Аморалы

Сон все не шел, да Лейву и не верилось, что удастся заснуть. Он заварил себе еще крепкого чаю и сел в кресло, дочитывать первый том “Одиннадцати белых лет”. Лейв трижды прочел последний абзац, прежде чем закрыть книгу. В голове было ясно и пусто. Читать дальше хотелось, но на второй том душевных сил не осталось. Не хотелось глотать эти страницы бездумно, без ясности ума. Лейв прошелся по комнате, собирая валяющиеся не на своих местах вещи. От одежды и от рук неприятно пахло табачным дымом. Лейв раздвинул шторы, впуская в квартиру больше утреннего воздуха и направился в ванную. Неспешно он принял душ и переоделся. Спать все еще не хотелось, лишь ощущалась приятная, странная усталость в теле и ясность в голове. Был уже девятый час. Лейв решил, что недурно бы пойти сейчас завтракать в “Вишню”. Через распахнутые окна было слышно как поют птицы. Он задумался о том, что утро звучит иначе, нежели день и вечер. Утром слышно, как просыпается все вокруг, полное еще сил и рвется, спешит жить. Лейв любил звуки раннего утра, еще раньше, чем нужно было вставать на работу — сразу после рассвета. Воздух в это время казался ему особенно прозрачным. Он касался кожи осязаемо и прохладно. И пах влагой. Но вопреки своей любви к утрам, Лейв просыпаться рано не любил. Любил он иногда досидеть до рассвета и проспать потом половину дня. Проснуться вечером, с мыслью о том, что впереди ночь — безлюдная, тихая, темная, в ней можно остаться наедине с собой и никто не потревожит, не побеспокоит. В воздухе все еще стоял назойливый, влажный запах выкуренных папирос. Лейва, не замечавшего это всю ночь, теперь этот неприятный запах раздражал и он прошелся по квартире, разбрызгивая одеколон “Хвойный”. Это парфюмерное недоразумение зимой подарил Лейву кто-то из коллег и флакон пылился на каминной полке забытый. И вот сейчас наконец пригодился. Неспешно Лейв причесался перед зеркалом. Неспешно повязал галстук. Все теперь было неспешно после бессонной ночи. Что в дверь стучат Лейв осознал не сразу. Он выглянул в гостиную из спальни и прислушался. Не показалось. Кто-то громко и требовательно стучал. Гадая, кого же это принесло в половине девятого утра, Лейв дверь открыл. На пороге стоял свежий и бодрый, улыбающийся Нюк. Без слов, решительно, он потеснил Лейва, хлопнул дверью и, удерживая за спину, закружил друга в безобразном подобии вальса. — Тарарара рам, пам пам, пам пам! — пропел он громко. Лейв, не успевая за порывистым утренним Нюком, запутался в ногах, чуть не упал. — Не буянь, — взмолился он. — Я за тобой не успеваю. — Ах ты безработный юнец! Ах юный бунтарь! Ах молодец! — Нюк, не вняв возражениям, крепко Лейва обнял. — А я уже боялся, что сожрет тебя это твоя хренова болотная работа. Лейв Нюка обнял, смеясь. — Да что же вы все так на нее ополчились? Я очень рад тебя видеть. — А уж я как рад! — Нюк отстранился, посмотрел на Лейва радостно. — И взгляд же сразу поменялся, и осанка! — восхитился он. — Эта театральная безуминка в глазах! Ее я с год уже не видел. — Это бессонная ночь и уставшие глаза, — оправдался Лейв, — Я и правда был так уныл целый год? — Не был, — без паузы заверил Нюк. — Но спешил стать. Снова порывисто Лейва обняв и тут же отпустив, он направился на кухню. — Я принес мясо и хлеб, пищу готовящихся к бою мужчин, а с тебя кофе. А чем это у тебя так воняет? Как будто крыс травили. — А это детище отечественной парфюмерии одеколон “Хвойный” в наложении на запах пачки выкуренных за ночь папирос, — объяснил Лейв, и, прислонившись к косяку наблюдал за тем, как Нюк ищет турку в намерении сварить кофе. — В раковине, — подсказал он. Нюк присвистнул. — А ты внезапно превратился в заядлого курильщика. Писал? — Читал. Лехера, новый роман. Мне Сигус переводить дал. — Вот хитрый же мошенник и шалун. Ну и паскуда, конечно. И как тебе Лехер? Сколько кстати Сигус платит? Нюк, сполоснув, вытер турку краем скатерти и высыпал в нее щедро несколько ложек кофе. Кофе, кстати, у Нюка получался обычно отличный. Видимо благодаря смелому подходу к приготовлению. — Тысячу платит за два тома. — Сонный Лейв забыл вопрос и ответил не сразу. Мысли тяжело ворочались в голове. — А Лехер восхитителен. Я за ночь, считай, прочел том и у меня ощущение теперь, что я прожил лет десять, непростых и насыщенных, а теперь забыл о них и вернулся в свое давнее прошлое. Как-то так. Хотя вот задумался — а может так оно и происходит с каждой хорошей книгой? По-сколько нам тогда лет уже? — Столько не живут, — Нюк был весел и непостижимо бодр. — А ты, надежда литературы, не перетруди чуткое сердце писателя. Нам еще для журнала нашего писать. В среду в шесть начинаем вечеринку в типографии. И в среду же нужно придумать название и отобрать материал для печати, для нас окно уже на этой неделе могут найдут, нужно спешить. Магни обещает нам хорошего корректора привести, который работает за еду и внимание. Нюк ловко и красиво чиркнул спичкой. — Тысяча это маловато за риск с этим попасться, — добавил он после паузы и запалил газ. — Тысяча — это достаточно, чтобы жить без цензорского бюро, — ответил Лейв. Нюк подумал, кивнул и поставил кофе греться. Вытерев все о ту же скатерть руки, он шагнул к Лейву и снова того обнял и попытался закружить. — Ну как же я охрененно за тебя рад! В тесной кухне пространства для подобного проявления радости не хватало. С стола полетела на пол корзинка для яблок и со стуком ударился о стену стул. Лейв ухватил Нюка за плечи и прислонил к стене. — Не буянь. Говорю же, я за тобой не успеваю, и соображаю неспешно. Но, поверь, до визга, и буйства рад. Просто сил у меня нет сейчас на буйство это. Нюк не дослушал, он обхватил ладонями лицо Лейва и поцеловал крепко. Затем, довольный, взъерошил волосы друга. — В августе поедем втроем куда нибудь за город. Снимем домик на пару недель и так отдохнем, Лейвушка, что помолодеем до третьего курса, а то и сильнее. Лейв в ответ потрепал Нюка по голове, испортив укладку. — До третьего вполне достаточно, я за, я участвую. Домик, комары, гуси, караси-прудики, — это же квинтэссенция счастья. Давай только серьезно, обязательно поедем. Найдешь срочные дела и откажешься — будешь козлом. — Не буду. Не откажусь. Не хочу быть козлом. Мне же семинары вести, как же мне студенты будут внимать, если я блеять буду с кафедры? — Половина старых козлов в институте так лекции читает, — фыркнул Лейв. — И ничего, слушают, конспектируют. Нюк громко засмеялся, чмокнул звонко Лейва в нос и вернулся к турке с кофе. — А хочешь я тебя устрою семинары вести по иностранной литературе? — спросил Нюк как бы отстранено, как бы между делом и искоса, выжидательно взглянул. — Боюсь представить, как ты это собираешься устроить. Это ты у нас аспирант. — А ты так и не думал об аспирантуре? — Думать-то я думал, — Лейв присел на край кухонного стола, наблюдая как Нюк сосредоточенно сторожит кофе. — Но не надумал ничего. Хотя сейчас, если получится обходиться без постоянной работы… Но, Нюк, я не понимаю зачем. Преподавать потом? Скучно. Я бы студентом еще лет пять пробыл, а склоки эти преподавательские не люблю и ректорат наш и козлов, к слову. — Ты еще тот сноб. Тебе Магни говорила? — Нюк картинным жестом снял турку с огня вовремя. Пенка, не успев достигнуть края, медленно оседала. — Она еще говорила, что мне идет, — ответил довольно Лейв, и достал чашки. — Она права, как ни прискорбно. Лейв оглянулся изумленно. — А прискорбно-то еще почему? — Потому что лишает нас педагогического основания. Нюк с горячей туркой в руке, преградил Лейву путь к столу. — Соскучился я, — сказал он. — По гулянкам и студенческой жизни. — Приезжайте ко мне с Магни, — Лейв, в каждой руке держа по чашке постарался с Нюком на узкой кухне разойтись, но тот не пустил. — И чем скорее, тем лучше. Ты сейчас прольешь кофе. Нюк удивленно посмотрел на наклонившуюся турку в своей руке, и спешно поставил ту на стол. Кофе пах потрясающе и Лейв почувствовал вдруг что голоден. — Я сейчас поеду в редакцию “Морского вестника”, отвезу им пару статей, — сказал Нюк, доставая из пакета бутерброды, — а потом поеду пить и общаться с еще одним неучем, жаждущим литературных трудов за умеренную плату. Писанины там немного — курсовая. Но получать незаконную прибыль по этому поводу я поеду в приличные пригороды, где золотая молодежь будет жарить на углях мясо. Лейв разлил по чашкам кофе и сел за стол в гостиной, слушая Нюка. Тот принес на тарелке бутерброды. — Это я к тому, что меня не будет до понедельника. Но в понедельник я не просто буду, а очень даже буду и мы с Магни к тебе нагрянем. Лейв, улыбаясь, согласно кивнул. Сыр в сочетании со вкусом крепкого кофе показался неимоверно вкусным. Нюк взглянул на часы и поднялся. — Все, поеду я. Время шансов не щадит, — Нюк подошел к лениво сидящему с бутербродом в руке Лейву и звонко чмокнул того в макушку. — У тебя взгляд уже томный, как у морфинистки. Ложись немедленно спать. Лейв кивнул, глядя на Нюка снизу вверх, ленясь встать со стула. — Если не будет лень, обязательно посплю, — пообещал он. Нюк рассмеялся, похлопал себя по карманам, что-то проверяя. — Закрой за мной. И веди себя хорошо, — своеобразно попрощался он и скрылся за дверью. Лейв моргнул и успел увидеть, как фантазия разрастается образами. Затем рывок падающей на грудь головы его разбудил. Он, стараясь не провалиться снова в дрему, провел ладонями по лицу, поднялся не без усилий, запер дверь и, раздеваясь по дороге дошел до спальни, где рухнул на кровать и тут же заснул.   Когда Лейв проснулся за окном было светло. Табачный запах из квартиры уже выветрился, стало свежо и приятно. Лейв выспался. Он, щурясь на солнце за окном, лежал и нежился в кровати и пытался понять, неужели он проспал целые сутки? Судя по часам был разгар дня. Лейв сел на кровати, прислушиваясь к своим ощущениям. В теле чувствовалась нервная, но веселая бодрость. Снова взглянув на часы Лейв окончательно проснулся и понял, что проспал всего три часа. Заснуть снова не удалось. Полежав еще полчаса, не менее, Лейв понял, что бодр вопреки бессонной ночи и совсем короткому дневному сну. Оставалось идти умываться. Освежившись, он хотел было продолжить Лехера, но что-то царапнуло чувства неприятно. Не хотел Лейв никакого Лехера сейчас. А хотел он омлет в “Вишне”, горячий шоколад там же и взять с собой на всякий случай тетрадь. Вдруг пригодится. Одевшись, собрав папку и приготовившись уже выходить, он вспомнил о регулярной обременительной и нестерпимо обыденной необходимости относить вещи в стирку. Если не сейчас, то когда еще соберется — подумал он и, со вздохом извлек из кухонного ящика тканевую сумку для походов в прачечную и собрал в нее, пройдясь по квартире все, что попалось на глаза и возможно, нуждалось в стирке. Рубашки в сумку не поместились и Лейв решил, что донесет их прямо на плечиках. Платная прачечная, в которую Лейв привык ходить, благо располагалась на первом этаже соседнего дома. Нагруженный сумкой, рубашками, зажав папку с тетрадью подмышкой, Лейв уже собрался выходить, как раздался незнакомый, дробный, нервно-истерический стук в дверь. Лейв вздрогнул от неожиданности и машинально открыл. На пороге стоял политработник Баг Бирл, изображая неубедительно и мерзенько подобие вежливой улыбки. — В прачечную собрались? — поинтересовался он участливо. Лейв бы спросил, какое его дело, но не смог. Ведь не дал же явного для грубости повода, гад. Стоять перед Бирлом будучи нагруженным рубашками и сумкой, и прижимая локтем норовящую выпасть папку было неловко и неприятно. Но сложить свою разнообразную ношу было некуда, разве что возвращаться к столу. А впускать Бирла в квартиру Лейв не хотел. — Да. И я спешу, — соврал он. — Если у вас ко мне дело, можете со мной пройтись, — предложил он неприятный компромисс. — Ну конечно, прачечная же — это так срочно, — прищурившись съязвил Бирл. — Ну пройдемтесь, пройдемтесь… Лейв запер неловко дверь и косясь на Бирла направился вниз по лестнице. — Да вы не спешите, не спешите. Разговор то у меня подробный. Вы консьержа вашего давно знаете ведь. Знаете что он читает за прессу? С кем из жильцов особенно дружен? Лейв остановился и посмотрел на политработника, пораженной таким откровенным сволочизмом. Скулы заныли — Лейв невольно сжал зубы. — Понятия не имею. Я безответственно и не патриотично за окружающими людьми не слежу, — ответил он резко. — А зря, — холодно ответил Бирл. — Зря. Пожалеете же. Лейв почувствовал как дернулась от злости и отвращения верхняя губа. Взгляд Бирла стал колким. — Вы с детства тут живете. Вы знаете о интересующем меня гражданине достаточно. И очень советую от меня не утаивать нужную мне информацию и отвечать прямо на поставленные вопросы! — он повысил голос, глядя на Лейва тяжело и злобно. — Да идите вы на хрен! — вырвалось у Лейва. — И еще раз полезете ко мне со своими подлыми требованиями, честное слово — спущу вас с лестницы! У Бирла побледнело лицо и он весь замер, одеревенел, глядя на Лейва с ненавистью. — Ну хорошо, — ответил он вкрадчиво, тихо. — Не хотите по-доброму — не надо. Только не надейтесь, молодой человек, что вам это так просто сойдет с рук. Развернувшись, он неспешно пошел по лестнице вниз, выражая всем видом предвкушение расправы и омерзительное спокойствие. А вот Лейв, когда схлынули возмущение и вызванная им злость, понял что щеки его горят, а сердце стучит в ушах оглушительно. Мысленно повторив в голове беседу несколько раз, он почувствовал тягучую, нервную тревогу в груди. Ведь правда отомстит гад. И даже представить сложно как. Будет копать, шпионить, наверное. И нашпионит же что-нибудь. Лейв опустил сумку на пол, прислонился к стене и пытался мыслить здраво. Ну а что на самом деле может участковый политработник? Маленький же, жалкий человек с неудовлетворенными амбициями. Подлость сделать может, но серьезную ли? Ну может жалобы напишет, ну может нравственностью молодого безработного гражданина придет и поинтересуется участковый полицейский. Ну а что могут предъявить? Все, что есть предосудительного в его общении с Магни и Нюком происходит за закрытыми дверьми квартиры. Да и не часто они здесь бывают втроем. И, как показывала практика, мало кто даже предположить может, какие отношения могут связывать трех институтских друзей. Про перевод Лехера даже у полиции узнать нет никакой возможности, пока не попадется хитрый Сигус. А Лейв верил, почему-то, что тот не попадется. Потом, по крайне мере, несколько месяцев еще можно врать, что живет на сбережения. А там и в журналы что-то можно будет уже писать и где-нибудь числиться на полставки... Лейв успокоился немного и почувствовал вдруг, что уже какое-то время у него болит и ноет ладонь. Он опустил взгляд и понял, что сжимал все это время кулак. До боли и до полукруглых красных следов на ладони от коротко остриженных ногтей.   В прачечной случился инцидент. Работница выбежала за Лейвом и догоняла пол квартала, чтобы отдать забытый номерок. Лейв был рассеян. От неприятного происшествия на лестнице остался мерзкий осадок в мыслях и ощущениях, и Лейв все никак не мог от него избавиться. Погруженный в свои мысли, незаметно для себя он дошел до “Вишни”. В кафе снова было безлюдно. Короткий субботний рабочий день еще не закончился. Лейв занял любимый свой столик у окна и бездумно смотрел в окно в ожидании меню. Люди шли мимо, совсем рядом от сидящего Лейва, не обращая на него внимания, не замечая за стеклами окон. Когда Мьёлли, по обыкновению своему не спеша, принесла заказанные омлет, тост и горячий шоколад, кафе уже начало наполняться посетителями. Закончился рабочий день, впереди был выходной и эта маленькая радость, разносимая людьми, звенела в воздухе еженедельным ожиданием праздника. — ...мне говорили все время: “вы что, морите вашу собачку голодом”? А я не морю. Я же не буду всем говорить, сколько он на самом деле ест? Ворвался в сознание выделяющийся на фоне общего шума голос. Лейв поморщился. Девушка, восторженно рассказывая о своей собачке пришла с молодым человеком, молчаливым, то ли от природы, то ли в силу обстоятельств. Они сели за соседний столик. — А в этом году уже никто не спрашивает кормлю ли я его. За весь год никто ни разу не спросил. Не то что в прошлом году… Не то чтобы Лейв любил подслушивать разговоры, да и разговоры о собаках его обычно не раздражали. Но у девушки был удивительный голос, высокий, щебечущий и восторженный, в целом приятный, но в конце каждой фразы она громко и коротко взвизгивала и тут же продолжала речь. Отвлечься от этих звуков не получалось и Лейв постарался прислушаться к разговору за другим столиком, находящемся позади него, тоже у окна. — ...не знаю что подарить, — сетовал мужчина. — А сколько лет дочке? — интересовался второй. — Двадцать три уже. — О, это много. Учится? — Да, на экономиста. Хотела как мать в архитектурный, но я сказал через мой труп. Она когда работать начнет, спасибо мне еще скажет. Голова заболела еще сильнее. Заодно стало неприятно. Лейв задумался над тем, что родители Нюка похоже рассуждали так же. Ну разве что с тем отличием, что хотели видеть сына врачом. Он отказался, поступил в литературный и они не общались с ним пять лет, да и всю жизнь не общались бы, не сделай он первый шаг. Такая вот любовь и забота о благополучном будущем чада. Освободился уютный столик в нише, у противоположной стены и рассказывающая про свою собаку девушка со своим молчаливым спутником пересели.   Лейв взял с собой чистую тетрадь. Это лишило его возможности продолжить что-то из недописанного. Застыв над пустым листом, вертя в руках ручку он задумался, подбирая первые слова, после которых начнет раскручиваться идея. “О лицее я не помню почти ничего, кроме того, что было там невыносимо скучно. Серое пятно на памяти, провал. Я был оторванным от жизни фантазером. Врал одноклассникам, что в детстве жил на юге, в горах и там меня укусила ядовитая рыба, пока я плавал в реке. Почему в горах и откуда в моей фантазии возникла ядовитая рыба я сейчас объяснить не смогу, но возможно потому, что в те серые годы я много, постоянно, увлеченно читал. Все подряд. ” — Написал он, и только потом понял, что совсем недавно рассказывал об этом Магни. А мысли тем временем продолжали проситься на разлинованную бумагу школьной тетради. — “В довоенном, сером здании, как я вспоминаю сейчас, все время было ощущение зависшей в воздухе пыли, сквозь которую не проникал свет. Там всегда было темно. Свет поглощали темные зеленые стены, темные паркетные полы, гулкие коридоры с бесконечным рядом одинаковых дверей. И все та же пыль. Тогда я понял, откуда берется эта пыль. Она возникала из несбывшихся надежд и отложенных навсегда намерений. Забросил мечту — возникла пылинка. Разочаровался в надежде — еще одна. В этих коридорах не было ничего кроме стен и дверей, но пыли здесь всегда было много. Только по вечерам, когда классы пустели, ученики разбредались по общежитиям, уходили домой преподаватели и свет оставался лишь на лестницах, здание оживало, эхо в пустых коридорах звучало почти величественно. Быть там в это время казалось таинством, чем-то запретным и от этого захватывающим. Здание так же как и я, казалось, отдыхало по ночам от отвратительной, оглушающей суеты дня, от липких неприятных мыслей неприкаянных, одиноких и запутавшихся подростков, озлобленных на мир и на друг друга.”   Лейв заказал большой кофейник, потом творожное печенье. Писал он увлеченно, получалось тяжело и хорошо. Быстро. Не приходилось переписывать, не хотелось править. Он писал, как говорил, и был доволен каждой строкой. — Мы закрываемся через десять минут. Лейв поднял голову. Мьёлли смотрела странно, удивленно. Еще бы, подумал Лейв. Сидит целый день безработный посетитель, пишет увлеченно что-то с нездоровым, увлеченным блеском в глазах… — Ох, как быстро… Спасибо, — Лейв улыбнулся смущенно. — Буду собираться.   Еще не стемнело, сгущались сумерки. Фонари еще не зажглись и мир вокруг терял постепенно краски. Только на улице, по дороге домой Лейв понял, что он устал, докурился и допился кофе до темноты в глазах и головокружения. Прошедшие сутки казались неимоверно долгими. Казалось, что в них вместилось несколько дней. Дорога домой, несмотря на красивый летний вечер, удовольствия не принесла. Глаза закрывались, мысли путались. Поднявшись к себе, Лейв скинул туфли и дошел до спальни, чтобы переодеться. На этом этот долгий летний день закончился.   Разбудил Лейва глухой и назойливый стук в дверь. Он вплетался в сон, Лейву в утреней странной дреме приснилась неприятная женщина с ярко-оранжевым ртом. Она говорила ему “Соседушка. Одолжи стул..” На этом абсурдном видении Лейв вынырнул из сна и открыл глаза. Стук в дверь не прекратился. Стучали наяву. Лейв провел ладонями по бокам и понял, что заснул прямо в одежде, не успев даже снять жилет. Стук прекратился. Лейв сел на кровати. Солнце ярко светило в окна. Часы показывали уже второй час пополудни. Лейв зевнул и потянулся приятно. Сон успокоил его, прошли лихорадочное вчерашнее возбуждение и острота восприятия. Стало спокойно и хорошо. Лейв поднялся, мельком подумал о зарядке и задумался о том, что пора бы снова начать ходить в спортивный зал. Форму терять не хотелось, да и не хватало телу движений, нагрузки. Лейв направился было в ванную, как снова раздался стук в дверь. Довольный тем, что одет, хоть и помят, Лейв открыл, заранее напрягаясь при мысли о том, что за дверью может оказаться Бирл. Открыл и замер, глядя удивленно. За дверью стояла женщина из сна, с ужасной, оранжевой помадой на немолодых губах и в цветастом, нелепо сидящем платье. — Здрасьте! — звонко, раздражающе громко сказала она. — А мы соседи ваши! У нас тут новоселье будет, а мебель не довезли. Соседушка, дорогой, одо ́ лжите нам пару стульев? Лейв замер, оторопев, глядя на даму и потерял дар речи. И сбило с толку его даже не то, что только что он видел эту даму во сне, а то, что он даже не знал, что на подобное можно ответить. — Нет, извините. У меня антикварные стулья, — сказал он, прервав затянувшееся молчание. — Так мы аккуратно! — жизнерадостно сказала дама, громко и с напором. — Чего им станется-то? Лейв почувствовал дурноту. — Нет, — сказал он, глядя на даму и ощущая странную сюрреалистичность происходящего. — С новосельем, — добавил он зачем-то и закрыл дверь. Непечатно выругавшись, Лейв стянул и повесил на стул жилет и направился умываться. Соседи эти с их диваном, это панибратское общение, эта невозмутимая наглость в своем доме, на своем этаже — это ощущалось, как вторжение в жизнь, в дом, даже в сон. Вызывало злость. Лейв осознал вдруг острую симпатию к прекрасному соседу врачу и его супруге, которых видел не чаще пары раз в месяц, и от которых, случайно встречая этих прекрасных людей на лестнице, слышал только “добрый день” или “добрый вечер”. Вернувшись посвежевшим на кухню, Лейв щелкнул тумблером радио и вспомнил в который раз, что сломал его намедни, разозлившись на министра культуры. Лейв хмыкнул, стало смешно. Забавно все же обвинять министра культуры в поломке своего несчастного радиоприемника. Чтобы не завтракать без музыки, Лейв поставил недавно купленную пластинку с записью попурри из современных песен. Бессмысленно, но весело и бодро. Вчерашний нервный и нездоровый день вызвал в Лейве порыв к здоровому образу жизни и он принялся искать в кухонных ящиках овсяные хлопья. Он точно помнил, что купил их несколько месяцев назад, но так и не удосужился открыть коробку. Кофе Лейв пить не стал. Не хотелось и курить. Правда и категорически полезная овсянка на воде не вызвала в нем восторженных чувств. Похоже никакие благие намерения не были способны превратить овес в человеческую пищу. Тем не менее свой невкусный, полезный завтрак Лейв доел. Стоило теперь, решил после завтрака Лейв, сесть снова за Лехера. Но уже без лишнего ажиотажа. Дочитать дня за три и приступить наконец к переводу. Благие намерения прервал стук в дверь. Лейв заранее выругался, ожидая опять увидеть за дверью эту нелепую даму, но стучал, как оказалось консьерж. Звал к телефону. На первый этаж пошли вместе. — Про вас расспрашивал Бирл, — нарушил Лейв молчание, показавшееся ему неловким. Консьерж кивнул мрачно и пригладил усы. — Не нравлюсь я ему. А уж он мне и подавно. Выспрашивает, вынюхивает, — он отмахнулся, нахмурившись. — Выдавит меня отсюда, чувствую. А я здесь двадцать лет же уже работаю. Лейв почувствовал нарастающее отчаяние, от несправедливости и, главное, от бессилия. — Надо подумать… Может что-то удастся сделать. Может адвоката найти… — предположил он совсем уж нелепое. — Да полно вам. С такими как он лаяться нет смысла. И пользы не будет и сам вымараешься. Уйду на пенсию, поеду к дочери жить. Все равно возраст уже. — Без вас в этом доме все станет иначе, — сказал Лейв печально. Консьерж усмехнулся. — В этом доме, увы, все уже стало иначе.   Звонила Торарна, администратор из психиатрической клиники. У Лейва похолодело нервно в груди. Из клиники обычно присылали письма в конвертах. Звонили же только в критических случаях, когда все становилось совсем плохо. Торарне говорить о причине звонка явно было неловко, и Лейв уже заподозрил худшее, но разговор внезапно пошел не о состоянии матери. — У меня к вам дело не совсем нормальное, честно вам признаюсь, — Торарна говорила с несвойственными ей паузами, явно обдумывая свои слова, прежде чем произнести. — Позор конечно для отечественной медицины, но так или иначе... Импортный “Барбитал” в этом году перестали ввозить, обещали клятвенно поставить наш, благо он есть. Но мы получить отечественный не можем со склада уже с зимы. А запасы у нас почти иссякли. И я в частном порядке, только между нами… если у вас есть, возможно, знакомые или возможности достать Барбитал, хоть импортный, хоть отечественный, то это было бы хорошо. Мы конечно подбираем другие препараты пациентам, но не очень хорошо переводить на другой препарат неустойчивых больных. Мне право очень неудобно с такой просьбой... — Я понимаю... — сказал Лейв. — Я попробую найти. Как там мама? — Неплохо. Без изменений, но уже длительное время довольно стабильно. Галлюцинаций почти нет. Про вас рассказывала. Лейв усмехнулся, подавляя в себе смешанные, сомнительные чувства. — Я попробую достать. — Хорошо. Еще раз извините. И, тогда до свидания, Лейв. — До свидания. Лейв повесил трубку и задумался, глядя на телефонный аппарат, вспоминая, не встречалось ли ему каких-нибудь медиков или фармацевтов, к которым возможно было бы обратиться с этим вопросом, но никого не вспомнил. Но возможно, у Нюка есть… Лейв очень не любил обращаться с “такими вопросами”. И в других не любил такой склонности — делать что-то по знакомству, кого-то просить, интересоваться у малознакомых людей: “а нет ли у тебя такого знакомого, к которому можно бы обратиться”... Внезапно снова зазвонил телефон. Лейв вздрогнул и снял трубку. Почему то, даже не успев подумать, Лейв был уверен, что звонят это именно ему. — Слушаю? — произнес он в трубку. — Добрый день, Лейв. Лейв вздрогнул еще раньше, чем он узнал голос Вефуса. В трубке шипело и хрипело. Лейв молчал и мучительно не знал, что сказать. Хотелось обвинять или ругаться, в то же время хотелось просто от трубки уйти и сделать вид что и не было этого звонка. — Не кладите трубку, — сказал Вефус, как будто прочитал мысли Лейва. — Мне непременно нужно поговорить с вами. — О чем? — растерянно спросил Лейв, не зная как реагировать. — Я хочу объяснить вам ситуацию. Прошу вас, дайте мне возможность все вам объяснить. Лейв молчал, подбирая слова, да и не зная, что ответить. От возникших снова мыслях о Гедде и о том вечере стало дурно. Захотелось сбежать, не думать, отвлечься. — Я буду ждать вас в кафе, в том, что рядом с парком. Помните? —  продолжал Вефус. — Я не думаю, что есть нужда в этом разговоре. Ну зачем вам объясняться передо мной? — ответил Лейв, поддавшись трусости, в чем вполне отдавал себе отчет. — Это и вам нужно, Лейв. Приходите. Это будет правильно, поверьте. Лейв молчал в трубку и старался собраться с мыслями. Было неловко и почти стыдно за эту растерянность. Наверное стоило ответить жестко, сказать Вефусу, что тот негодяй, что говорить с ним не о чем, но Лейв не смог. — Приходите. — попросил снова Вефус. А если вам не будет интересно — уйдете. Я же вас силой не стану удерживать. И пока Лейв решал, что бы собеседнику ответить, в трубке раздались гудки.   Он вышел из парадной спустя пятнадцать минут и все гадал, был ли Вефус на самом деле уверен, что Лейв придет. Казалось почему-то, что не просто уверен был, а доподлинно знал. Вефус и раньше, до того злосчастного дня воспринимался фигурой загадочной, почти мистической, а теперь его причастность к ГСБ и его возможная всесильность и осведомленность делали его и вовсе фигурой эпичной. Вефус сидел за столиком у окна. С газетой и чаем. В кафе было по-вечернему людно и шумно — граждане старались растянуть выходной день в преддверии рабочего понедельника. В груди заныла тревога. Помедлив в дверях, Лейв к Вефусу подошел. Тот поднял взгляд, сложил и отложил в сторону газету. — Рад, что вы пришли. Благодарю вас за это. Прошу присаживайтесь. Чаю? Лейв обратил внимание на то, что на столе, помимо салфеток, перечницы в виде керамического зайчика с дырками на ушах и чайника, предусмотрительно есть вторая чашка. Поздоровавшись, Лейв сел напротив Вефуса, глядя на того недоверчиво, по прежнему не зная как продолжить разговор. Вефус налил Лейву чаю и улыбнулся. Лейв почувствовал странное, как будто разговор этот происходил вне времени, вне логики событий, потому что невозможным показалось говорить с Вефусом сейчас, когда Гедд уже умер. Ушла вся та маленькая эпоха в которой и существовал когда-то Вефус, огромная квартира, нескончаемое шампанское, разговоры на лестнице, слухи все эти и глупые и неглупые одновременно, ушла вместе с Вефусом, как будто он и не мог существовать отдельно, сам по себе. Вефус смотрел на Лейва с участливым вниманием. — Я хотел бы уладить печальное недоразумение между нами, — сказал он. — Вы имеете ко мне обоснованные претензии и мне хотелось бы объясниться. Ведь вы вините меня, а я тем временем ни перед вами ни перед вашими друзьями ни в чем не виноват. Лейв молчал, ожидая продолжения. Лицо его ничего не выражало, но не по причине самообладания, а потому что он сам не понял еще, что чувствовать. — Вы, насколько я понял, бывали у бедного Гедда не спроста. Вы выясняли там что-то, искали кого-то? Что бы вы не сказали, но косвенно вы причастны к произошедшему, — произнес Лейв и поднял на Вефуса пытливый взгляд. Вефус, задумавшись, отпил из своей чашки и аккуратно поставил ее на стол. — Начну издалека. Чтобы как можно полнее объяснить вам ситуацию, — он, держа руки перед собой, соединил кончики пальцев. — Поверьте, ни у кого не было в планах кого-то убивать, тем более ни в чем не замешанного человека, тем более Гедда, к которому я лично испытывал симпатию, и я в этом совершенно искренен. Вы преувеличиваете степень моего лицемерия в этой ситуации. Я ни в коем случае не стал бы вредить Гедду какими-либо своими действиям. И бывал я у него вовсе не для того, чтобы выискивать кого-то. Это не моя работа, я юрист. Просто мне стало известно о том, что готовится и я захотел вас предупредить. И возможно поступил неправильно, но не склонен об этом жалеть. Вы на меня не обижайтесь, но в посещаемых вами кругах, Лейв, очень любят преувеличивать интерес спецслужб к поэтам и романтикам, полагающим себя оппозиционерами. Лейв фыркнул, и ощутил неловкость. И укол вины. — Никто не хотел этого, Лейв, — продолжал Вефус, — предполагалось, что в квартиру без лишнего эпатажа придут и тихо, не привлекая внимания, выведут конкретного человека, единственного из гостей Гедда их интересующего. — А Жешечка? — вспомнил Лейв внезапно, невпопад. — Вы можете мне не верить, но именно тот человек, за которым пришли в тот день и втянул ее в серьезные неприятности. И поверьте, я даже предположить не мог, что Гедд из-за этого и именно в тот день окажется вооружен и невменяем. И то, что он вообще заметил происходящее — чистой воды случайность. Я сам был в бешенстве, когда узнал о его гибели. Лейв молча глядел на Вефуса, пытаясь понять что-то в его лице и удивляясь, как он мог не заметить раньше, какие непрозрачные у того глаза. Какие выверенные эмоции он демонстрирует. Но не верить ему не получалось. И не хотелось. Пусть будет так. — подумал он, — Без злого умысла. Так даже легче. — Чем же так опасен был тот человек, за которым приходили? Кто он такой? — спросил он. — Во всех деталях я этого не знаю. — Вефус задумчиво посмотрел куда-то вбок, отведя взгляд от собеседника, — и вам того что знаю — не скажу. Но поверьте — не стихами о свободе. Вы, Лейв, явно полагаете моих коллег монстрами. И это не справедливо. Как вам такая метафора: чудовища борются с чудовищами, а не… с бабочками, к примеру. Лейв поджал губы задумчиво. — Не гладко, но понятно. И даже в чем-то убедительно. Но вызывает, откровенно говоря, злость. На вашу службу и заодно и на вас, — он замолчал, на зная как можно продолжить светское общение. О чем и зачем. Да и почему Вефусу это нужно — было все еще неясно. — Попробую объяснить вам иначе. Я в месяц получаю тысячу восемьсот с мелочью, — сообщил внезапно Вефус. Лейв, удивленный сменой темы, а также размером суммы посмотрел изумленно. Это было больше чем четыре его зарплаты. — Неужели вы думаете, что мне платят эти деньги за отлов безобидных, наивных и обаятельных поэтов? — продолжил мысль Вефус. Лейв не нашел, что возразить, обвинение в наивности, хотя и не адресованное ему лично, задело. — Я вообще даже не подозревал, что на государственной службе бывают такие жалования. — ответил он. — Мне казалось, что бюджетники получают немного. И теперь меня, если честно, мучает вопрос — а за что, собственно, вам платят такие деньги? Вефус задумался и хмыкнул. — Лейв, вы представляете себе как много в мире мерзавцев? Не тех, вроде меня, кого вы назвали мерзавцем за недостаточно гибкие взгляды и недостаточно творческое мышление, а настоящих мерзавцев. Тех кто убивает, насилует, калечит. Лейв открыл было рот возразить, но замолчал. Затем кивнул. — Я думаю, я вас понял. И наверное, мне стоит извиниться за то, что назвал вас мерзавцем. — Ваш порыв был объясним, — констатировал Вефус. Некоторое время в неловкости пили чай. — Я дорожу нашим общением. Мне очень жаль, что я оказался его лишен. Надеюсь мне удастся его возобновить. Лейву стало неловко. Он бросил на Вефуса быстрый взгляд. — Вы интересный собеседник, но в сложившихся обстоятельствах, не знаю, что вам ответить. Вефус поджал губы, разочарованно. — Давайте договоримся вернуться к этой теме позже. Не будем категоричны. Лейв кивнул, соглашаясь. — Я согласен. А сейчас, я, все же, пойду. Это неловкий разговор. Думаю его пора закончить. — Я надеюсь смог вас убедить в том, что не имел злых намерений? —  спросил Вефус невозмутимо. — Да, — Лейв кивнул и поднялся. — Я вам верю. Но тем не менее… Из внутреннего кармана пиджака Вефус извлек серебряную визитницу, достал и протянул Лейву свою карточку. — Мой телефон. Не выбрасывайте. Вдруг он вам пригодится. Лейв взял карточку и, неловко повертев в руках, сложил в карман. — До встречи, Лейв, — попрощался Вефус. — До свидания, — ответил Лейв и направился к выходу из кафе.   Странная получилась беседа. Возвращаясь домой, Лейв все прокручивал в голове отдельные из нее фразы. Все ведь объяснил Вефус и не было резона тому не верить, но одного Лейв не понял — зачем все это нужно было Вефусу? Зачем он вообще стал оправдываться? “Правда что ли клеит,” — изумленно подумал вдруг Лейв и тут же отмел эту мысль как абсурдную. Только не Вефус. За обшивкой своей двери Лейв нашел телефонограмму, оставленную консьержем. “ Я сделал что мог, но мир неоправданно жесток. Завтра утром приходи пообщаться с литредшей. Всем сердцем желаю, чтобы она тебя не съела. Твой добрый друг Радольв. ”