наследство получает разорённое поместье, осквернённую фамилию, всеобщую ненависть и пустую банковскую ячейку. Его жена и того меньше, всего два письма с министерским гербом. В первом сообщается о скоропостижной кончине из-за сердечного приступа. Им даже труп не выдают, закапывают на безымянной азкабанской могиле.  Во втором Инессу Рейнольдс вызывают на допрос в Аврорат как приближенное лицо одного из ярых последователей Тёмного Лорда.  У матери нет метки, зато есть синяки, старые шрамы от побоев и литры пролитых слёз. В тот день заканчивается кошмар всей её жизни и сразу же выходит сиквел. Ярость на её всегда осунувшемся лице уродлива в своей первобытности и искренности. Тёмный Лорд убивает её отца, его победители, герои магической Британии уничтожают мать. Элисон не уверена, что их любит, но других родителей у неё нет и никогда не будет. Покажи мне ярость. Затвор. *** На небольшой кухне-гостиной-прихожей пожелтевший фикус делит в углу кофейный столик с виниловым проигрывателем. Чёрный диван из кожзама будто специально ковыряет палкой в кровоточащей ране так напоминая мебель в слизеренских подземельях. Деревянная створка хлипкого окна немного приоткрыта, но шум с улицы ничуть не заглушает льющуюся мелодию вальса. Нил сидит в кресле посреди комнаты, прикрыв глаза и откинув голову назад. Обычно благородно-медного оттенка волосы сейчас тусклые и в беспорядке, это было бы даже красиво, если бы не залёгшие под веками тени. Барная стойка разделяющая кухню и гостиную тоже деревянная с облупившейся краской. Элисон на высоком круглом стуле болтает в воздухе левой ногой. Колупает серую краску нарощенным ногтем. Пластинка заедает на секунду и крутится дальше. Покоцанная со всех сторон, такая же как они. Бежит, живёт из последних сил. Сет молча курит в приоткрытое окно, сливаясь с блеклой обстановкой и становясь почти незаметным. Кевин заходит в комнату на третьей сигарете, садится в своих отглаженных брюках прямо на пол и приваливается спиной к дивану. У Элисон на обратной стороне сетчатки впечатана бегущая строка «мрак мрак мрак мрак мрак».  Квартира снята на последние сбережения, оставшиеся от Мэри ещё со времён Франции. Им бы хватило на более долгий срок. Им бы хватило, но девятнадцатилетние молокососы целых два месяца наслаждаются своей мнимой свободой.  Лондон встречает их пасмурным небом, мелко накрапывающим дождём и запахом озона. В первые сутки им хватает для счастья пробежки по лужам босиком. Хватает мокрой травы, сорванных в радостных криках глоток. А потом день заканчивается и контроль ситуации становится очень зыбким.  У них за год накапливается не так много знаний о маглах. Хватает для заселения в отель, для ежедневных походов в клубы и бары, для покупки алкоголя и травы. В чистокровных с пелёнок вбивают манеры, основы этикета, знания родословных и языков, не финансовую грамотность.  Кто сказал, что счастье не в деньгах? Элисон поспорила бы будучи соплячкой-первокурсницей, яростно подискуссирует и сейчас.  А в девятнадцать она готова этого человека порвать на части за такую наглую ложь.  Счастье не в деньгах только у тех, у кого никогда денег не было. Как только человек пробует на вкус все те возможности, которые открываются для безразмерных кошельков и золотых пластиковых карт, ценности меняют направление. Счастье не в деньгах, а в том что можно на них купить.  Комфортные средства передвижения, одежду, еду, жильё. Не обшарпанные комнаты с облупившейся краской, вгоняющие в депрессию, а просторные светлые помещения с панорамными окнами. Не автобусы и метро, где тебя несколько раз облапают, где к горлу подкатывает тошнота из-за смеси запахов рвоты и пота, а вычищенный автомобильный салон. Не слипшиеся макароны, которые желудок скоро надорвётся переваривать, а сбалансированное витаминное питание. Элисон выбирает деньги, а не их «счастливое» отсутствие. Она идёт в модельное агентство на пробы. Ни у кого из них нет образования, даже магического, что уж говорить о магловском. Никто из них никогда не занимался физическим трудом. Глубинные познания в нумерологии, зельях, трансфигурации здесь не катируются.  Сет разбивает Кевину лицо, когда тот раз в десятый заикается о своём миллионном состоянии. Нил пропивает остатки с их счёта. Модельное агентство в ближайшие месяцы не обещает ничего, кроме изнурительных съёмок и демонстраций походки от бедра. Няней к магловским детям Элисон идти отказывается. Она оставляет краску на барной стойке в покое и медленно двигается по комнате под хрипящую мелодию. Счастье не в деньгах. В свете лампы можно разглядеть танцующие в воздухе пылинки, глаза закрываются, но пылинки продолжают свой хоровод даже под сомкнутыми веками. Счастье не в деньгах. Элисон выдёргивает Нила за руку из кресла, тот от неожиданности чуть не растягивается на полу. Она притягивает ближе нетрезвое тело, кружась по комнате в такт. Счастье не в деньгах. Элисон не помнит за последнюю неделю промежутков больше двенадцати часов, в которых у Нила не было бы в руке бутылки. Он ищет варианты работы, не находит, запивает, снова ищет и запивает. Счастье не в деньгах. Возможно в том, как нежно обнимает её Нил, стараясь не наступить на натёртые каблуками ступни. Возможно в улыбке Кевина, которая на секунду ласкает его губы, когда он приоткрывает глаза. Возможно в том, как неотрывно смотрит на них Сет через камеру своего телефона, чтобы потом добавить в папку с воспоминаниями, которую создал ещё в Джакарте. Возможно в них. Возможно не в деньгах. Она всё-таки спотыкается, пластинку в очередной раз заедает.  Счастье Элисон Рейнольдс в деньгах и в этих троих.  *** Маг никогда добровольно не отречётся от магии. Самые страшные проклятья те, которые калечат магическое ядро. Самое трагичное событие для любой чистокровной семьи это рождение сквиба. Маглорожденные никогда не смогут их понять, людей, которые наблюдают магию повсюду, в каждой мелочи с пелёнок. Людей, которые засыпают с палочкой под подушкой, которые, проснувшись, первым делом тянутся за ней. Чистокровная волшебница Элисон Рейнольдс свою волшебную палочку видела последний раз пять лет назад в министерстве магии. У неё есть нелегальные, несколько штук из Лютного. Слабые, неправильные, не её.  Заклинания получаются всегда, но вместо стакана воды лишь пара глотков, вместо люмоса бесполезный фонарик, освещающий максимум на пару метров вперёд.  Элисон Рейнольдс скучает по своей палочке первые пару лет невыносимо, сейчас уже глухо, тоскливо и остаточно. Они всё равно не могут колдовать в домах, которые обносят. На случай если Аврорат заинтересуется и будет проверять.  А мелкие заклинания в быту выходят и без проводника.  Элисон почти не скучает по своей палочке.  Она вспоминает о министерских балах, когда закидывается с Нилом таблетками. О струящихся мантиях, о статьях в Ведьмополитене, подробно описывающих кто в каком платье появился, с кем поздоровался, какие камни вставлены в кольца, просвечивающиеся сквозь кружевные перчатки.  Элисон рассказывает Сету о министерских балах после очередной дороги, развязывающей язык до неприличия. Она готова рассказать о чём угодно, ответить на любой вопрос, даже на те, которые не задают. Маглы говорят сдала бы родную мать, но она бы и без эйфоретиков её сдала. Элисон шепчет Сету, что родителей, наверно, не любит.  Сет в курсе, он знает её от и до, но Элисон нужно что-то рассказать, у неё на кончике языка будто скапливается сгусток энергии. Сету приходится слушать про то, как она уже не скучает по палочке, про министерские приёмы с хрустальными люстрами, про то что в магловских особняках такие же, и там она иногда чувствует себя опять маленькой принцессой на балу.  Сет слушает её скрипящий полушёпот про попытку суицида, будто это не он пихал ей пальцы в глотку, чтобы она выблевала ту ударную дозу снотворного.  Элисон рассказывает ему, что ей нравится кружевное бельё, и когда ей перекрывают кислород в момент оргазма. Сет заправляет выбившуюся прядь волос ей обратно за ухо. Внимательно кивает, притворяясь, что это не с его рукой на шее она кончила несколько часов назад.  Сет слушает про последний показ, как будто не сидел с камерой в первом ряду. Про то какой вкусный коктейль стали готовить в их любимом баре, как будто не сцеловывал этот коктейль с её губ.  Сет никогда не трахает её под веществами, и это главный минус их употребления. Сет обнимает, слушает, гладит по волосам и спине, не спускает с неё глаз, кажется, даже не моргает. Он говорит, что счастье не в деньгах. Что если бы денег не было их бы с Нилом так не заносило. Единственное, что Сет говорит в такие моменты. Не упрёки, просто факт.  Элисон закатывает глаза.  «Ты слишком душный». Она говорит, что подиум лучше министерских приёмов. Смеётся и тычется носом ему в щёку. Где-то на танцполе маячит Кевин, успевший влить в себя пару коктейлей. Нил посапывает напротив них забравшись с ногами на диван. Их нетрезвые химические уикэнды теперь проходят чаще. Конечно же, с тех пор как он снова встречает Миньярда месяц назад. Сет никогда так не горит желанием убивать, как сейчас. Или желанием собрать этих троих в охапку и съебаться куда-нибудь в Индонезию. Там было неплохо. Элисон говорит, что они заменяют ей всё магическое сообщество.  Сет знает, что счастье не в деньгах и статусе, а в здоровой психике и спокойной жизни с близкими людьми, что бы там не говорили Элисон и Нил.