Аморалы

Звон будильника расколол уютный, теплый сон Лейва безжалостно и грубо. Солнце ярко светило в окна. О стекло бился, жужжа надрывно, крупный пушистый шмель. Поднявшись, охая и держась за голову, Лейв открыл шмелю окно и направился, пошатываясь, умываться. По дороге он включил радио. Голова ныла, тело, лишенное сна, требовало теперь кофе. Лейв умылся холодной водой, растёрся полотенцем. Стало полегче. По радио передавали что-то из популярных песен. Девушка тоненьким голоском пела о пшенице и труде. Если не вслушиваться в слова, песенка звучала фривольно.  Кофе был последний. Высыпав в турку остатки из жестяной банки, Лейв следил за тем, чтобы кофе не сбежал, готовый в любой момент выключить газ. Музыка закончилась. Начали передавать новости. Обещали с осени повысить гражданам плату за электричество. Порадовали столичных жителей новостью о проведении газа в крайне отдаленные регионы страны. Сообщили об успешно проведенном испытании нового легкого ночного бомбардировщика. Лейв, поморщившись, подумал, о чем такая бодрая утренняя новость говорит слушателям. О том, что отечество готовится легко бомбить кого-то по ночам?  Вот что слушатели в большинстве своем чувствуют в связи с этой новостью? Радость? Гордость?  Кофе забурлил, коричневая струйка потекла по медной турке и полилась на эмалированную поверхность плиты. — Ах ты сволочь! — воскликнул Лейв, выключая газ. Но поздно. Плиту снова залило. Кофе Лейва оживил. Появились силы одеться и даже убрать со стола остатки вчерашнего празднования. По радио шло интервью с новым министром культуры. Пространно и отвлеченно, приводя множество примеров неудач своих предшественников он рассуждал о важности развития патриотического самосознания граждан силами искусства и просвещения. При всем этом министр отнюдь, похоже, не был глуп. Это разозлило Лейва больше всего. Он выключил радио раздраженно, резко щелкнув тумблером. Держа подмышкой кожаный портфель, он вышел из квартиры и долго возился еще с ключами, запирая дверь.  Было уже без двадцати восемь, Лейв опаздывал. Трамвай пришел вовремя. Свободных сидений в нем не было, люди стояли. Лейв показал проездной водителю и не стал заходит в салон, оставшись на подножке и держась за поручень. Небо было сегодня ослепительно ярким, голубым, без единого облачка. Сухие мостовые и яркая, летняя зелень пробуждали воспоминания о детстве, когда лето ассоциировалось со свободой от учебы. И хотя в интернате лето было условно свободным, из-за непрекращающихся спортивных и творческих занятий, все равно оно являлось тогда олицетворением счастья. Лейв улыбнулся. На остановке зашли двое: молодой офицер и красивая светловолосая девушка с ярко красными губами. Лейв почему-то предположил, что они молодожены. По тому как мужчина пропустил спутницу вперед, как коснулся ее локтя, как она, изогнув шею, посмотрела на него и улыбнулась, Лейв пришел к выводу что они друг в друга без сомнения влюблены.  Мысль перескочила на вчерашний разговор с Нюком и Магни. Что именно Нюк женится на Магни они решили еще на четвертом курсе. Лейв не возражал. Он никогда не ревновал Магни к Нюку. И Нюк не ревновал, хотя был очень ревнив. Он ревновал Лейва к преподавателям, студенткам, коллегам и прохожим. Он ревновал Магни ко всем подряд. Но не друг к другу, не внутри их особого, своего треугольника. Потому что Магни принадлежала им обоим. Была неотъемлемой частью их союза, без нее невозможного.  Когда Лейв учился в лицее-интернате, после того как его мать попала в клинику с не оставляющим надежды диагнозом шизофрения, к подобным связям в обществе относились спокойно. Это было даже модно, свидетельствовало о свободе взглядов, о близости к богеме. А на первом курсе уже появились на стенах аудиторий агитационные плакаты о неприемлемости промискуитета в здоровом обществе. Потом появились сроки за гомосексуализм, административные наказания и записи об аморальности в личное дело за сожительство вне брака. Свободное сексуальное поведение приличные рядовые граждане стали связывать с наркоманией, проституцией и маргинальностью. Но тогда ни Лейву, ни Магни, ни Нюку не было до всего этого дела. Они были влюблены и считали себя неуязвимыми. Скандальные слухи и риск попасться только делали ощущения острее, а жизнь интереснее. Сложно стало потом. Трамвай остановился на остановке, рядом с маленьким сквером. В окружении яблонь, кустов сирени и пяти скамеек красовался почерневший бюст Гедда Харди, тезки вчерашнего Гедда-балагура. Когда Лейв учился в лицее, живший сто с лишним лет назад Гедд Харди был его кумиром. Поэт, писатель, исследователь, герой войны. Затем, постепенно вкусы и взгляды Лейва изменились и все больше раздражающих идей начал находить он в стихах и прозе Харди.  С другой стороны от сквера в старом трехэтажном особняке располагалось цензорское бюро. Оно обслуживало все столичные издательства, кроме узкоспециализированных и военных. На крыльце у урны никто не курил. Лейв понял, что опоздал. Его отдел, занимающийся периодическими изданиями находился на первом этаже и окнами выходил во внутренний сад особняка. Сейчас, летом, окна в кабинете большую часть времени держали открытыми. Это было приятно. На первом же этаже находился кабинет начальника. Лейв, стараясь не топать, пробежал мимо кабинета начальника и, тихо приоткрыв дверь, проскользнул в свой рабочий кабинет. Коллеги собрались за перегородкой, отделяющей рабочие столы от уголка с примусом и чайником. Из соображений пожарной безопасности примусы в кабинетах были категорически запрещены и поэтому раз в месяц на время проверки кто-нибудь уносил примус домой.  Тихо и спокойно, не здороваясь, Лейв прошел незамеченным к своему столу и сел, приняв вид давно уже работающего человека. Надев холщовые нарукавники, он подтянул к себе папки с журнальными текстами, отпечатанными на желтоватой, дешевой бумаге.  За перегородкой что-то отмечали.  — … и как ухватится за папкин пистолет! Мы сразу и поняли что будет солдатом! — выхватил Лейв из контекста фразу Дагни Эмс.  Дагни числилась начальником отдела, но особыми обязанностями не выделялась, наравне с остальными вычитывая тексты. Дагни было за сорок. У нее было огромное количество родственников, про некоторую часть которых Лейв к огромному своему сожалению вынужден был узнать за время работы здесь. В остальном она была милой, отзывчивой, общительной дамой. Верхней в стопке сегодняшних материалов оказалась папка с подготовленными к печати текстами того самого ненавистного “Сельскохозяйственника-публициста”. Помимо текстов, Лейв обнаружил в ней и свежий выпуск журнала. Издательства часто присылали. В подарок. На обложке был нарисован пахарь в белой, вышитой рубахе, держащий в бесформенной руке с пальцами-сосисками диплом о высшем образовании. Поморщившись, Лейв переложил журнал на соседний стол, пустующий по случаю отмечания, и принялся за чтение с неискоренимой надеждой наконец найти в этих текстах призыв к свержению государственного строя или хотя бы пропаганду аморального образа жизни, чтобы этого “публициста” наконец прикрыли. На столе у Лейва, сшитые и вложенные в картонную папку лежали необходимые ему для работы листы. Именно из-за них он действительно, начиная здесь работать подписывал бумагу о неразглашении “информации имеющей важность для безопасности государства”. Лейв хоть убейте не мог до сих пор понять, какая такая секретная важность была в перечне из полутора сотен запрещенных к упоминанию в печати книг, организаций и имен. И уж тем более Лейв не был в состоянии понять, какой вред возможно было нанести государству, разболтав кому-нибудь о том, что в печати не должны встречаться такие слова как “жопа”, “мудак” или “педик”. Первая в этот день статья оказалась посвященной отчету министерства сельского хозяйства об освоении под сельскохозяйственные нужды заброшенных в результате нерадивого управления земель. Статья была настолько корявой и трудно читаемой, что Лейв в очередной раз пожалел, что он не редактор. Иначе бы журналисту, такое пишущему, не жить. Но, как ни прискорбно, в цензуре статья не нуждалась и Лейв, закончив с ней, перешел к следующему листу. Там, вызвав смешанные чувства, оказалось стихотворение. “Сельскохозяйственник-публицист” открыл рубрику стихов читателей. На удивление, стихотворение оказалось неплохим. Про поля и степи, гладенько, хорошим языком, без особых штампов. Это слегка подняло настроение. — … маленькую такую пилотку сшила. Так смотрится хорошо на карапузе! — снова пробилась к Лейву фраза из-за перегородки. Он оторвался от чтения и прислушался. — Так дед сразу и сказал. Будет артиллеристом! — не унималась Дагни, описывая то ли племянника, то ли внука уже. Лейв вздохнул и постарался не слушать и не думать об этом. Но не получилось не думать. Ребенок только родился. Он еще вообще ничего не понимает. Его по сути как личности-то еще нет, одни потребности и только-только формирующиеся эмоции и привязанность с маме и ее соскам. Вот родившая его женщина, которая его любит, хотелось бы надеяться. Радостные родственники. Вот Дагни — яркий пример. И этого еще не соображающего младенца они уже хотят нарядить в солдата. По сути, если цинично откинуть всю мишуру про благие и оправдывающие цели — убийцу. Хотят чтобы он вырос, и пошел воевать, убивать и рисковать быть убитым. Такая вот странная любовь к своим детям. Лейв откинулся на спинку стула. Мысль разозлила и не давала сосредоточиться на работе. Да и шум голосов, откровенно, мешал. Дверь отворилась и сразу же раздался грубый голос: — Опять никого нет за рабочими местами! Опять мне план уплотнять? Или может кто-то хочет уволиться? Я вот не шучу, штрафы вводить буду! Вошел грузный, весь какой-то квадратный мужчина. Господин Борх, начальник, ответственный руководитель бюро собственной персоной. Лейв его мысленно называл “краснорожий”. В общем ничем особенно плохим господин Борх не отличался, был действительно ответственным руководителем, да и человеком довольно мягким. Но рожа у него и правда была постоянно красной, и был он увы, хамоват.  — У Дагни родился племянник! — пояснила тоненьким жалобным голоском Уна. Она закончила тот же институт что и Лейв лет на пять раньше чем он. Она жила в том же кампусе, училась у тех же преподавателей, но было у Лейва ощущение, что студенческие годы они провели не только в разных институтах, но и в разных столетиях. Насколько студенческая жизнь Лейва запомнилась ему блистательной и увлекательной, настолько же Уна вспоминала свою как серую и скучную.  — Замечательный карапуз! Посмотрите какой он на фотокарточке! — Уна с карточкой в руках пошла к Борху. Тот попятился было, но взял себя в руки, поняв что уйти теперь будет уже невежливо. Поглядев на карточку, он покивал. — Поздравляю, Дагни. Прекрасный младенец. Но теперь я прошу вас всех все же вернуться к работе. У нас два сотрудника в отпуске. Мы срываем редакциям сроки.  Увидев Лейва за столом, Борх приветственно и одобрительно кивнул. Лейв кивнул в ответ. Борх чувствовал с Лейвом солидарность, испытывал к нему некое необъяснимое доверие, как к единственному мужчине в отделе. Так получилось, что в отделе Лейва работали, кроме него, одни дамы. Его это более чем устраивало. Заметив наконец Лейва, коллеги принялись с ним здороваться, рассаживаясь по местам. — Меняю “Ночной город” на “Секрет садовода”! — Сразу же объявила Сибба, приятная пожилая дама, благодаря которой кабинет круглый год утопал в цветах. Лейв перебрал свои папки но “Секрета садовода” у себя сегодня не нашел. Нашелся он у Дагни и она обменяла его на “Ночной город” Сиббы. — Вы только подумайте! “Наш изобретатель” пишет, что изобрели такую машину, которая может без водителя ездить. А управляют ею с помощью радио! — Воскликнула Ирма, еще одна коллега Лейва. Про нее Лейв мог точно сказать, что любые новости ее неизменно восторгают. Она из всего отдела, пожалуй, единственная действительно любила свою работу. — С помощью какого радио? “Первого музыкального” или “Молодежного”? — спросила Уна. Все рассмеялись. Лейв закончил с “Публицистом” и взялся за “Театральный обозреватель”. Пошло легче, без зубовного скрежета. Отвлек его от работы шепот. Говорили бы коллеги обычным голосом — прослушал бы. А неожиданный шепот выдернул из работы. — … представляешь! А участковый думал что брат. И ведь детской литературой занимался! — шепотом говорила Ирма. Дагни фыркнула и ответила ей: — Так он же ее не писал.  — Но читал! Видимо тянуло его! — явно ужасаясь, произнесла Ирма. — Как-то не понятно мне. Значит посадили его за педерастию, а читал он зачем-то детские книжки? При чем тут это? Лейв страдальческим взглядом посмотрел в окно. Сегодня почему-то его раздражали все те обыденные и в общем естественные мелочи, к которым он обычно был совершенно равнодушен. Как будто кожу с него сняли, и теперь ощущалась каждая пылинка. Посмотрел на увлеченно шепчущихся коллег он негромко кашлянул и дамы сразу замолчали, смутившись. Видимо решили что как мужчине, ему эта тема особенно неприятна. Прочитав еще пару журналов, Лейв сделал перерыв на чай. Пока чайник грелся на примусе, он разглядывал сад в окне. По клумбе деловито сновали переливчатые, черно-изумрудные скворцы и выискивали в траве червяков. — Лейв, я у вас хотела спросить… — Уна неслышно подошла и Лейв чуть не вздрогнул от неожиданности. Он обернулся и улыбнулся приветливо. — Ко мне мама приезжает. Мне ее надо отвести на выставку какую-нибудь, в театр, быть может. Вы, я знаю, много где бываете. Не посоветуете что нибудь. Лейв вспомнил все, что за последнее время он посетил из спектаклей и выставок. Это была маленькая экспозиция эротического искусства древности, простоявшая открытой ровно один день. Затем был уличный однодневный вернисаж современного искусства, потом еще был спектакль по современной пьесе, вполне пристойной по современным меркам. И исправь режиссер в ней всего одно матерное слово, на котором собственно действие спектакля и заканчивалось, его и актера, сыгравшего главную роль бы сейчас не таскали по судам. — Сходите на “Ожидание у моря” в “Малый драматический”, посоветовал Лейв хрестоматийную пьесу, о которой только что прочел в анонсе “Театрального обозревателя”. — Хорошая, классическая постановка. Известные актеры. Рекомендую, — сказал он совершенно серьезно. — Спасибо! — заулыбалась Уна. — И когда вы все успеваете. Лейв? Я вот совершенно не успеваю куда-то выбираться, на какие-то культурные мероприятия. Никак не получается… Лейв улыбнулся и пожал плечами. — Сложно сказать. Наконец закипел чайник. Лейв заварил себе чаю и вернулся за рабочий стол. Через пару журналов наступил обед. Лейв взглянул на часы. Коллеги начали собираться. В дверь заглянул “краснорожий” Борх. — Лейв, пойдемте обедать?! — Похоже сегодня он был в приподнятом настроении. — Я пожалуй поработаю еще, — ответил Лейв уклончиво, — Ката с Марги же в отпуске. Работы очень много. — Эх!... — вздохнул начальник и закрыл дверь. — Вот козел лысый, — пробормотала тихо Сибба.   — Принести тебе что-нибудь из столовой? — поинтересовалась заботливая Дагни, уже собравшись..  — Да, — Лейв поднялся и достал бумажник. — Принесите пару бутербродов с ветчиной, буду вам очень признателен. — Отсчитав положенную сумму, он отдал Дагни монетки.  — Сходил бы супу поел. Посадишь себе желудок бутербродами, — проворчала Дагни. Она о Лейве на правах старшей по-матерински заботилась. Лейв виновато улыбнулся и развел руками. Дамы ушли на обед. На самом деле Лейв не был настолько ответственным работником, чтобы так самоотверженно тратить перерыв на работу. Но на обед он ходил редко, потому что попал в своеобразную ловушку — он очень не хотел обедать с Борхом. А начальник, не унывая и не понимая, каждый день, не делая исключений, звал Лейва с собой на обед. Поначалу Лейв несколько раз согласился и понял, что выносить это каждый день не в его силах. Борх, оказавшись в мужской компании, говорил исключительно о женщинах. Вернее, как он выражался, “о бабах”. И отношение Борха к противоположному полу, с его точки зрения очень даже положительное, Лейв полагал омерзительным до тошноты. Борх считал себя знатоком женской души и перемежал рассказы о своих успехах в воспитании жены советами неженатому Лейву. Через пять минут такого разговора становилось невыносимо его далее терпеть и хотелось уволиться только для того, чтобы больше никогда этого не слышать. Заварив себе еще чаю, Лейв раскопал в ящике стола тетрадь со своими записями и попробовал вспомнить и записать пришедшую вчера в голову идею. В основе сюжетной задумки было кафе. Кафе в некоем небольшом городка открывала невесть откуда приехавшая обворожительная девушка. Девушка должна была быть странной и загадочной, с удивительным, мечтательным взглядом. И поначалу местным жителям и она и ее заведение нравятся. Но потом местный авторитетный некто, причину авторитетности этого кого-то Лейв так и не придумал, получает от хозяйки кафе грубый отказ в ответ на его непристойное предложение. Стараниями злобного гада городок ополчается против героини и тогда она зовет похотливого гада к себе на ужин, после чего он в корне меняется как личность. В основе сюжета была идея о том, что какое-то особое угощение владелицы кафе подействовало на этого типа как сильнейший наркотик или даже колдовство, но завершить этот сюжет у Лейва так и не получилось. Поглазев в окно и допив чай, Лейв убрал тетрадь и вернулся к работе. Следующей в стопке оказалась папка журнала “Юный, любопытный”. Пробежав взглядом по тексту о необходимости озеленения улиц, Лейв в статье о своевременном выборе профессии наткнулся на показавшееся ему знакомым имя. Проверив по списку, он нашел совпадение. Рекомендованная в статье писательница, автор книг со стихами о профессиях оказалась в черном списке.  Хмыкнув, Лейв достал ключ в столе у Дагни и из несгораемого огромного шкафа, возвышающегося в углу кабинета под зеленой шапкой из роскошных плющей и вьюнов Сиббы, выудил бланк. Вернув ключ на место, он сел заполнять докладную, указывать издательство, статью, упоминаемый, попадающий под цензуру материал. В графе “оценка” Лейв написал: “Результат неосведомленности. Злого умысла в упоминании запрещенного автора не обнаружил”. Он догадывался, что мнение рядового сотрудника навряд ли будет учтено, но хотелось верить, что его оценка поможет кому-то избежать проблем. Бланк теперь следовало сдать начальству. Коллеги еще не вернулись, но судя по времени, обеденный перерыв подошел уже к концу, и Лейв со злосчастной бумажкой пошел к “краснорожему” Борху. В большой приемной начальника на зарешеченных окнах тоже красовались цветы в горшках. На полу, в углу, за нагромождением стульев, росла кривая, пыльная пальма. На нее еще зимой кто-то повесил кашне, и оно так и висело, печальной серой тряпочкой. — Доброе утро, Лейв! — Из за высокой стойки, приподнявшись, выглянула Хальдис, сложив перед собой ладони с блестящими розовыми ногтями и улыбаясь пухлыми розовыми губами. Секретаря бюро, юную светловолосую Хальдис за глаза сотрудники называли куколкой. — Привет, — Лейв улыбнулся девушке сдержанно, нейтрально-приветливо. — А мне бланк надо сдать. Борх пришел уже? Хальдис вышла из-за стойки. На ней было сегодня сине-зеленое пышное платье. Каблуки громко цокали по плитке пола. — Я тебе кофе сейчас сделаю. Садись. Он вот-вот вернуться должен, — Девушка кокетливо улыбнулась и пошла к столику с примусом в глубине приемной. Лейв оглянулся на дверь и неохотно сел. Хальдис может случайно, а может и намеренно поймала его в приемной, отрезав путь к отступлению. Она уже готовила ему кофе и уйти было неловко. — Как работается? — поставив воду греться, девушка снова принялась Лейву улыбаться. — Я слышала, трех человек с второго этажа увольняют. Кого-то продвинут в начальники отдела. И может быть Дагни на детскую литературу переведут, и тогда Борх тебя начальником отдела сделает.  — Ну ты приукрашиваешь ситуацию, — недоверчиво протянул Лейв. — У меня и стажа-то нет почти. — Не скромничай, это же дело времени, всем понятно. Ты единственный мужчина в отделе. Если будет место на повышение, повысят тебя.  Лейв криво, неловко улыбнулся и отвел взгляд. — Ай-ай! Кофе, не беги! Вернись! — воскликнула девушка и захлопотала над примусом. Лейв тоскливо оглядел кабинет и посмотрел на часы. — Вот! — на маленьком подносике, Хальдис принесла Лейву кофе в неудобной мелкой чашке и кусочек колотого сахара рядом, на салфетке. — Так что скоро будешь начальником, — продолжила девушка неловкую и раздражающую тему. — Я в таких вещах разбираюсь, но это секрет. — Она кокетливо опустила длинные пушистые ресницы. — Хорошенькой девушке полезно быть дурочкой.  Она присела рядом. “Слышала бы тебя Магни, — подумал Лейв, — оторвала бы голову”. — Лейв, а я слышала ты поэт. Может быть ты мне напишешь стихи? Знаешь, как ни странно, мне еще никто не писал стихи. — Я давно не пишу. Извини, Хальдис, — Лейв посмотрел на часы. — Давай я попозже зайду. Спасибо за кофе, очень вкусный. Хальдис замолчала, удивленно глядя на Лейва.  Лейва потряхивало от нервов. Он сам не понимал, что с ним творится, почему мир вокруг, к которому он более или менее привык, в достаточной мере для того чтобы игнорировать его недостатки, сегодня в каждом своем нюансе бросается в глаза своей дикостью и глупостью. Откуда эти подростковые мысли о несоответствии миру? Лейв подумал, что на обратном пути стоит зайти в аптеку и купить какую-нибудь успокаивающую настойку. По пути к кабинету Лейву попался возвращающийся с обеда Борх. — А я к вам как раз ходил. Нашел нарушение. Вот бланк заполнил, — Лейв продемонстрировал бланк. — А! Пойдемте, пойдемте, — благодушно пробасил начальник. С ним Лейв последовал обратно в его приемную. — Вы заметили, кстати, на вас Хальдис глаз положила. — Заметил, — невесело ответил Лейв. — Так чего ждете? — не понял Борх, — Такая девчонка! В самом соку, замуж прям горит как хочет. Сам бы женился, если бы не жена и возраст, — хохотнул он. — Хватайте, пока за другого не выскочила. А как кофе заваривать умеет-то! Лейв вздохнул. — Я обязательно об этом подумаю, — пообещал он. Зашли в приемную. Хальдис улыбнулась сладко. — Так, давайте бумажку. Пойду ее шлёпну, а вы распишетесь. Ключом он открыл дверь своего кабинета, обтянутую коричневой дорогой кожей.  В просторном помещении все было по-солдатски симметрично, и чисто. Поставив на бланк печать, начальник протянул Лейву бумажку на роспись. — А вообще Лейв, вы мне нравитесь, — произнес Борх. — У вас большое будущее здесь. Я вот вижу, вам скучно. Вот вижу просто, думаете уйти от нас. А я вам говорю на это, как старший и как опытный начальник, вы погодите. Вот совсем еще немного и будет вам куда развернуться. Подниметесь, будете ездить на собрания, потом глядишь и в минкульте начнете карьеру делать. Таких как вы, молодых и образованных, с огоньком, ценят сейчас очень, — Борх доверительно посмотрел Лейву в глаза. Лейву стало неловко. Он поблагодарил Борха сбивчиво за заботу. Пообещал не уходить. Помялся и, сославшись на работу, вышел. Хальдис что-то опять хотела, но Лейв прошел через приемную быстро. И ведь действительно, думал он, Борх заботился. Хотел молодому специалисту добра и возможно чувствовал за него ответственность, неловкость, что приходится ему, Лейву, выпускнику престижного института скучать на монотонной работе под его началом. И ведь Лейв считал его примитивным как амеба, а тот заметил, что Лейву скучно и что подумывает он вяло и неуверенно об уходе. И вот на этом моменте растрогаться бы, устыдиться, проникнуться к начальнику благодарностью и симпатией, но не получалось. Никак. И от этого становилось муторно и неясно, как оценивать самого себя. Не скатывается ли он уже невольно в крайности нигилизма, замкнувшись в собственном, идеальном, не вписывающемся в реальность мире. Об этом стоило подумать. Но не сейчас и не здесь.  На столе Лейва ждал бумажный пакет с бутербродами. Коллеги, уже за столами, обсуждали изменения в меню столовой. Ирма критиковала новый пирог с луком, Сибба хвалила. Отлучившись к примусу, за перегородку, Лейв допил свой холодный чай и пообедал. Так как Лейв в столовую не ходил, он ежедневно довольствовался на обед бутербродами. Есть в кабинете пышные пироги с вываливающейся начинкой или что-то, требующее использования посуды и приборов, было неудобно. Бутерброды в столовой были обычно четырех видов. С ветчиной и листком салата, с сыром и помидором, с маслом и рыбой и с маслом и джемом. Рыбу Лейв любил, но во-первых на работе есть ее из-за запаха было неуместно, во вторых масло на тех бутербродах имело отчетливый привкус маргарина. По этой же причине бутерброды с джемом Лейв для себя съедобными не считал. Раньше он покупал бутерброды с сыром, но зимой перестали привозить вкусные сыры и бутерброды стали делать с бледным, соленым и безвкусным сыром, имеющим запах молочной сыворотки. Ветчина, благо, не испортилась и была в общем, довольно вкусной. После обеда как правило разговоры смолкали и отдел, наконец какое-то время полноценно работал. На столе Лейва ждала все еще большая стопка папок. На очереди были “Транспортный вестник”, “Зоопарк на бумаге”, “Экономия и учет”, “Спортивный обозреватель” и что-то еще, доставшееся от ушедших в отпуск коллег. Солнце перестало светить в окно и скрылось за крышей противоположного крыла здания. В кабинете шелестели листы. За день нашли второе нарушение и Сибба носила бланк к Борху. Такое бывало довольно редко. Художественная и, как ни странно, детская литература обычно изобиловали спорными моментами. В периодике статьи редко попадали под цензуру, редакторы журналов были уже научены самостоятельно отсекать спорные материалы. Со своими папками Лейв внезапно для себя закончил рано, за час до окончания рабочего дня, и вызвался помочь коллегам. Ему тут же подкинули еще пять журналов и в итоге, расплачиваясь за инициативу, пришлось на полчаса задержаться. Выходили с работы вместе с Уной. В светлом, выглядящем полинялым из-за странного цвета платье, со светлыми ресницами и бесформенным маленьким пучком на затылке, она казалось странным приведением. Духом административного здания. Модная красная помада на ее тонких губах казалась неуместной.  — Я вчера сходила на “Отважный”. Новый фильм, про корабль. Видели афиши? — Да, — Лейв вспомнил красочный плакат на трамвайной остановке. Он привлек его внимание тем, что был на диво недурно нарисован. — И как вам?  — Мне понравилось. Знаете, там много про чувства. Актеры хорошо показывают невысказанные эмоции. Это же по “Волны, волны, колыбель”. Помните такую повесть? На втором, по-моему, курсе. — Да! — удивленно воскликнул Лейв. — А как же! Помню. Я о ней еще писал что-то. Меня она увлекла. Вроде бы и военный реализм со всеми его составляющими, а по сути повесть не о том. — Да. И от фильма я получила удовольствие. Думаю даже еще раз сходить посмотреть, — ответила Уна. — Спасибо за рекомендацию.  Трамвай, звеня, приехал сразу же, как они подошли к остановке. — Я пешком, — сказал Лейв. Уна улыбнулась, помахала рукой и направилась к трамваю.