Аморалы

Сквозь сон Лейв слышал, как капли стучат по карнизам и от этого спалось так сладко, что хотелось не просыпаться никогда. Утро выдалось темным и серым. С середины ночи лил, не стихая, дождь. Лейв лежал в постели, нежился и категорически не желал вставать. На часах был уже полдень.  В очередной раз он подумал о том, что хотел бы завести кота. Полосатого, большого. Тот бы прибежал сейчас мурлыкать, топтаться лапами по сонному хозяину, тереться усатой мордой. Но, работая каждый день, заводить кота было жалко. Одиноко ему будет в маленькой квартире одному целями днями, да и Нюк плакал и чихал не прекращая, только завидев животное, хотя бы отдаленно напоминающее кошку. Размышления прервал стук в дверь. От неожиданности Лейв вздрогнул. Вставать не хотелось. Он замер, ожидая. Вдруг, кто бы это ни был, он уйдет. Но стук раздался снова. Выругавшись, Лейв поднялся и, надев халат, пошел к двери. За дверью оказался невысокий человек с невнятным лицом и очень глубокими носогубными складками. Глаза у него были маленькие, взгляд без стеснений сразу же устремился за спину Лейва, изучая квартиру. — Вам что угодно? — спросил Лейв, не скрывая недовольства. — Баг Бирл, политработник участка, — невнятно, глотая окончания слов проговорил человек и раскрыл удостоверение перед Лейвом. Он намеревался карточку тут же убрать, но Лейв взялся за её край и не спеша изучил.  — Проходите, — произнес Лейв сдержанно. Стало нервно и неприятно. В груди заскреблось беспокойство, — Разуйтесь только. У меня ковер. Политработник остановился, не дойдя до ковра. Его ботинки оставили на паркете, потерявшем уже блеск от старости, мокрые темные следы. — Я заходить лучше не буду далеко, — буркнул Бирл. — Я к вам собственно по какому делу… — Он, не скрываясь, разглядывал квартиру. Во взгляде чувствовалась неприязненная насмешка. Особенно пристально он вгляделся в книжные полки.  — Запрещенной литературы, надеюсь не держите? — лукаво спросил он. — Я, как цензор, могу совершенно уверенно заявить, что ни запрещенной литературы, ни запрещенных знакомств, ни запрещенных мыслей не имею, — холодно ответил Лейв, глядя на гостя строго. — Что вам угодно? Бирл отбросил игривый тон и стал серьезен. — О ваших соседях что можете сказать? Лейв выгнул бровь и сделал вид, что задумался. — По сути ничего. Супружеская пара. По-моему без детей. Болонка у них есть, как я знаю. Болонка нервная.  — А чем они занимаются в свободное от службы время? О чем говорят? — спросил политработник, достав блокнот. — Откуда я знаю? — изумился Лейв. — Я что, с ними живу, по-вашему? — Что же, — цепко посмотрел на Лейва незваный политработник, — и не интересуетесь даже? — Нет, — Лейв облокотился о каминную полку. — у меня своя жизнь, знаете ли есть. Бирл взглянул на Лейва прищурившись, и какое-то время молчал. — А вы понимаете, что такое равнодушие аморально? Лейв выгнул бровь. — Я всегда полагал, что аморально лезть в чужие дела, — ответил он. — Вы рассуждаете отстало и эгоистично. В равнодушном к жизням друг друга обществе невозможно установить порядок. Вам вот все равно, как живут ваши соседей. И вы этим бесполезны, вы не улучшаете общество. Не вносите свою лепту. У Лейва дыхание перехватило от такого наглого, беспардонного обоснования хамского вторжения в личное.  Бирл выдержал паузу, видимо ожидая ответа, и добавил: — Только общество, в котором каждому небезразлична жизнь соседа, способно искоренить язвы на своем теле! Лейву стало тошно. — У вас все? — спросил он. — Все, — жестко ответил политработник. — Но учтите, ваша безответственность и нежелание участвовать в коллективном улучшении общества вокруг вас меня насторожила. — Обязательно учту, — ответил Лейв и направился к двери, демонстративно выражая желание закрыть ее за незваным типом. Взглянув на Лейва скептично и самоуверенно, Баг Бирл вышел. Лейв с трудом сдержался и дверью не хлопнул. А очень хотелось. Но он понимал, что и так наговорил лишнего. Внезапно захотелось выпить чего-нибудь крепкого. У Лейва не было привычки напиваться, и это желание показалось ему внезапным, но от этого не менее навязчивым. В буфете была припасена бутылка портвейна, но портвейну не хотелось, хотелось джину. Лейв рассудил, что оно к лучшему.  Визит политработника оставил неприятное тревожное ощущение. Вот так вот и закончится все, на что еще остается надежда. Все, что не может существовать в мире, где каждому интересно, что сосед ест на завтрак и где каждый считает, а не многовато ли это стоит для скромной зарплаты соседа. И самое жуткое — где каждый с радостью сообщает куда надо, если сосед вдруг совершит что-то подозрительное, даже если это что-то очень, очень личное и никого никак не касающееся.  Лейв одевался, размышляя обо всем этом. Стоило отвлечься. И на столе лежал начатый рассказ, который нужно было написать сегодня, пока выходной. Лейв положил тетрадь и ручку в портфель, выбрал на вешалке тот зонт, что ещё не был порван, надел на туфли калоши и пошел завтракать в кафе. В “Вишню” Лейв уже не в первый раз приходил завтракать и писать. Сотрудники кафе его знали и помнили. Скучающая официантка Мьёли поздоровалась, Лейв поприветствовал ее в ответ. Дождь хлестал, то стихая, то снова усиливаясь.  Скинув у вешалки калоши и повесив зонтик, Лейв оглядел пустой зал и выбрал место у окна. За заливаемым водой стеклом периодически, разбрызгивая лужи, проезжали машины. Блинов, которые Лейв попросил принести, не оказалось. Затем не оказалось и омлета. В итоге Лейв просто спросил у Мьёли: — А что есть? Честно глядя на Лейва прозрачными серыми глазами, та ответила: — Все остальное меню есть. Лейв снова пробежался глазами по меню. — Тогда пирог. Мьёли подумала и сказала, как ни в чем не бывало: — А пирога нет. Он закончился.  Лейв рассмеялся. — Кофе есть? — Да, — Мьёли записала кофе в свой блокнот. — А что из еды посоветуете? — Гренки возьмите. Они вкусные, — сказала девушка. — А они точно есть? — серьезно спросил Лейв. — Конечно, — удивилась официантка и даже, похоже, возмутилась. — Тогда несите, — вздохнул Лейв. Есть уже действительно хотелось. Было уютно. Ливень за окном вызывал приятное ощущение защищенности. Там холодно, мокро, небо порвалось и льется на землю, а тут лампа настольная, радио тихо бормочет, вкусно пахнет с кухни. — Извините! — позвала Мьёли из-за стойки, — сливок нет. Молоко в кофе хотите? — Что угодно, — ответил Лейв, рассмеявшись, — только уже приносите! С гренками, голодный, он расправился быстро. Они и правда оказались вкусными. Когда Мьёли унесла посуду, Лейв заказал еще кофе и принялся, наконец, за рассказ. Начал он с того, что вычеркнул все вчерашнее. На этот раз все началось с того, как директор отчитывал девочку за то, что у нее, с ее разрешения списывал на контрольной весь класс. Девочка молчала, ковыряя туфлей паркет и размышляла о том, что случись классу переписывать контрольную самостоятельно, ее соседу по парте придется тяжко, не принеси он после этого домой хотя бы четверку.  Получилось легко, незамысловатый сюжет захватил. Допив чашку кофе, на пятой уже странице Лейв остановился, перечитал и понял, что сцену с черствым преподавателем, не позволяющим мальчику исправить оценку придется переделать. Для крупного, приличного журнала такой негативный образ учителя никуда не годился. На этом Лейв запнулся и долго мучил ситуацию и так и эдак, и в итоге переписал половину, заменив этого преподавателя на родителя одного из детей, а преподавателя наоборот сделав строгим, но понимающим и человечным. Спасало то, что рассказ по сути был не о преподавателях и не об учебе, а о детской дружбе. Походу рассказа нужно было заклеймить всячески аморальность и разврат. По мере своих способностей человека далекого от современного понимания морали, Лейв заклеймил, вложив особо грубые аморальные высказывания в уста особо неприятных и негативных персонажей. У плохих поступков в рассказе должны были быть плохие последствия. У хороших — хорошие. Лейв даже позавидовать успел этим детям, живущим в таком логичном и последовательном мире.  На финальном уже эпизоде Лейв застрял окончательно. Не шло. Переписав несколько раз один абзац, он закрыл тетрадь. Нужен был перерыв. Дождь так и не прекратился, но заметно стих. На улице появились прохожие под зонтами. Небо посветлело. Лейв задумался, чем приличные люди занимаются по воскресеньям? Можно было сходить погулять в парк или даже побегать и позаниматься на турниках. Можно было бы сходить на концерт, если бы были подходящие концерты. Можно сходить в кино, благо и фильм рекомендовали, который сейчас везде идет. До первого вечернего сеанса оставалось полчаса.  Фантазия внезапно нарисовала красочный образ девушки, почему-то ярко рыжей, плачущей под дождем на ступенях кинотеатра. Образ показался сильным. Лейв подумал, что нужно будет куда-нибудь его вставить. Почему она плакала, он не придумал. Ему показалось, что причина должна быть не банальной. Лейв расплатился и вышел на улицу. От вчерашней летней жары не осталось и следа, льющий с ночи дождь принес с собой прохладу.  Бодрым шагом Лейв направился в сторону ближайшего кинотеатра. Зонтик он по пути сложил и нес как трость — дождь моросил еле-еле. Улицы оживились, наполнились воскресными, радостными прохожими. К кассам Лейв подбежал за пять минут до начала сеанса. С сомнением он поинтересовался у кассирши, есть ли еще билеты. Та ответила, что повезло, билеты остались и только благодаря дождю. Обычно разбирают все еще за полчаса. С билетом в восьмой ряд Лейв отошел от касс и по ступенькам направился ко входу в кинотеатр и остановился не дойдя. У входа, стоя на верхней ступеньке, плакала рыжеволосая молодая женщина. У дверей происходило какое-то движение, кого-то, накрытого плащом, понесли по ступеням вниз на носилках. Женщина плакала, Лейв смотрел и не мог понять, что происходит. Он же только что придумал эту женщину. Или предугадал, или ему кажется, что он ее придумал. Быть может вот оно — начало конца разума… сердце ёкнуло. Женщина, спеша за носилками, прошла мимо Лейва. Он проводил ее взглядом, и страх и скованность начали его отпускать. Волосы у нее были не рыжими, а рыжевато каштановыми. И была она вовсе не молодой и не так он себе представлял ее в кафе, да и не ее вовсе. Фантазия разыгралась? Скорее всего. Просто совпадение и фантазия. Лейв посмотрел, прищурившись на здание кинотеатра, на большие красочные афиши и идти в кино ему расхотелось. Он положил билет на каменный парапет и пошел, неспешно, домой. В квартиру Лейв вошел, нагруженный хлебом, ветчиной, зеленью и звякая бутылками кефира и джина в плотном бумажном пакете. Усталость и нервы нужно было лечить. Вкусной едой, хорошей музыкой и джином. Это универсальное средство ни разу еще Лейва не подводило. Он раскрыл в гостиной окно, завел граммофон и включил свет по всей квартире. Под музыку он приготовил и подогрел в духовке бутерброды, налил себе джину и сел писать.  Собственные Лейва правила однозначно гласили — еда и алкоголь отдельно, работа над текстами отдельно. Но сейчас Лейв не хотел правил и он чувствовал себя как в двенадцать лет, когда оставшись один дома, он нашел тонкие мамины папиросы и пробовал курить, высунувшись, как она, в окно.   Утро оказалось жестоким. Лейв лежал, уткнувшись лицом в подушку, слушая звон будильника как сквозь вату. Голова болела. Было невозможно стыдно перед самим собой за то, что вообще купил вчера этот треклятый джин.  За окном было пасмурно.  Лейв сел на кровати и замер, прислушиваясь к ощущениям тела. “Наверное это и есть то самое похмелье, вестник старости”, подумал он и усмехнулся, отчего в затылке кольнуло острой болью.  Стараясь не совершать резких движений, он дошел до ванной комнаты. После душа стало лучше. У раковины Лейв умылся, побрился и, посвежевший, пахнущий одеколоном, движимый желанием выпить кофе, вышел на кухню. А кофе не было. Кофе кончился. Джин он не забыл вчера купить, а кофе забыл.  На лестничной клетке громко чем-то гремели и ругались. Прислушиваясь, Лейв оделся. Раз кофе не было, он решил позавтракать по дороге, в том самом кафе, которое в субботу показал ему Вефус.  Тетрадь с дописанным рассказом лежала на столе, рядом с опустошенной наполовину бутылкой.  Лейв положил тетрадь в портфель, проверил газ, выключил свет и вышел. Из квартиры соседей грузчики в синих брезентовых фартуках выносили мебель. На лестничной клетке стояло пианино с отбитым углом. При виде свежего, глубокого до древесины скола на блестящей поверхности инструмента, Лейв вздрогнул.  Вдоль стены, стараясь не попадаться на пути у грузчиков, он спустился вниз. У телефона стоял консьерж, шевеля задумчиво усами и строго за происходящим наблюдал. Вид у него все еще был нездоровый. Лейв остановился рядом с ним. — Доброе утро, — поздоровался он.  Консьерж кивнул. — И вам доброе. Видите что делается? С ума рехнуться можно. — А что происходит? — поинтересовался Лейв. — А кто же его знает? Выселяют. Квартиру отобрали. То ли конфискация, то ли квартира и так государственная... А ведь лет двадцать тут прожили, милейшие люди... Лейв криво усмехнулся, хмурясь. Консьерж закашлялся в кулак. — Может купить вам в аптеке лекарств, когда с работы буду возвращаться? — спросил Лейв. — Вы похоже серьезно заболели. — Да обойдется, — ответил консьерж, — спасибо. У меня есть разные там капли, дочка посоветовала. Спасибо. Лейв кивнул и снова посмотрел на лестницу. Бедное пианино несли вниз как обычный шкаф, перевернув на бок, без ремней. Лейва снова передернуло и он вышел на улицу. Пианино, инструмент нежно любимый, в его жизни невольно стало маркером того, что сложно описать словами полноценно. Чего-то необъяснимо ужасного, ощутимого на кончиках пальцев. Случилось это на первом курсе института. Лейв делил просторную комнату в общежитии с историком, молодым, энергичным юношей, каждое утро любовно расчесывавшим свои маленькие усики перед зеркалом по десять минут. Он любил рассуждать о важности нюансов в ходе истории, об избранности мыслителей, и выражал немало снобизма в адрес так называемого “простого человека”.  Но к середине курса с жизнерадостным соседом историком произошло что-то странное. Он стал задумчив, перестал учиться, провалил сессию. И, припертый к стенке, признался, что у него есть теперь девушка и она от него беременна, что волей неволей влечет за собой свадьбу, так как избранница из “простой, традиционной семьи”.  “А как же избранность мыслителей, как же снобизм к “простому человеку?” — очень хотелось тогда у него спросить, но это было бы жестоко в сложившихся и так трагично обстоятельствах.  Сосед готовился работать и пытался сдать сессию, чтобы не вылететь из института вообще ни с чем. Дама его сердца, видимо напуганная тем, что жених может сбежать, приехала к нему в столицу, поселилась у каких-то дальних родственников и ежедневно приезжала в кампус ждать жениха у входа на кафедру, отвлекая от и без того не дающейся учебы.  И вот однажды, вернувшись в кампус после проведенных за городом выходных, в дверях комнаты Лейв встретил смущённого соседа, который извинился и предупредил, что у него гостья и она скоро уходит. Лейв так понял — гостья повела в общежитии ночь. Войдя в комнату Лейв увидел наконец эту красивую девицу, о которой был наслышан, но к ней он приглядываться не стал. Много больше о ней, да и о печальном будущем соседа-историка он понял, увидев банку с огурцами, стоящую на пианино. Эта история про соседа, девицу и ужасную банку стала позже в их компании источником крылатой фразы: “Огурцы на пианино”. Смысл ее можно было прочувствовать и ощутить, понимая ее происхождение, но не описать словами. Несмотря на головную боль, благодаря отсутствию дома кофе, собрался и вышел сегодня Лейв рано. В небольшом и действительно приятном кафе над кассой висели часы с кукушкой и судя по ним у Лейва было еще полчаса на завтрак. Похоже у работающих окрест граждан завтракать здесь было популярно — большая часть столиков оказалась занята, но высокие, для завтрака стоя, столы у окна были свободны. Официанта ждать не пришлось — за кофе и чем-нибудь из готовой выпечки, как Лейв понял, можно было самому подойти к стойке, что он и сделал. Устроившись у окна с кофе и ватрушкой, Лейв открыл тетрадь, чтобы оценить свежим взглядом написанное вчера. Настроен он был критически, но к своему огромному удивлению рассказ он прочел с удовольствием, сделав лишь пару незначительных правок. И персонажи, и концовка, все показалось к месту. Настроение поднялось и, невольно сдерживая довольную улыбку, Лейв, не задерживаясь более в людном кафе, допил кофе и пошел на работу пешком.    За своими столами были только Сибба и Уна. Остальные еще не пришли. Лейв поздоровался. — Доброе, доброе, — ответила Сибба. Перед ней на столе стоял горшок с фиалкой осознанно и давно не желающей жить. Сибба же не сдавалась и твердо намеревалась лечить до последнего. Сейчас она обрезала отмершие части цветка, напевая что-то себе под нос. Уна сидела, уткнувшись в журнал.  — Здравствуйте, Лейв, — поприветствовала она Лейва тихим, как и всегда, кажущимся несчастным голосом. С портфелем, в шляпе, заглянул начальник. Окинул цепким взглядом кабинет и потеплел взглядом. — Доброе утро, коллеги. Кабинет ответил разноголосым приветствием. — Вы, Сибба, на столе бы цветами не занимались. На нас жалуются потом, что бумаги мы сдаем мятые, в отпечатках от кружек. А тут еще в земле будут. — На землю жаловались? — спросила Сибба. Борх не нашел, что ответить. — Так и не беспокойтесь за землю, — подытожила Сибба. Через приоткрытую дверь раздался звонкий стук каблуков и мягкий голос Хальдис, что-то промурлыкавшей. Борх, стоя в дверях, оглянулся в коридор и поприветствовал девушку. — Какие ноги! — сообщил он отделу, когда Хальдис прошла мимо и стук каблуков стих. Лейв с удивлением на Борха посмотрел, но тот не заметил. — Вот это я понимаю. Спортивные, красивые, ровные ноги. Чтобы такие были, нужно бегать, заниматься. А если у женщины ноги красивые, то в общем и лицо-то не важно уже! Лейв стоял с чашкой чая и смотрел на Борха, недоуменно приподняв бровь. Но к Борху никакие невербальные сигналы не пробивались. Сибба, напевая под нос, расправляла вялые листики фиалки, Уна уткнулась в журнал, ей было неловко. — Вам не кажется, что эта тема на работе неуместна? — спросил Лейв негромко. — Нет, — ответил Борх. — Дамам полезно это послушать, особенно молодым, — он покосился на Уну, — кто же им еще скажет? Ноги в женщине важны! А еще важно их показать правильно! А то наденут эти модные юбки такие, что коленки все видно и думают что красиво! Нет, в женщине должна быть загадка! Вот прямые юбки, которые облегают так, это… Все подчеркивают и красиво. Но тут важно, чтобы ноги, все же… Лейв смотрел на Борха сжав зубы, и стыдно признаться, не знал, как его заткнуть. Не мог быстро придумать что, что сделать? Обругать? Вытолкать из кабинета? Ясное дело, что после такого поступка идиотом и хамом окажется он сам, и наверное даже уволят, но и фиг с ним. Главный вопрос — а имеет ли смысл? Борх, не теряя радостного расположения духа, снова выглянул в коридор. — А на вашем, Лейв, месте, девушку с такими ногами я бы срочно на свидание бежал приглашать! — посоветовал начальник сердечно и вышел наконец. — А хороший мужик, — произнесла Сибба спокойно, любуясь похорошевшим кустиком, — должен молчать. Чем дольше, тем лучше. И тогда даже неважно, насколько он дебил на самом деле, можно себе представить, что умный. Уна улыбнулась, глядя в журнал. Лейв, тоже улыбаясь, пошел со своим чаем за рабочий стол. Он натянул нарукавники и положил перед собой новые распечатки. Постепенно пришли остальные коллеги и день начался было как обычно, но прибежал Борх, покрасневший и взмокший, трясущийся от негодования. Отличился журнал “Велоспорт”. Утром пропустили в печать слово “мудацкий”. Редакцию завалили письмами, корреспондента уволили, и вот очередь крайних дошла и до бюро.  “Велоспорт” вычитывала отсутствующая сейчас по причине отпуска Марги и сорвать злость начальнику оказалось не на ком. Сжимая и разжимая кулаки, он пригрозил с Марги серьезно поговорить, когда та вернется. Но отделу все равно нагадил — засадил перепроверять за невнимательной коллегой все, что еще не успело выйти в печать. А это были все ежемесячники, которые она вела. И свою, текущую работу никто, разумеется, не отменял. — Ну что за козел… — проворчала Уна, глядя на коробки, принесенные Лейвом из архива. Дагни понимающе и согласно хмыкнула. — Давайте тогда из текучки отложим пока то, что не завтра в печать. И пройдемся так, бегло, но все же не только вида ради. Марги и правда невнимательная в последнее время какая-то была. — Так замуж она выходит, — сообщила Ирма. Сибба с интересом взглянула на коллегу. — Это откуда такие сведения? Ирма улыбнулась загадочно. — Я ее в магазине свадебном видела. На проспекте который, большой. Дагни фыркнула.  — Ну и что? Я тоже туда заходила, невзирая на свои лета. И ничего пока что, замуж не взяли. Уна хихикнула, не отрываясь от работы. — Так она не одна была! — воскликнула Ирма. — С пожилыми мужчиной и женщиной. Уверена что с родителями. А это уже, понимаешь, другое дело. — Да... — Сибба задумалась, вытащила из ящика стопку папок и взвесила на раскрытой ладони, глядя на нее неприязненно. — Если с родителями, это уже дело. Ближе к обеденному перерыву стало понятно, что сегодня придется задержаться. Лейв планировал съездить после работы в редакцию к Радольву, отвезти рассказ. А потом он хотел, и ждал этого с нетерпением, податься с Нюком и Магни к Гедду и балагурить там и развлекаться, отдыхая разумом от этой сюрреалистичной рутины как можно дольше. Задумчиво Лейв перебрал папки Марги. Отложил “Модным о моде”, “Кулинария как наука” и “Светский обозреватель”, в которых на его памяти попадались спорные места, а остальные журналы переложил в папку к уже вычитанным. “Молния дважды в одно место не бьет”, — подумал он легкомысленно. Взглянув на уменьшившуюся вдвое стопку Лейв довольно улыбнулся и взглянул на коллег. Все были заняты. Никому не было дела до того, кто как халтурит. Настал обещанный перерыв. Переговариваясь, коллеги начали собираться. Работа работой, как бы много ее ни было, а пропускать перерыв никто не собирался. Лейв полагал, что возможность поговорить за едой, вдали от кабинета, для коллег что-то вроде отдыха, возможность выкинуть из головы всю эту прочитанную только что муру. Лейв им завидовал. Он не нашел для себя способа на работе от работы отключаться. Разве что в редкие дни ближе к концу месяца прессы становилось меньше и появлялось свободное время. Лейв пробовал на работе писать и даже получалось, но сухо, специфично. Странно, но при посторонних, которые могли в любой момент отвлечь, вторгнуться в личное пространство, он не мог писать о чувствах. — С ветчиной бутерброды принести? — спросила Дагни, собравшись. Лейв поднял голову от текста и непонимающе моргнул. — Мы в столовую, — повторила Дагни. — А, секунду, — суетясь, Лейв достал бумажник и отсчитал мелочь. — Два с ветчиной, да. Спасибо. Дагни улыбнулась, глядя на Лейва и ушла. В кабинете стало тихо. Лейв откинулся на спинку стула, потер глаза и понял, что утреннее похмелье не прошло даром. Свежести в голове не было, сосредоточиться на чем-то было сложно. Сделав паузу, он пошел в чайный угол. Чайник давно не грели и он остыл, пришлось зажигать примус. В отделе учебной литературы, как он знал из рассказов коллег, был электрический нагреватель. Грел он воду намного быстрее. Одно время шли разговоры, чтобы на такой скинуться, но Ирма огорошила всех новостью о том, что регулярно раскаляясь, сплав кипятильника начинает выделять в воду какие-то токсические вещества. Поэтому кипятильник не купили. Отворилась дверь и на цыпочках, с милым выражением лица, как у девочки, которая делает что-то запрещенное, в кабинет вошла Хальдис. — Привет, — почти шепотом сказала она. — Я ненадолго. Борх злющий и не пошел обедать. Даже покурить не сбегать. Я тебе принесла печенье. — Она протянула Лейву тонкий бумажный пакетик с печеньками. — Вчера пекла и подумала, что нужно тебя угостить. Она улыбнулась так, что на щеках заиграли ямочки, убрала руки за спину и покачиваясь из стороны в сторону, глядела на Лейва. Лейв, машинально улыбнувшись, взял пакетик.  — Спасибо! — ответил он, соображая что еще можно было бы ответить милой девушке, чтобы не обидеть. Лейв не был слепым или идиотом. Он прекрасно понимал, и уже давно понимал, что Хальдис он нравится и, что скорее всего, она уже примеряет в своей фантазии в какой бы цвет покрасить стены их будущего общего дома, чтобы Лейв смотрелся на их фоне выгодно.  Лейв никогда не выказывал ей знаков внимания. И быть может это и было его главной ошибкой. А теперь он не знал, как можно дать ей понять, что пахнущая цветами, хорошенькая, как кукла, милая и заботливая она ему не интересна. Он сам не заметил, как все стало выглядеть так, будто бы он дал ей повод рассчитывать на что-то, и даже холодность Лейва на этом фоне выглядела как результат усталости или несварения, но никак не равнодушия к девушке. Он не уверен был, какая может последовать реакция, скажи он ей, что ничего не будет. Но знал наверняка, что будет неприятно. Это была ловушка.. Рано или поздно придется сказать правду и оказаться, скорее всего, негодяем. И тянуть, не объясняясь, было нехорошо. Быть может, Хальдис переключилась бы на кого-то другого, скажи он ей, что она ему не интересна. Но не получалось.  — Вкусно пахнет, — похвалил он печенье, скованно улыбаясь. Хальдис радостно похлопала в ладоши и оглянулась на дверь. — Я очень рада. Они еще и вкусные. Попробуй! А я побегу. Еще раз улыбнувшись Лейву, она скрылась за дверью. — Черт… — тихо выругался он. Чайник закипел. С чаем и печеньем Лейв вернулся за стол. Печенье и правда оказалось вкусным, ароматным и аккуратным как в кондитерской, только свежее. Отвлекая Лейва от мыслей, раздался резкий сухой стук. Стучала Магни по оконной раме, стоя за открытым окном и улыбаясь Лейву.  — Труженик, отзовись! — позвала она. — Вдохни запах свободы! Эй, революционный элемент! Улыбаясь радостно, Лейв подошел к окну и лег грудью на оконный проем, наклонившись к подруге. Ее непослушные, не признающий причесок кудри придавали ее облику мятежности. Красный берет, лихо заломленный на бок, усиливал это впечатление. Губы были ярко красными от той самой, знакомой помады. Лейв залюбовался. — Я рад тебя видеть до еле сдерживаемых воплей! Когда вы вернулись? — Вчера вечером. Лейв, я теперь знаю, Нюк уникум! Он родился от заслуженного осла артиллерии и курицы-несушки, а вырос мало того что человеком, так еще и обаятельным. Лейв присвистнул. — Неужели все так плохо? — О нет! — воскликнула Магни. — Насколько все плохо словами я передать не смогу. Выходи оттуда. Пойдем на крыльце постоим. Не хочу орать. Когда Лейв, спеша, вышел на крыльцо, Магни стояла на ступенях, курила папиросу в мундштуке и носком красной, с каблуком, туфли катала упавшую невесть откуда на крыльцо шишку. В черном, простом платье она была элегантнее всех на свете, утопающих в оборках, обтянутых, утянутых, да и каких угодно. — Я понимаю, почему Нюк не живет дома. И почему он вздрагивает во сне — тоже понимаю. Это ужасно, Лейв! Как он смог там выжить? — Он во сне еще и бормочет, — сказал Лейв. — Что-то вроде “нет, только не клерком…” Как это вообще было? — Ну… — Магни затянулась и задумчиво выдохнула несколько колечек, сложив губы буквой “О”. — Мы приехали. Они встретили нас на вокзале. У них свой автомобиль, заметь. Нюка они не видели пять лет. И, если честно, я думаю они по нему соскучились. Он не приезжал, а его папаша, осел вот редкой степени кретинизма, упрямый как вышесказанное, не звал обратно. Хотя рад был видеть Нюка, я заметила. Так вот… — Магни задумчиво покусала губу. — Соскучившиеся родители встретили сына с официальной невестой на вокзале. Я вся такая классическая девушка, консерватория за спиной, мечта о муже в глазах и литавры по бокам. И флейты так откуда-то из глубин, видимо, души: “та та та та, ти ти ти ти”...  Лейв рассмеялся, Магни тоже. — Они обнялись. Он нас представил. Мы с его мамой тоже обнялись. Все мы сели в машину и поехали в их обиталище, прости, иначе не могу назвать. И первый вопрос который они задали Нюку был знаешь какой? — М... Как доехали? — О если бы! “Так сколько ты зарабатываешь?” Вот что они спросили у ребенка, который пять лет дома не был. И это определило всю поездку. Я там не могла есть. Подношу я бисквит ко рту, а мне его мамаша: “Это бисквит из “Сладкого мира”, пять тридцать за дюжину”. Салфетку разворачиваю — “Это из “Батистового принца”, восемнадцать двадцать пять за пару”.  Лейв изумленно, округлив глаза, покачал головой. — Не преувеличиваешь? — Преуменьшаю. Знаешь, а я теперь поняла. Когда Нюк на втором курсе получил первые действительно большие деньги за то, что за кого-то диплом написал, он в один вечер, в один, просадил их в ресторане. Со всей группой. Это у него был принцип — выкинуть их все.  Лейв смеялся. — Я помню. Мы там и познакомились. — Ага, — улыбнулась Магни лукаво. — Я тебе весь вечер подливала, чтобы коварно затащить тебя в постель. Лейв улыбнулся, глядя на Магни тепло. В глазах зажглось что-то горячее, интимное.  Момент был нарушен открывшейся дверью. Вышла Хальдис. В ее лице возникло что-то, напомнившее Лейву то, как показывают в кино отважных военных, принимающих стратегическое решение. Уверенно она подошла к Лейву и взяла его под руку. Лейв поднял брови удивленно, от внезапности. — Познакомишь нас? — спросила Хальдис медово. Магни застыла, не донеся мундштук до губ, а затем звонко, легко рассмеялась. — Ох, Лейв, держись. Вечером когда будешь? — Попозже. Не ждите. Я подойду уже туда. — Хорошо, — улыбаясь широко и посмеиваясь, Магни широким шагом направилась в сторону сквера. Хальдис стояла, поджав невольно губы, крепко вцепившись пальцами в предплечье Лейва. Лейв аккуратно и мягко снял ее руку со своей и посмотрел на девушку вопросительно. Хальдис покраснела, ее васильково-голубые глаза забегали, лицо стало по детски упрямым. Лейв молча смотрел. Девушка резко развернулась, взмахнув пышной юбкой и ушла быстрым шагом в здание, хлопнув за собой дверью.   Вышел Лейв с работы вовремя. На него смотрели укоризненно, но ничего не сказали. Хальдис больше не появлялась и Лейв не хотел думать об этом сегодня. Солнце выглядывало из-за туч. Ветер шумел деревьями. В погоде чувствовалось что-то тревожное, волнующее. Домой Лейв поехал на трамвае — не хотел тратить время. Он не знал толком до какого времени работает редакция. Догадывался, что допоздна, но опасался не успеть застать Радольва. Консьерж спал в кресле в своей каморке. Будить его Лейв не стал, прошел тихо мимо и побежал по ступенькам вверх. На лестничной клетке, напротив квартиры Лейва, у парапета стояла высокая, худенькая девушка. Как Лейв на вид ее охарактеризовал — школьница. Вид она имела мрачный. Стояла, хмурясь. Лейва коснулась только взглядом и снова погрузилась в свои мысли. Лейв остановился у своей двери, помедлив. — Вам чем-нибудь помочь? — спросил он. Девушка сурово покачала головой и отошла подальше. Лейв удивленно на девушку взглянул и не став более навязываться зашел в квартиру. Он, выйдя с работы, все не мог решить как лучше: сначала заехать домой переодеться, потом в редакцию, а потом к Гедду, или сначала в редакцию, потом домой, а потом к Гедду. А решил его дилемму вовремя подъехавший трамвай. Умывшись, освежившись, обновив пробор и переодевшись так, чтобы жилет стройнил, а рубашка освежала, Лейв глянул на себя в зеркало и, остался доволен.  Тетрадь с рукописью и вложенным в нее письмом Радольва он понес в руке. Тащить с собой портфель не хотелось.  Школьница все еще стояла на площадке. Предупреждая вопросы Лейва, она взглянула на него мрачно и неприветливо, и он поспешил пройти мимо.   Редакция журнала “Новая жизнь” располагалась в конце проспекта, вдоль которого Лейв ездил на трамвае от дома на работу и обратно. Как мог представив себе карту, Лейв даже сообразил, что от редакции можно будет довольно быстро дойти вечером до дома Гедда. Трамвай снова был переполнен и Лейв по своему обыкновению ехал на подножке. У остановки “Мединститут” ему помахала, смеясь, группа студенток, идущих вдоль путей. Лейв помахал им в ответ зажатой в руке тетрадью.  На небо то набегали тучки, то снова их разгонял ветер. Лейв любил ветреную погоду, что-то она в нем пробуждала, какое-то неописуемое беспокойство, остроту ощущений. Здание редакции оказалось бетонно-стеклянным, формой напоминающим коробку для обуви. Этот образчик “новой архитектуры” прошлого разлива был окружен старыми домами с кариатидами и округлыми балконами, что только подчеркивало его нелепость.  Как ни странно это признавать, современная, новая волна архитектурных решений в столице Лейву нравилась. Да и размах был немалый. Достраивали на окружном проспекте триумфальную арку, символизирующую величие нации, строили в центре “генеральские” дома, мозаика, стекло, узоры, зеленый и фиолетовые цвета, решетки с листьями и змеями. Мостили улицы, строили фонтаны. Много среди всего это было и безвкусицы, но и потрясающее, радующее глаз тоже встречалось. На широких ступенях перед входом Лейв остановился, глядя на таблички с отделами. Отдел литературного творчества оказался на третьем этаже. — Ничего не происходит, — услышал он невольно разговор двух женщин, курящих рядом с ним. — На выставку кошек съездила. Два статьи написала по ней, вторую не взяли. Премьер не анонсировали. Если в этом месяце какой-нибудь поезд с рельсов не сойдет, мне нечем будет платить за квартиру… Подавив смешок, Лейв отошел от курящих и направился к вертящейся деревянной двери. Внутри было шумно. Никто у Лейва не спросил кто он и зачем. Никому не было до него дела. Недалеко от входа, прямо в огромном холле сидел ряд машинисток, печатающих что-то бойко за заваленными листами столами. Рядом с ними ошивались корреспонденты. Мимо Лейва прошли трое, нагруженными кофрами и фотоаппаратами. Лейв увидел бетонную широкую лестницу со стеклянными перилами и предположил что ему туда.  — Вы это в печать хотите сдавать? — звонко кричал кто-то сверху. — Это заголовок? Вы серьезно? “Серебряный толчок”? Про какой такой теннис? На лестницу вместе с Лейвом вырулили двое с чашками, один молодой, второй бородатый и в очках. — Главред орет на спортсменов, — сказал бородатый. — Они как дети малые. В прошлый раз они статью про борцов назвали “золотой дождь”, а цензор развернул. Никто не понял, почему, пошли разбираться… На втором этаже парочка свернула с лестницы. С третьего этажа кто-то закричал в лестничный проем: — В здании Госмета сгорело два кабинета! Снизу откликнулись: — Это все или еще горят? Нам надо точно! И одновременно: — Это новость или стихи? На третьем этаже было много маленьких кабинетов, расходящихся в стороны от широкого коридора. Двери хлопали постоянно. За одной из них кто-то надрывно, драматично орал: — Кто-нибудь уже скажет корректорам не брать не отредактированные материалы? — и дальше еще что-то, но уже невнятно. Седоволосая солидная дама в очках и с пучком, проходя мимо, произнесла низким, театральным голосом: — А нехрен потом ошибки лепить при редактировании, господин редактор. — Лейв! Дружище! Ты ли это? — раздался звонкий голос Радольва.  Лейв обернулся. Радольв стоял в дверях одного из кабинетов. Без пиджака, без жилета, с закатанными рукавами и с трехдневной щетиной. — Давай сюда! Тут потише. Улыбаясь широко, Лейв подошел. Они пожали друг другу руки. Впустив Лейва в свой кабинет, Радольв прикрыл дверь, сел за стол и взъерошил свои рыжие волосы руками, глядя озорно на гостя. — Не изменился совсем! Вечный ты студент. — Да и ты все такой же, — ответил Лейв и с любопытством огляделся. Маленький кабинет был в прямом смысле завален бумагой, исписанной и рукописными и печатными текстами, исчерченной карандашом и ручками. Выдавая робкие попытки что-то организовать, под грудой беспорядочно валяющихся листов на столе виднелась стопка пухлых папок. — Тут дурдом, ты уж извини. Садись на стол, если хочешь, я стул тебе не разгребу. Номер сдавать скоро. Ты, я понял, письмо получил. Напишешь нам рассказ? — Да я уже, — Лейв протянул Радольву тетрадь. — Только извини, не перепечатал. — Да ничего ничего, — махнул рукой Радольв, выхватил тетрадь и открыв, цепко пробежал взглядом по тексту. — Перепеча… тают… Читал он наискосок, пробегая по страницам взглядом. На рассказ у него ушло не более пяти минут. Лейв все же присел на край стола, продолжая разглядывать бумажные завалы. — То, что надо! — воскликнул Радольв громко, — отлично, друг! Отлично! Блин, ну это наконец и печатать не стыдно! Надо теперь главреда напоить, чтобы не параноил и не придрался ни к чему, а главное с литредшей не советовался. Но это я беру на себя! Радольв поднялся и Лейва от души обнял.  — Станешь классиком. Вот я тебе гарантирую. — Это все равно после смерти с людьми обычно случается, так что этого нам не проверить. — Слушай! Я пробью рубрику для школьных рассказов, хочешь? Возьмешься? Но так, чтобы гарантировано. Каждую неделю по рассказу. Осилишь? Лейв хмыкнул и задумался. — Знаешь, я не уверен что каждую неделю без сбоев смогу. Каждый второй выпуск бы точно мог. А про раз в неделю мне надо подумать. — Ну думай. Я серьезно. А я пока проведу все это официально, чин по чину. Денег тебе дадут через две недели. Посчитаю тебе знаки до правки, — он подмигнул. — После правки приедешь смотреть? Лейв поморщился и отмахнулся. — Вставлять отсебятину не будешь? — Ни в коем случае! — Тогда правь как хочешь. Мне в это вникать — головная боль. Оригинал я тебе вот отдаю, копии у меня нет. К тому времени как это выйдет, я уже забуду этот текст и никаких правок в нем не найду даже. Дверь распахнулась. На пороге встал круглый, запыхавшийся и взмокший мужчина: — Этот козел говорит что пока мы извинение не опубликуем, он нам и строчки не напишет! К главреду с этим соваться опасно для жизни! — Как не напишет?! Почему не напишет? — испуганно воскликнул Радольв. — Ты звонил? Ездил? Лейв, похлопав Радольва по предплечью, пальцами показал, мол я ухожу, ножками-ножками.  — Да, давай. Извини что так, на бегу. Приходи как-нибудь к десяти вечера, пойдем посидим где-нибудь. Лейв кивнул, пожал Радольву руку и вышел. — Кто цензору черновые материалы отправил? — орал кто-то этажом выше. — Там в заголовке слово “сука” было, совсем глаза у вас повытекали? Усмехаясь, Лейв сбежал по лестнице и поспешил к выходу. От всего этого гвалта начинала кружиться голова.   На лестнице снова курили. Консьерж равнодушно читал у себя газету. Войдя в парадную, Лейв услышал смех Магни наверху и голос Нюка, о чём-то увлеченно рассуждающего. В груди потеплело, появились силы. Лейв взбежал по ступенькам. У парапета кроме Магни и Нюка никого не было. Раскинув руки Лейв обнял обоих. — Соскучился по вам, черти!  — Иди сюда, красавчик! — воскликнул Нюк, ладонью притянул к себе Лейва за голову, сминая гладкую прическу, и поцеловал в висок. Магни чмокнула, обхватив руками, в подбородок, оставив непременный, как подпись, след от губной помады. Смеясь, Лейв поцеловал Магни в макушку и оглянулся быстро, как вор. Никого на гулкой площадке не было. Тогда, пока никто не видит, Лейв и Нюка поцеловал, в губы. — Как с вами хорошо! Сегодня ко мне вечером? Черт с ней с работой, я готов вообще не спать! Нюк обнял Лейва за плечо, довольный, похожий на лоснящегося черного кота. Магни прижалась, обхватила с другой стороны за пояс и взяла с края пепельницы оставленным там мундштук с тлеющей в нем папиросой. — Я до утра не смогу. Теперь я продался. Так что я сбегу ночью, — повинился Нюк. — О да! — воскликнула Магни, затянулась папиросой и выдохнула причудливый клуб дыма, — Он взялся за старое! — За которое из? — выгнув бровь, поинтересовался Лейв. — Пишу кандидатскую для олуха одного, — беспечно и весело признался Нюк. — Причем все чисто и почти законно, как в столе у главного прокурора. Мне это дело сосватал мой руководитель, как опытному зайцу, а тому ректор намекнул. Из минобра какая-то бактерия, хочет к прекрасному приобщаться. Попросили уважаемые люди не препятствовать простому, незамутненному ничем уму в стремлении к вершинам, а протянуть, “такскать”, соломинку помощи. Ну вот мне соломинку надо дописать и отдать в десять. Часов на пять работы. Но до этого, я многократно готов на любые подвиги! Лейв почувствовал руку Нюка на своей ягодице и тут же, как по закону подлости дверь на лестницу отворилась. Нюк тут же снова положил руку Лейву на плечо. Дружеские объятия, дружеское общение. На лестницу вышел бледный, худой и мрачный как обычно Вьёрн. С ним его “муза”, так в компании называли его друга Боки, “веселого и простого патологоанатома”, как он сам себя называл. И правда, человеком он был веселым, необычным и в общении интересным. С Вьёрном говорить серьезно было сложно. Он был заранее настроен против всех и на язык был неоправданно зол. Его колкости за ним записывали, когда он был в ударе. Исключение он делал только для девушек, чем Магни и воспользовалась: —  Вьёрн, а мы вот только что обсуждали твоё творчество. Скажи, почему ты не пишешь о любви?  Вьёрн окинул презрительным взглядом Нюка и Лейва — те с подозрительно серьезными лицами стояли рядом, как братья-болванчики.  — Я к этому равнодушен, — ответил он Магни, прикрыв веки. — Что же, ты не любишь женщин? — удивленно спросила Магни. — Не любит, — отрицательно покачал головой встрявший в беседу Боки. Все поглядели на  Вьёрна. — Не люблю, — подтвердил он. Нюк не смолчал и заботливо заметил: — Дорогой, ввиду недавних нововведений в уголовный кодекс, я бы не заявлял об этом так открыто…  Вьёрн смерил Нюка холодным взглядом, а добродушный Боки тут же сказал: — Так мужчин он тоже не любит!.. Да ведь? — Боки вопросительно посмотрел на  Вьёрна. — Не люблю, — подтвердил он. — Но как же так?! — изумленно воскликнула Магни. — А как же страсть, безудержные порывы слабой плоти?  Вьёрн хмыкнул и снисходительно ответил: — Одна ночь любви — это на одну прочитанную книгу меньше, как сказал унылый классик. Магни застыла с открытым ртом, ее глаза округлились. — Оу! Ну мы тогда протрахали уже библиотеку! Лейв не выдержал и расхохотался, рассмеялся и Боки.  Вьёрн сделал кислое лицо. — Я тебя обожаю! — воскликнул Нюк и поднял Магни, зарывшись лицом в ее волосы. Магни хохотала. Лейв смотрел на них и не верил в который раз, что они оба принадлежат ему, что он сам принадлежит им обоим. Вышла на лестницу Ранка. Услужливый Боки тут же поднес ей огонек. — Колонне средних классов школы, тройное ура! — воскликнул Нюк, вызвав гневный взгляд Ранки. — Что пишут с фронтов? — спросил Боки заговорчески. Ранка отмахнулась и понизив голос, произнесла: — Гедд сегодня сам не свой. — Кстати да, — сообщил пришедшим Боки, — Гедд напился до неприличия. Это удивило. Пьяного “до неприличия” Гедда можно было увидеть довольно редко. Он и трезвым бывал регулярно неприличен, ему и окружающим обычно этого хватало. — Это все Жешечка! — сообщила Ранка. Вьёрн хмыкнул и отошел в сторону, демонстрируя свою непричастность к слухам. — Какая такая Жешечка? — поинтересовался Нюк. Лейв присоединился к вопросу заинтересованным взглядом. — Девочка такая, мягенькая, кругленькая, хорошенькая. Журналистка. Бывала здесь зимой часто и в прошлый раз была, — пояснила Магни.  Лейв ее вспомнил. Ее представляли ему под каким-то другим, менее запоминающимся именем. Она остроумно рассуждала, сидя на подоконнике, об иммигрантах. С ней спорили о том, этично ли уезжать. — А что Жешечка? — спросила Магни. Ранка вздохнула, закатив взгляд, затянулась и продолжила: — Ее арестовали. За экстремизм! В воскресенье. Сегодня кто-то Гедду рассказал. Гедд переживает, он ее любит! — Любит? — переспросил Боки. — Платонически, — раздраженно ответила Ранка, взглянув укоризненно на Боки. — Как сестру.  Боки примирительно выставил вперед ладони. — Я только спросил. Не возражаю. Пусть как сестру. Лейв невесело переглянулся с Нюком и Магни. — Краски сгущаются неживописно как-то, — произнес Нюк негромко. — Она публиковалась в зарубежных журналах, — сказал Лейв. — Зимой она что-то такое говорила.  — Зимой в чем-то таком ничего рискованного и не было, — вздохнула Магни.  — Идем в квартиру, — предложил Нюк и потянул Лейва за собой.   Гедда видно не было, в остальном все выглядело как обычно. В комнате стихов на скрипке играл кто-то незнакомый, с надрывом и театральным переигрыванием под музыку читала свои стихи та самая поэтесса, с невыносимым для Лейва голосом, то басовитым, то резко-звонким. — Идем. Я думаю надо всех взбодрить, — предложил Лейв, в дверях он взял за руки Магни и Нюка и повел во вторую гостиную. По плану квартиры это, скорее всего, должен был быть просторный кабинет. Но кабинет Гедду не был нужен, зато было нужно четыре гостиных, потому как посетителей у него обычно не бывало, а гостей было в избытке. На диване обнималась парочка.  Лейв подошел к пианино, подвинул ногой табурет и открыл крышку инструмента. — О! Давай что-нибудь прекрасно-похабное! — оживилась Магни и облокотилась о верхнюю деку инструмента. Нюк, потер довольно ладони и встал по другую сторону от Лейва. Лейв для разминки пальцев прошелся по клавиатуре арпеджио. — Ми ми ми ми! — громким тенором мимо ми, да и вообще мимо тональности проревел Нюк. Магни рассмеялась. Лейв кашлянул, промычал нужную ноту, настраиваясь и заиграл вступление известной еще с института песенки, слова к которой менялись чуть ли не каждый месяц. Оригинал слов к этой песни Лейв не знал.  — Если ты невезучий, если ты некрасивый Не умеешь кутить, развлекаться и пить Не иди в инженерный, там не те перспективы Выбирай-ка серьезней, кем в будущем быть. Пропел Лейв сначала хрипло, а потом, уверившись в своем звучании, звучно и громко. Нюк с его потрясающим голосом в распевке не нуждался, и сразу попал и в ноты, и зазвучал как на сцене. Со второй строчки высоким, чистым голосом присоединилась Магни. Взвизгнула радостно девушка, которую целовали в комнате на диване. В дверь заглянули любопытствующие. И припев уже зазвучал на несколько голосов, разрастаясь, нестройно, но весело. — В! Ли! Те! Ра! Турный! Не! Конъ! Юнк! Турный! Самый культурный, наш институт! В! Ли! Те! Ра! Турный! Сверх! Не! Цен! Зурный! Яркий! Бравурный! Здесь тебя ждут! В гостиную, на звуки песни, подпевать и слушать стеклось около десятка гостей, причастных и песню знающих,  — Здесь тебя мы, приятель, беспощадно изменим Соответствовать должен предмету студент Из табачного пепла, ты восстанешь как феникс Аморальный, прекрасный, хмельной элемент Слова все знали разные, часто пели невпопад. Но в припеве все были солидарны и получался он мощно и весело. Лейв начал повторять припев по несколько раз. — В! Ли! Те! Ра! Турном! Не! Конъ! Юнк! Турном! Самом культурном, не подведут! В! Ли! Те! Ра! Турном! Сверх! Не! Цен! Зурном! Ярком, бравурном! Все тебя ждут! Повторили припев раз десять. Куплета Лейв больше не вспомнил ни одного. Потом стало понятно, что надо сворачивать.  Аплодировали. Лейву вручили бокал шампанского. Подняв взгляд на благодетеля, Лейв увидел Вефуса. — Не буду называть это шедевром, но это было громко и весело, — сказал он с улыбкой. Лейв улыбнулся в ответ. Магни воскликнула: — О! Шампанское есть? Где? Вефус кивнул в сторону основной гостиной. — Там, только что разлили по бокалам. Магни, послав Вефусу воздушный поцелуй, удалилась. Нюк, прислонившись к деке фортепьяно, молча разглядывал Вефуса. — Когда я был на первом курсе, это произведение было еще с совершенно другими словами и на несколько иной мотив, — признался Лейв. — Но все равно это остается единственным, что возможно в больших компаниях петь хором. — А как же популярные мелодии? — спросил Вефус. Лейв с сомнением покривил губы.  — Кто-то скажет “безвкусица”, кто-то обвинит в банальности, кто-то будет доказывать что в современном нет ничего плохого, начнутся споры, кого-то заклеймят, кого-то придется успокаивать… Поэтому или свое, малоизвестное, или вот подобное коллективное творчество. Негласное правило, — Лейв развел руками и опустил крышку пианино. — А у вас есть песни вашего авторства? — поинтересовался Вефус. Нюк продолжал смотреть на него молча, чуть приподняв брови. Вефус или не замечал, или игнорировал. За дверьми раздался звон и грохот. Кто-то взвизгнул. — Пошел вон, продажная тварь! С глаз сгинь, сволочь. Да пустите, я убью заразу! — раздалось громогласно. Лейв с изумлением узнал голос Гедда. Зашумели голоса. Дверь хлопнула. Лейв извинился перед Вефусом и пошел на звуки происходящего. Нюк перестал на Вефуса глазеть и последовал за другом. Гедда держали. Он был, как показалось Лейву, изрядно пьян. Раскрасневшийся, он свирепо смотрел в сторону закрытой входной двери. Дернув плечом он стряхнул висящих на нем гостей. — Я в себе. Пустите. — буркнул он. — Увидев Лейва Гедд дернул подбородком в сторону выхода. — Пойдем покурим? Лейв хлопнул себя по карману брюк, в котором лежала пачка папирос “Речные” и кивнул. — Компанию составлю? — спросил Гедда Нюк. Тот кивнул. На лестнице никого не было. Ниже, на пролете, курили девушки, негромко что-то обсуждая. Гедду, похоже, было все равно. — Мерзавцы, — простонал он и провел широкими ладонями по лицу, будто пытаясь с себя что-то стереть.  Лейв протянул ему папиросу. Гедд закурил, щелкнув бензиновой военной зажигалкой. Нюк встал на пару ступеней ниже площадки, облокотившись, на парапет и смотрел на Гедда серьезно и невесело. — С-сука, — Гедд дернул плечом нервно. — Тран, скотина, на голубом глазу мне сейчас, как невинная тупая дрянь рассказывал, как его вежливо отведя в сторонку после работы, суки из ГСБ спрашивали о Жешечке. Не к стенке ставили его, скотину. Просто, ссука, спрашивали. А он им, мразь прекраснодушная, пересказывал старательно, подробно, что она говорила и про издательства, и про иммигрантов, и даже про то, что она квартиру себе там нашла.  Лейв не был уверен что точно вспомнил о ком речь, кто такой Тран. На ум приходил тихий, обаятельный очкарик с редакторского, с которым Гедд давно уже общался и даже что-то вместе организовывал. — Все настолько серьезно? Ее действительно обвиняют в чем-то… уголовном? — тихо спросил Лейв. — Я знаю только со слов ее матери. — Ответил Гедд, глядя вниз, в провал между лестницами. — Она говорит экстремизм. Но с другой стороны, а откуда она знает, дура старая? Что, ей так и сказали, что ли, когда Жешечку арестовывали? Гедд был не в себе. Его щеки пылали, его пошатывало, но Лейв вдруг с удивлением понял, что алкоголем от него не пахнет. — Гедд, надо подождать, — сказал Нюк. — Пока не станет ясно. Мало ли что за истерика? Может, ее попугают за ее статьи и отпустят. Меня задерживали на трое суток за опубликованные аморальные стишки и каждый день в камеру приходил политработник и вправлял мне мозг, мол нехорошо я поступаю. А потом просто отпусти. Запись сделали в личное дело, но мне оно не помешало ни разу в жизни. Не торопись со страшными выводами, Гедд. Тебе самому стоит сейчас быть поосторожнее. Гедд посмотрел на Нюка пустыми глазами. Лейв не был уверен, что Гедд Нюка слушал. — Перестань занюхивать проблему, — тихо сказал Нюк. — Выгони гостей, ляг спать. Гедд затушил папиросу, выругался и пошел обратно в квартиру. Лейв пошел был за ним, но Гедд жестом показал за ним не следовать. Нюк, наморщив расстроенно лоб, двинулся за Геддом, погодя. — Я посмотрю. Не волнуйся. Лейв достал папиросу и понял, что спичками он так и не озаботился. Курившие на лестнице девушки уже ушли, спросить огня стало не у кого. — Пидарасы! Заткнуть нас хотят! А выкусите! Долго никто терпеть не будет! — раздался из квартиры крик Гедда. Лейв мрачно вздохнул.  На лестницу вышел Вефус. С ним еще двое, смутно знакомых. Общаясь о чем-то своем, пара отошла в сторону, а Вефус подошел к Лейву. — Опять без спичек? — спросил он, доставая коробок. Лейв кивнул. Вефус поднес ему огонек и закурил сам. Лейв обратил внимание на то, что папиросы у него, похоже, импортные, дорогущие.  Глядя в пролет молча закурили. — Неприятное ощущение, — произнес Вефус. — Гедд очень неосторожно себя ведет.  Лейв кивнул, молча. — Из своего опыта могу сказать, что лучшими провокаторами на всякую дурь являются честнейшие, прямодушные и ни в чем не замешанные люди. И где бы ни начала собираться мыслящая, полагающая себя оппозиционной молодежь, рано или поздно возникнет провокация, после которой кто-то наделает глупостей и пострадает. Лейв скосил на Вефуса взгляд.  — Звучит как предложение не собираться группами больше трех и ходить строем… — сказал он. — Ни в коем случае. Если бы я был сторонником подобных взглядов, я не ходил бы сюда так часто и с таким удовольствием. Но реалии признавать стоит. Чтобы последствия хотя бы не были внезапностью.  — Фаталистично, — мрачно сказал Лейв. — Но правдоподобно.  Вефус кивнул и продолжил: — А по сути получается, что организовывать встречи подобной прекраснодушной компании, не учитывая такую тенденцию — глупость, а учитывая — преступление. И как быть, непонятно. — Мириться с последствиями, видимо. Или правда что-то пытаться менять. Вефус улыбнулся, глядя мимо Лейва. — Чтобы что-то изменить, протеста недостаточно. Нужна еще и цель, образованная не от понимания, чего быть не должно, а он понимания, что должно появиться. Лейв выгнул бровь, задумался, потом вынужденно кивнул, соглашаясь. — Вы правы, но мне все равно хочется сейчас вас за это ударить. — Не стоит. Давайте я просто тему сменю. И будем надеяться, что ничего непоправимого не случится и с той девушкой из-за которой переживает Гедд, и с Геддом тоже. Лейв вздохнул и, глядя на уголек своей папиросы, думал, о чем бы правда заговорить, чтобы замять тему. — Ваша фамилия… — сказал Вефус. — Она мне давно казалась знакомой, а потом я понял, что это фамилия известной нашей красавицы кино. А глядя на вас я сразу понял, что вы не однофамилец. Лейв усмехнулся. — Сын. А что, похож, вы считаете? — Более чем. — подтвердил Вефус. — Вот трать после этого время на бокс и гантели… — усмехнулся Лейв.  — Ну вы превратно меня поняли, — рассмеялся Вефус. — Это тоже тема неудачная, — сказал Лейв. — мама больна и мне об этом думать неприятно. — Простите, — Вефус развел руками виновато. — Не хотел. Не знал. На лестницу вышел Нюк. Выгнув бровь, он присел рядом с Лейвом на парапет и уставился на Вефуса.  — Вы получали музыкальное образование? — поинтересовался Вефус у Лейва. — Частные практические уроки в детстве, а потом теория в интернате. Но секрет в том, что поступив в лицей-интернат, я играл уже достаточно хорошо, и поэтому мне это самому нравилось. Иначе бы я забросил. Профессиональных преподавателей, я думаю, у нас специальным курсом обучают, как сделать любой предмет ненавистным для ученика. — О, я об этом не думал, но, похоже, вы правы. Мои детские музыкальные занятия именно так и погибли, с получением диплома об окончании образования. Это была, скрипка, к слову. Лейв удивленным взглядом посмотрел на Вефуса. — Вы на скрипача не похожи. — А на кого же я похож по вашему мнению? — Контрабас или, может, саксофон бы вам подошли. Нюк еле слышно хмыкнул. Лейв посмотрел на него. Тот все так же смотрел молча на Вефуса. Лейву стало смешно. Он затушил папиросу и посмотрел на Нюка укоризненно, Нюк сделал вид, что не заметил. — Пойду я поищу себе шампанского, — Лейв улыбнулся Вефусу. — Спасибо за спичку. Вефус кивнул и остался, достав еще одну папиросу. Нюк увязался следом. — Ты чего выделываешь? — негромко спросил у него Лейв в полупустой гостиной. — Он тебя клеит, — ответил Нюк.  Лейв фыркнул. — Ни разу. Ну или это самый безуспешный способ подкатить, который я в жизни встречал. Нюк фыркнул и передразнил: — А у вас есть музыкальное образование? А вот я вам принес шампанского! А вот вам огоньку из моих рук. Лейв рассмеялся.  — Дурень ты. — Вот вы где, табачные вы чудовища! — раздался голос Магни. Она подошла и взяла под руки сразу обоих. — Что тут у вас происходит? — Этот Вефус клеит Лейва, — сообщил Нюк. — Подкатывает просто хрестоматийно, пидорас старый. — Он ревнует и невменяем, — объяснил Лейв, кивнув на Нюка. — Когда он пьян, тебя клеит каждый второй трамвайный кондуктор, а меня каждый первый.  — Некоторые хотят вас обоих, — поправил Нюк.  Магни рассмеялась. — Гедда спать уложили. Все уже расходятся. Пойдем уже? — Ко мне? — спросил Лейв. — А как же? Не отвертишься, — возмутился Нюк. — Я до трех совершенно свободен. Потом, правда, бегу ловить такси.    Когда смеясь, болтая и обнимаясь, забыв про осторожность, друзья поднялись на четвертый этаж, было около полуночи. На лестничной площадке, у парапета все еще стояла та худенькая девушка, похожая на школьницу. Вид у нее был уже не такой боевитый. Она печально взглянула на компанию и быстро отвела взгляд. Лейв отдал ключи Нюку, чтобы тот отпер дверь и обратился к ней: — Быть может я все же могу вам чем-то помочь? Двушка посмотрела на него, сжав плотно губы. — А доктор Оддгер, вы не знаете, когда вернется? — он указала взглядом на дверь квартиры, из которой еще утром выносили мебель. Лейв и не знал никогда что его сосед — врач. — Они тут больше не живут, — ответил он.— К сожалению… Ему показалось, что глаза у девушки заблестели. — Спасибо, — буркнула она и побежала по лестнице вниз. — Черт, — выругалась Магни, — постой! — крикнула она девушке и побежала за ней, громко стуча каблуками. Нагнала она ее на пролете второго этажа. Лейв, ожидая в дверях, слышал обрывки тихого разговора. Затем снова раздались шаги и Магни вернулась, серьезная. Лейв впустил ее в квартиру и закрыл за ней дверь. — Ох… — сказала она, снимая туфли, — ноги гудят. Нюк пел и фырчал в ванной, умываясь и шумя водой. — А что ты ей сказала, той девушке? — спросил Лейв у Магни, — Она с утра здесь ждала... — Дала ей адрес еще не сидящего врача, который делает аборты, — сказала она и босиком пошла на кухню. — Я голодная до сумасшествия. У тебя есть что-нибудь из еды? Она заглянула в холодильный шкаф и, довольная, извлекла оттуда зелень какую-то, ветчину, сыр. Хлебом, найденным в шкафу, она звонко и выразительно постучала по столу. Лейв наблюдал за ней, прислонясь к косяку, а потом подошел и обнял сзади за талию, щекой прижавшись к ее волосам. — Совсем ты измученным кажешься, нежный мой, — она подняла руку и погладила Лейва по коротким волосам, зарываясь в них пальцами. Свободной рукой она принялась неспешно нарезать ломтиками ветчину. — Угу… — промычал Лейв не открывая глаз, улыбаясь глупо и не выпуская Магни из рук. — Может возьмешь отпуск? Возьмем Нюка, снимем домик на озере. Будем купаться, лежать у камина, — ласково проговорила она. — Купим в ближайшей деревне удочки и рано-рано утром, когда солнце того самого цвета, от которого замирает сердце и хочется дышать глубже, будем ходить на рыбалку. Я буду ловить лещей, ты окуней, а Нюк карасиков и ершей. Потому что ершистый. Лейв тихо рассмеялся, не размыкая губ. — Расскажи еще, — попросил он. — Будем курить трубки по вечерам, глядя на озеро, — продолжила неспешно Магни, достала с полки тарелку, переложила на нее нарезанную ветчину и принялась резать сыр. — Будем считать уток. Я насчитаю больше всех и вы со мной будете спорить. А еще по вечерам мы будем играть в бутылочку, потому что я очень люблю смотреть, как вы с Нюком целуетесь. А еще я буду петь под гитару ваши стихи, вы будете подпевать и мы придумаем песню на три голоса и станем, прислушиваясь друг к другу, тренировать многоголосие. А спать будем в полной тишине, которая бывает только вдали от города. Я тебе буду разминать плечи, чтобы ты расслабился и был счастливым. — М-м-м-м, — блаженно промычал Лейв, не открывая глаз и сильнее прижал Магни к себе. Магни вытерла руки полотенцем, развернулась в кольце рук Лейва и обняла его за шею. Глаза ее грели и сияли. Лейв поцеловал ее в еще красные от помады, сухие от папирос губы. Магни прильнула к нему так, будто, как два кусочка головоломки, они были созданы для того, чтобы прижиматься друг к другу. Шлепая по паркету босыми ногами, подошел Нюк. Прислонившись к дверному проему, он наблюдал за ними какое-то время. В его темных глазах постепенно разгорались лукавые, озорные огоньки. Сделав шаг, он обнял Лейва положив ладони на узкую спину Магни, поверх его ладоней и потерся как мартовский кот головой о его голову. Магни прервала поцелуй и откинула голову, глядя восторженно и с обожанием на своих мужчин. Лейв оглянулся и Нюк его поцеловал. Магни потянулась, привстав на цыпочки, обняла обоих за шеи, и следила завороженно за движением их губ. Когда поцелуй разомкнулся, Магни спросила хрипло: — У кого-нибудь ведь есть презервативы? — У меня есть, — ответил Лейв.