Аморалы

Лейв посмотрел, щурясь, на все такое-же чистое, что и утром небо и пошел прогулочным шагом по тротуару вдоль трамвайных путей. До дома отсюда было недалеко. В жизни в центре есть много преимуществ. Квартира Лейву досталась от матери, а она в свое время ее получила, как заслуженная актриса кино. Дом был из элитных, с телефоном на первом этаже, с широкими пролетами, мраморными лестницами и большими окнами. Квартира была, правда, небольшой. Она включала в себя гостиную, небольшую спальню, просторную уборную с ванной и кухню, с газовой, импортной плитой. А обстановка была создана и продумана еще матерью. И Лейв обожал эту квартиру и каждую вещь в ней, каждый цвет, каждую фактуру. Поэтому и не сдавал, хотя это решило бы его финансовые проблемы и, возможно, освободило бы от необходимости иметь постоянную работу. — Лейв! — окликнул кто-то по ту сторону от путей. — Погодите! Обернувшись, Лейв с удивлением узнал в идущем к нему, одетом в строгую тройку мужчине Вефуса. — Какая неожиданная встреча, — удивленно произнес Лейв и протянул руку для приветствия. Вефус руку коротко, крепко пожал. — Иду вот после рабочего дня, вижу вас. Вы неподалеку где-то трудитесь? — Совсем близко. За сквером, — кивнув на оставленный позади сквер Гедда Харди, ответил Лейв. — А я, значит, почти напротив вас. Через проспект. Вефус пошел рядом с Лейвом, задав неспешный темп. — А где работаете? — поинтересовался Лейв. — В аналитическом отделе, при сторонней конторе, обслуживающей МИД. — Оу! — Лейв удивленно посмотрел на Вефуса. — Солидно. Интересно? — Нет, — Вефус улыбнулся. — Ну хоть платят хорошо? — Да. Платят отлично.  — А чем там занимаетесь? — Ой, мутотой и тратой времени. Честно, — Вефус улыбался весело, будто расспросы о его работе его забавляли. — Охотно верю, — рассмеялся Лейв. — Я собираюсь зайти в кафе. Пойдемте со мной? Я вас буду расспрашивать о вашей прозе и студенческих годах, — предложил Вефус внезапно. Лейв растерялся, рассмеялся и спросил: — Что же вам так вдруг интересны мои студенческие годы? — А разве они того не стоят? Уверен, они были увлекательны. Мое же студенчество прошло невообразимо скучно. Вот я и пытаюсь приобщиться к чужому, приставая с расспросами. Так как? Идем? — С радостью.  — Тогда нам сюда, — Вефус свернул в проулок, в сторону парка, — покажу вам хорошее, ловко запрятанное местечко. Ловко запрятанное местечко оказалось симпатичным кафе с открытой верандой, расположенной в зеленом внутреннем дворе жилого дома. Кафе было закрыто, на двери висела картонная табличка со сделанной карандашом кривой надписью “учет”. — Кафе отменяется, — задумчиво произнес Вефус, глядя на запертую дверь. — Тут рядом еще есть кафе работников депо, но они там, мне кажется, готовят из того, что обходчики по ночам находят на рельсах. Лейв рассмеялся. — Давайте купим по мороженому и пойдем в парк, — предложил он скромный вариант, гадая, согласится ли “солидный” Вефус. Вефус посмотрел на парк. У входа красовалась бело-голубая будка с мороженым.  — А почему нет? Прекрасная мысль, — согласился он.  У будки по случаю вечера субботы была очередь. Да и отдыхающих в парке было много. Но где погулять было, да и скамейки виднелись свободные.  — А вы действительно не пишете давно? Или просто не хотели развивать тему? — спросил Вефус, уже стоя в очереди. — Стихи не пишутся. Тут правда, — ответил Лейв. — А проза есть. Но пишу в стол. Такое не опубликуют. — Революционные мысли высказываете?  — Нет, — Лейв рассмеялся, — эротические. То бишь, аморальные, если по-современному.  — Да... С реформацией общественно-культурных установок минкульт насчет эротики явно палку перегнул. Плохо без нее. Ну, я знаю есть авторские журналы. А для журнала объемом до шести страниц вроде даже не требуется регистрация. — Не требуется. Я в такой журнал писал на пятом курсе. Меня чуть не исключили. Занесли что-то в личное дело нехорошее и грозили сроком. Так что “не запрещено” в нашей реальности вовсе не всегда означает “можно”.  Вефус покачал головой сокрушенно. — Вы не умеете себя защищать, Лейв. И не знаете своих прав. Говорю вам это как юрист. Если вам впредь будут мешать самостоятельно издавать рассказы, обращайтесь ко мне. Главное не пишите в них ненужного. Ну вы как цензор сами знаете. — Кстати об эротике, и прочих исчезнувших жанрах, — заметил Лейв, — запретив упоминать в литературе большую часть слов, без которых невозможно описать отличие мужской физиологии от женской, любую порнографию у нас уже превратили в весьма специфическую эротику. Вефус рассмеялся. — А что вы смеетесь? Мы пробовали с друзьями в институте написать простой порнографический текст. Не что-то маргинальное, а вполне в духе классики, например “Жаркой осенней ночи”.  — Ее кстати тоже запретили, — заметил Вефус. — Да, увы, уже знаю. Так вот. Написали шесть работ. Потом устраивали чтения. Никакая сатира такого хохота в аудитории на моей памяти не вызывала. Как вам такие метафоры: “пещера страстной агонии”. Или “грот наслаждения” Вефус рассмеялся. — А еще вот “застенчивая невинная норка”. — Ханжество нас всех убьет. Уничтожит как вид, — подытожил Вефус, смеясь. — Угу… Помрем со смеху. Подошла очередь к окошку, за которым сонная женщина в белом фартуке продавала мороженое. — Вы какое будете? — спросил Вефус, явно вознамерившись угостить Лейва. Лейв нашел в этом что-то неудобное, но сзади стояла очередь и спорить, возражать стало неловко, да и непонятно как. — Рожок ванильный, — ответил Лейв. Себе Вефус купил шоколадное. — Знаете, если вы будете еще организовывать чтения, я был бы очень рад приглашению, — задумчиво сказал Вефус. — Кстати, возник вопрос. А почему ничего подобного не устраивается у Гедда? Лейв снял бумажную обертку с мороженого и теперь озирался в поисках урны. — У Гедда бывает слишком много людей, которые оказались там случайно или вовсе не понимают, зачем пришли и что происходит. И устрой мы там чтения эротической прозы, разнесется скоро слух о том, что у Гедда читают аморальщину, а следующим шагом — весть о том, что у Гедда в квартире аморальщина творится. Я так это понимаю. Но может у Гедда свои причины. Лейв отошел к урне и выкинул наконец бумажку. — А вы? Пишете прозу? — спросил он, вернувшись. Вефус задумчиво выдержал паузу, увлекшись разворачиванием обертки мороженого. — Скорее нет. То что я пишу… я не стал бы зачитывать. Это не выдержит критики. Это явно не художественная литература. — А какая? Что за жанр? — Скорее философские заметки. Без жанра. Все подряд. Я подумывал скомпоновать из этого книгу изречений какого-нибудь мудреца, живущего на вершине горы, но вовремя понял, что большая часть этих рассуждения в горах родиться не могла. Такое рождается в самом пекле человеческого общества. Так что идея с мудрецом, живущем среди белок, но рассуждающем о дисциплине, организации и войнах, провалилась. — А было бы интересно. Не хотите написать это, как учение мудреца, живущего на вершине небоскреба? Вефус усмехнулся. — В небоскребах много кто живет, и мудрецы тоже. Они могли бы много чему научить, неспроста ведь живут в небоскребах. Но люди по старинке предпочитают верить тем мудрецам, которые живут в горах.  — Интересная мысль. Но идея спорная. Надо обдумать будет на досуге, где именно тут запрятано противоречие. Мимо пробежали школьники. Они преследовали белую, лохматую собаку, за которой болтался длинный поводок. Лейв с интересом проводил их взглядом, гадая, с благими ли намерениями догоняют дети животное. — А вы где учились до института? В частной или в государственной школе? — поинтересовался Вефус. — В лицее-интернате, в частном. Я в тринадцать лет остался без опеки при живом родителе.  — Как это было? Мне знаком быт государственных интернатов и это не воодушевляет. Лейв пожал плечами. — Образование я там получил отличное. Всестороннее. Было много запретов. Было скучно. Многое было непонятно, например зачем делать вид, что спишь в одиннадцать часов, когда все без исключения знали, что никто в это время еще не спит. Или зачем нужно было летом носить шерстяные пиджаки. Или почему зимой при этом были осенние ботинки. И зачем, в конце концов, было нужно заставлять нас петь гимн школы. Глупо. Странно. Хорошо, что оно закончилось, — Лейв помолчал, собираясь с мыслями, а потом спросил: — А откуда вы знаете быт государственных интернатов? — По второй своей профессии. Когда заканчивал обучение, я занимался в составе группы делом о растратах в интернатах. Дело было уже написано и расследования там никакого и не требовалось, но мы защищались и нам дали все сделать правильно. — И как, велики были растраты? — Вы не поверите. Я не представлял себе, как много выделяют средств на интернаты. Если бы хотя бы пятая часть из них действительно доходила бы до сирот, наше общество заметно бы изменилось. Как минимум в области криминальной статистики. — Посадили тогда кого-то? То есть то дело, оно принесло какие-то результаты? — спросил Лейв не без скепсиса. — Вижу вы уже знаете ответ, — усмехнулся Вефус. — Разумеется нет. Сменились некоторые люди на должностях. Вот и весь результат. — Печально такое предугадывать. Вефус улыбнулся. — Увы... А сам я учился в государственной школе. При желании учиться оттуда можно было вынести нужные знания. Но мало кто в эти годы горит желанием учиться. Я был довольно бездарным ребенком. Амбиции мои проснулись только в институте. А в каких предметах вы были сильны в школьные годы? Лейв прикинул. Давно он не вспоминал тот период. — В литературе, музыке и иностранных языках. Я знаю три языка, свободно говорю и пишу, могу переводить художественную литературу. Фортепьяно я тоже еще не забыл, знаю огромное количество похабных песен. Ну и литература, как знаете, мне тоже пригодилась. Остальные предметы как-то не вспоминаются. — Лейв улыбнулся. — Тогда у меня сразу два вопроса: почему вы не поете эти песни у Гедда, там ведь есть рояль. И почему же вы не занимаетесь переводами, вместо того чтобы работать в цензорском бюро? — спросил Вефус оживленно. Лейв хмыкнул, задумавшись. — Да как-то в этом амплуа меня там не знают. Но почему нет, в следующий раз спою. И Нюка подключу. У нас хорошо на пару получается петь всю эту похабщину.  Лейв представил себе Нюка, важно облокотившегося на крышку рояля, пародирующего оперного певца и улыбнулся. — А переводами я на пятом курсе занимался, — признался он. — Неплохо получалось по деньгам и было интересно. А потом запретили честный труд частных переводчиков и все стали пользоваться услугами бюро переводов. А там платят намного меньше, чем мне сейчас. Да и переводить пришлось бы все подряд. Сейчас если где-то и найдется работа для переводчика в обход бюро, то это будут тексты, с которыми в бюро не обратиться, потому как теперь незаконно такое переводить. Думаю платят за это много, но и, если не ошибаюсь, за такое могут уже и посадить. Записью в личном деле это не обойдется.  — А вы, я вижу, закон чтите, — не без иронии спросил Вефус. — Скорее внимательно блюду, — с усмешкой ответил Лейв. — Не хочу чтобы в мою жизнь кто-то лез, тем более с грубыми намерениями. И поэтому никого не провоцирую. Аллея, сделав круг, вывела обратно ко входу. Мороженое кончилось, было съедено. — Вы сейчас в какую сторону? — спросил Лейв у Вефуса.  Тот кивнул в сторону проспекта.  — Я возьму такси. Мне довольно далеко. А вы? — Мне отсюда пешком, дворами. — Вам к лицу жить в центре, — улыбнулся Вефус. — Рад был повидаться. Вы ведь будете в понедельник у Гедда? Лейв кивнул. — Ни за что не пропущу. И я тоже был рад встрече.   Домой Лейв прошел не напрямую. Он намеренно сделал крюк, хотелось погулять. Встреча с Вефусом его взволновала. Это было неожиданно, и странным, непривычным казалось его внимание к себе. Поразмыслив, Лейв пришел к выводу, что Вефус просто представляет из себя незнакомый тип человека. Среди круга общения Лейва таких, пожалуй не было. Что-то в Вефусе чувствовалось непривычно негибкое, непрозрачное, странно не изменчивое. Лейв не нашел больше слов, чтобы это описать. Интерес Вефуса напоминал не привычный поиск точек соприкосновения, для того чтобы понять, какие темы будут интересны обоим. Вефус, казалось, расспрашивая, изучал образ мысли ему незнакомый и чужой, и поэтому интересный. И вот это смущало. К дому Лейв подошел, когда верхушки деревьев и крыши уже окрасились в розовый, закатный цвет. Завтра — выходной и не нужно будет рано просыпаться. А Магни и Нюк, как назло, уехали. Лейв почувствовал, что невыразимо соскучился. Не со вчерашнего дня, соскучился, а с прошлого аж лета. Ужасно соскучился по беззаботному времени, которое они проводили всегда и везде вместе, неразлучно. Ему не хватало теперь прикосновений и понимания, не хватало обмена чувствами и разговоров. Не хватало их. Простуженный, замотанный в шарф консьерж поздоровался, шевеля седыми усами, и отдал два конверта. Первый Лейв распечатал, поднимаясь по лестнице, и остановился на площадке второго этажа, с интересом вчитавшись. Писал Радольв, знакомый еще по институту. Когда Лейв доучивался, он был аспирантом и вел семинары по современной литературе. Сейчас он, как было известно Лейву от Гедда, занимал должность редактора литературного раздела в крупном журнале “Новая жизнь”. “Дружище, — писал он, — выручай!”  После такого вступления сложно было уже оторваться от чтения. “Ты сможешь мне помочь, как никто другой, я уверен. Возможно ты слышал, что я сейчас руковожу литературным отделом в журнале. Человек я нервный и подневольный, вынужденный денно и, не поверишь, нощно бороться за честь и качество литературы. Мне пришел сверху (!!!), — Радольв тут нарисовал молнию, бьющую с небес, — заказ на рассказ для школьников, идеологически, — это слово было несколько раз жирно подчеркнуто, — направленный на искоренение аморальных идей в школьных стенах. Вот как. Сохраняю слог и пунктуацию автора. Выручи, Лейвушка. напиши мне что-нибудь нежное и хорошее о целомудренной детской дружбе, буду тебе благодарен безмерно. Ну и денежку вышлю положенную за труд из кассы, хватит тебе на мороженое. Звони сразу, если есть откуда, — Радольв жирными цифрами указал здесь номер редакции, — ну или приезжай. — далее был указан адрес. — Жду спасения. Радольв.” Лейв, невольно улыбаясь, перечитал письмо пару раз и, поднимаясь по лестнице, прикинул канву рассказа. Почему нет? Хоть и по заказу, но рассказ можно было написать неплохой, интересный. Издаться к тому же, что в последнее время для Лейва было редкой радостью. Войдя в квартиру, Лейв положил письмо на каминную полку, распечатал второе и помрачнел. Пришел ежемесячный счет за лечение матери. В письме были скрупулезно указаны все процедуры, проведенные за месяц, а также стоимость лекарств, ухода, стола и смены белья. Лейв, скинув ботинки, прошел не раздеваясь в спальню, достал из книги-копилки нужную сумму, отложенную на оплату клиники и положил в конверт, к счету. На днях следовало отнести. Сейчас он сел на край незаправленной кровати, глядя в окно. В воскресенье в клинике не работала касса. Значит в понедельник, перед работой. Лейв снова достал счет. Маме, похоже, назначили новое лекарство. Её лечащий врач периодически пытался приободрить, мол, фармацевтика развивается, заболевания разума интересны врачам, выделяются средства на их изучение. Пройдет пять, десять лет и появится лекарство, возможно, способное вернуть шизофреника в реальность. Десять лет прошло уже, лекарство сменили не в первый раз, а ничего не менялось. Лейв тоскливо убрал счет в конверт, стянул пиджак, жилет и принялся расстегивать рубашку. А ведь это спасительное лекарство, его изобретение, волновало Лейва еще и по другой причине. Когда Лейв только поступил в семнадцать лет в институт, врач, после одного из его визитов к матери, побеседовал с ним серьезно, описав впервые реальные перспективы. Не имея возможности утверждать наверняка, на основе лично собранной статистики, он полагал, что болезнь эта имеет наследственный характер. Шанс Лейва оказаться здоровым он, покачав с сомнением головой, оценил как два из трех. И была у Лейва возможность когда-нибудь ближе к тридцати, проснувшись, обнаружить за окном море, к примеру, или какого-нибудь бога громовержца, а скорее всего что-нибудь похуже. В безмятежность и незлобивость своего сложного подсознания Лейв не верил.  Лейв переоделся в домашнее и зажег в спальне и гостиной свет. Небо за окнами стремительно темнело. Так и не поужинав, Лейв сел писать. За рабочим столом, положив перед собой бумагу, он долго и мучительно обводил первую написанную строчку: “Радольв терпеть не мог сидеть за первой партой.”  Фраза крутилась в голове, крутилась, пока не растеряла смысл. Почему звали его Радольв, Лейв еще понимал. Письмом от знакомого-редактора навеяло. Но почему он не любил сидеть за первой партой, где любил и кто он вообще такой, было не только непонятно, но еще и неинтересно. А это означало, что никакого рассказа сегодня не будет. Лейв отложил ручку и подумал с тоской, что вечера субботы ему жалко. Жалко тратить его на тоску, скуку и не желающий сочиняться рассказ. Вздохнув и помассировав занывшие виски, Лейв ощутил в себе аппетит и направился на кухню. Кроме кофе, двух бутербродов и мороженого он ничего за день так и не съел. Щелкнув тумблером радио, он понял, что тот болтается и испорчен и вспомнил как грубо дернул выключатель утром, разозлившись на умного министра культуры. Стало внезапно стыдно перед ни в чем неповинным радиоприемником. В тишине Лейв готовил себе яичницу и думал невольно, хотя и запрещал себе не раз такие мысли, кто станет навещать его в клинике для душевнобольных, если он окажется там заперт пожизненно. Он представил себе Магни и Нюка, тоскливо глядящих на него безумного, отвечающего чужим, незнакомым и неузнающим взглядом. Стало погано, страшно и тоскливо без меры. Лейв подобного никому бы не желал и уж особенно Магни и Нюку. Затем пришла в голову мысль о том, что в начале заболевания, когда безумие приходит еще лишь приступами, можно совершить последний свой осознанный поступок, избавив близких от длительных, мучительных, извращенных страданий. Револьвер у Лейва был. Лежал под кроватью в ящике. От этой мысли, внезапно, Лейву стало лучше. Тоска отступила. Поужинав с аппетитом, он завел на граммофоне пластинку Нины Крао и снова сел за письменный стол. Радольв, который не хотел сидеть за первой партой, спустя мучительные десять минут еще и стал невнимательным и полюбил глядеть в окно, не привлекая, поганец, внимания учителей. Лейв понял, что паршивца этого готов возненавидеть и решил не мучить себя, а лечь для разнообразия спать раньше двух ночи.