Аморалы

— Почему вы решили представить отца мальчика в таком негативном свете? — просила она, глядя поверх очков. Госпожа Цитс оказалась худощавой дамой лет сорока. Серой от головы до ног. Она, придерживая очки за дужку, глядела на Лейва как на невиданное насекомое, по всей видимости еще не придя к какому то ни было выводу на его счёт. — Понимаете, — принялся объяснять Лейв, стараясь не сбиваться на речь торопливую и нервную, а выглядеть уверенно, доброжелательно, — этим я показываю юному читателю, что даже непонимание родителей преодолимо, если приложить усилия и следовать… — Я бы сделала его рабочей профессии, — перебила Цитс Лейва. — Ну ладно, ладно, допустим. А что это за имя такое вы выбрали — Радольв? Что вас вообще толкнуло выбрать такое неподходящее имя? Описываете вы, — она снова посмотрела поверх очков, — события, происходящие в обычной школе. Какой там Радольв? Это что вообще за имя такое? Лейв ощутил раздражение. “Это абсурд, это полнейший абсурд, при чем здесь имя?” — вертелась в голове мысль. — Но позвольте, это довольно распространенное имя, — попробовал он оправдаться, — Было даже модно не так давно так называть детей. Когда я учился в школе, было много Радольвов. Чем плохо это имя? — Для начала, потому что это вообще иностранное имя, оно не подходит, — резко ответила Цитс. — Вы вообще интересовались что оно означает? Какую предысторию под собой имеет? Лейв растерялся: — Какую? — спросил он беспомощно. — Не знаю, — ответила Цитс. — Но вы должны были выяснить. Так. — Она вернулась к тексту, пальцем следуя по строчкам. — Почему у нас герои в конце идут в парк кормить лебедей. При чем здесь вообще? В сюжете нет ничего ни про парк ни про лебедей. Где логика? Зачем такая концовка? О чем она говорит? — Для того, чтобы показать, что их жизнь продолжается и события... — Глупости, — сказала Цитс, уже без стеснения небрежно листая рассказ Лейва, заботливо распечатанный Радольвом. У Лейва неприятно ныло в груди это ужасное чувство, это претерпеваемое унижение. И уже непонятно было, зачем он пошел вообще на это? Зачем сидит и терпит? Разве оно того стоит? Разве когда либо стоило? — Но если у вас есть свое видение сюжета, которое вам кажется единственно верным, то какой смысл мне вообще было писать это самому? — не выдержал Лейв. — Потому что кто-то должен учить вас писать! — уверенно произнесла Цитс, продолжая листать. Лейв сжал зубы. — Так, я с чего это у вас стены в школе темно-зеленые? Почему не светлые? Вы что, не понимаете? — она посмотрела поверх очков: — Детство, школьная пора — это радость, счастье. Мы для кого пишем? «Да какое ваше дело, дура старая, какого цвета стены, как зовут мальчика и кем работает его отец, — подумал Лейв, внимательно глядя на литредшу и жалел что не хватит ему силы и решительности произнести это вслух, — какое счастье?! Где?! Вы сами-то в школе учились?» — И это вот совсем не годится. Учитель должен детям помогать. — А может вам самой переписать все, раз вас сюжет не устраивает? — спросил Лейв мрачно, понимая уже, что сидит здесь зря, и толку из этого не будет, и вся эта злость и вся эта гадость пережита им напрасно. Цитс посмотрела на него ничего не выражающим взглядом. Долго и непонятно. — Молодой человек, — произнесла она, — я опытный, состоявшийся писатель, объясняю вам как писать. Вам благодарить меня надо. Лейв вздохнул и посмотрел тоскливо в окно. А затем поднялся, потому как понял, что разговор окончен. — Я, знаете ли, не стану вас благодарить. Вы полагаете, что я вас не читал? — спросил он, — вы написали двадцать лет назад два хороших школьных рассказа, а затем двадцать лет производили километры однотипной, серой писанины. У кого уж, а у вас я точно учиться писать не собираюсь. У Цитс глаза стали еще бесцветней, а зрачки — как два прокола. — Вы, выпускники, как один себя считаете гениями. А текст вот у вас сырой и никуда не годится, — брезгливо произнесла Цитс. — И его нужно полоть и полоть. И вас обязательно нужно тыкать в ваши ошибки. И я серьезно сомневаюсь, что это можно публиковать. — До свидания, — сказал Лейв уже от двери. — Сомневаюсь, что стану у вас публиковаться. Едва подавив порыв хлопнуть дверью, он вышел в коридор. Напротив двери, с надтреснутой керамической чашкой в руке его ожидал Радольв. В чашке был кофе, ароматный и, во всей видимости, горячий. — Ну как? — Да пусть идет нахрен! — воскликнул в сердцах Лейв. Радольв рассмеялся неожиданно, и Лейв понял, что тот ожидал подобного исхода. — Чувствительная ты натура, Лейв. Ну нет бы потерпеть, пускай выскажется. Спокойнее нужно реагировать, спокойнее, поверь. Лейва эта отповедь задела. — И что, предлагаешь переписать весь рассказ как она велела? Приторно и бессмысленно и с цитатами из ее нетленных неудобоваримых произведений? — Да не переживай ты так. Не кипятись. Ничего ты не понимаешь в нашем деле, — Радольв, смеясь, взял Лейва под локоть и повел заботливо к лестнице, — пойдем в столовку, пообедаем. А я тебе расскажу какая это всё ерунда. Дело ты нам конечно, усложнил. Но не все, поверь мне, рыжему коту, потеряно. Лейв неохотно с Радольвом пошел, но посмотрел на него и смягчился. Обида отступила. А Радольв тем временем продолжал мысль: — Ну поправил бы пару строчек, ей же главное, чтобы ей угодили. Ты не переживай. Я тогда главреду напрямую подсуну. Мы с ним пьем по четвергам. Ему, положись на меня, понравится и мимо Цитс дадим рассказ в публикацию, она до печати и не узнает. А как отзывы от читателей восторженные пойдут, а они пойдут — Радольв наставительно поднял палец, — она сама первая запоет, какой я мол разглядела талант.   Столовая оказалась на третьем этаже и пахло в гулком этом помещении сырниками. Теми самыми удивительными сырниками, которыми пахнет во всех столовых, в школьных, больничных, производственных, городских, общего посещения. Лейву упорно казалось, что сами эти сырники он пробовал в школе, в младших классах, но точно вспомнить этого не мог. А запах каждый раз казался очень знакомым, настолько знакомым, что вызывал нечто сродни ностальгии. Двигая поднос по металлической полке вдоль витрин, Лейв среди бутербродов с сыром, семгой и с маслом, среди салатов и фаршированных чем-то розовым яиц, компотов и даже мяса в сером мучном соусе все выискивал те самые мистические сырники, но так и не нашел. Поинтересовавшись на кассе: — А сырники у вас есть? — Лейв получил в ответ недоуменный взгляд и ответ: — У нас сырников не бывает. Сели у окна. За неровными, старыми стеклами начинал накрапывать дождик, появились внизу люди-зонты. — Заработался я, — жаловался Радольв, ковыряя вилкой винегрет, — совсем отстал от вас, богема. Вот тебя увидел и просто сердце защемило, как захотелось туда, обратно. Но сам понимаешь… Квартира, на автомобиль личный коплю, да еще и семья. А вот вспомнил, как оно было в институте, сравнил с тем, что я есть сейчас — напился. До визгу и черноты напился. А не помогло, — Радольв отсалютовал стаканом с компотом. — А у нас вечер стихов и прочих безобразий будет в студенческой типографии, — сообщил Лейв, не зная, что еще ответить Радольву. Да тот, похоже, и не нуждался в утешении. — Будут еще Магни и Нюк, да и, думаю, многие еще придут из наших. И ты обязательно приходи. В шесть начнем, но ты даже если не сможешь в шесть — приходи позже. Быть может снова обретешь муз, обнищаешь, творчески прозреешь и устремишься в вечность, — Лейв усмехнулся и отсалютовал стаканом в ответ. Радольв рассмеялся. — С музами, если доведется таких обрести, я лучше устремлюсь в гостиницу. Это пошло, грубо, зато непременно принесет радость. — Ну а зачем еще нужны музы, как не приносить радость? — А у Гедда как, еще собираетесь? — спросил Радольв. Лейв не был готов к такому вопросу, взгляд его забегал. Откуда-то возникло чувство вины, которое теперь каждый раз возвращалось к Лейву, как только речь заходила о Гедде, как будто это он, сам его убил. — Что-то не так с ним? — догадался Радольв и перестал жевать. — Докутился? — Умер он, — ответил Лейв отведя взгляд.— Нелепо и очень… нелепо. — Да что ты?! — воскликнул Радольв. — Да как же это так? Когда? — Во вторник, — Лейв снова ощутил нелепую кинематографичность, нереалистичность момента. Он почувствовал необходимость разговор этот прервать, поэтому взял заварочной чайник со стола и отправился к кассе, за кипятком. Когда он вернулся, Радольв тут же ловко и непринужденно сменил тему. — А давай как-нибудь прошвырнемся по барам? Душевно так, чтобы на утро нас полиция по домам развозила? Лейв усмехнулся и задумался, разглядывая вишни в компоте. На мероприятие “поход по барам” затащили его лишь однажды. Если бы не Нюк, сам он ни за что бы... Вспоминать об этом было все еще стыдно, но уже стало и смешно — опыт оказался мучительным и позорным. Лейв вдруг понял, что даже пьяный, он никогда не позволял себе потерять голову, даже если очень хотел, даже если старался. В этом и была его проблема, поэтому он и не любил быть пьяным, не любил терять способность ясно мыслить и уверенно двигаться. Ему нужно было зачем-то всегда оставаться бдительным. — Да знаешь, нет. Я пить не умею. Я оставлю себя одного с моим трупом на руках после первого же бара. — Эх! — огорченно воскликнул Радольв. — Нехорошо это ты! Лейв пожал плечами. В столовую пришла шумная компания. Здоровались с Радольвом, затем, разговаривая оживленно, выстроились в очередь вдоль витрин. — Нет, вы послушайте — видит он так! Вот уволят его и пускай видит себе что хочет, — возмущался полный мужчина с примечательной, рыжей и длинной бородой. — Цензор, — пояснил Радольв. — Это только благодаря ему вы у себя в бюро наши номера обратно не заворачиваете. Он суров и непреклонен. Всегда на страже нашего благополучия. — А строго с цензурой у вас? — поинтересовался Лейв. — Много вырезают? — О, ты даже не представляешь! — Радольв понизил голос и подался в сторону Лейва, поставив локти на стол. — Много. Тут знаешь какое чутье надо, чтобы не попасть? Напишешь хоть косвенно, хоть случайно о каком-нибудь взяточничестве или что-нибудь сомнительное о полиции или о чиновниках, проглядят, напечатает это какой-то идиот — и считай, ты безработный. А то и можно под суд за клевету угодить. Так что суровый цензор наш — наш хранитель. Лейв покосился на шумного цензора. — Все время стараюсь не вспоминать о том, насколько многое стало незаметным благодаря цензуре. Не пишут, вот и не вспоминаешь. А по-хорошему, наверное, стоит быть осознаннее. — Зачем? — удивился Радольв. — Уметь не задумываться, Лейв — это прекрасно! Не надо задумываться. К чему? Зачем? Головной боли ради? Можно подумать, это что-то изменит. Вот ты можешь изменить мир? Лейв пожал плечами и улыбнулся. — Вполне возможно. Почему нет? — Пером? — спросил Радольв, сосредоточенно нахмурившись. — Ну, как умею. Радольв посмотрел задумчиво, усмехнулся, но промолчал.   После дождя стало жарко. Небо все еще было серым, воздух насытился влагой и, казалось, лип к коже. На лестничной площадке, подходя к своей двери. Лейв почувствовал сладковатый гнилостный запах. Вонь шла из пакета с мусором, выставленного рядом с соседской дверью. Лейв, уже с утра взвинченный, мгновенно вскипел от злости и решительно в соседскую дверь постучал. Открыла давешняя дама в халате. Халат был тот же самый, пестрый и неопрятный. — Здрасьте, — сказала она небрежно. — Что такое? — Вы не могли бы убрать свой мусор. Здесь не помойка, а лестничная клетка, — произнес он холодно. Кровь стучала в ушах от злости и отсутствия привычки участвовать в скандалах. — Уборщица уберет. Тут же уборщица убирается, — ответила соседка, глядя невыразительным и расфокусированным взглядом, живо напомнившим Лейву взгляд козы. Голос у соседки между тем был скрипучий, жизнерадостный и какой-то неописуемо неприятный. — Уборщица приходит только по вечерам, — пояснил Лейв терпеливо, — и приходит убираться, а не мусор за вами выносить. Лето, жара, по всей лестнице благодаря вам омерзительный запах. Она похоже удивилась. Посмотрела неприязненно. — Да какая тебе разница-то? — спросила она, грубо, без наигранной доброжелательности. — Не в квартире же у тебя воняет, — и захлопнула перед носом Лейва дверь. Лейв постоял перед дверью, ощущая бессилие. В мыслях, в чувствах как будто осел этот гадкий гнилостный запах.   Нужно было, наконец, зайти в бюро, попрощаться и забрать жалование. Собственно, зашел домой Лейв только чтобы переодеться, потому что в костюме стало невыносимо жарко. Застёгивая перед зеркалом свежую сорочку, а затем, завязывая галстук, Лейв думал о том, что невозможно ведь игнорировать эту женщину в соседней квартире, как и любого хама, с которым не повезло в жизни встретиться. Если не вмешиваться в ее жизнь, жизнь эта будет распространяться на окружающее пространство: мусором, шумом, поведением. Если вмешиваться — то придется вести бесконечную борьбу с последствиями этой ее жизни рядом, убирать ее мусор, вкладывать в уши бируши, закрывать глаза на хамство. Все потому, что с самой соседкой этой бороться невозможно. Ничто ее не остановит, кроме того, на что приличный, порядочный человек пойти не способен. И вывод из этого следовал неутешительный.   Трамвай приехал переполненный. В такой духоте толкаться с пассажирами Лейву категорически не захотелось, и он пошел пешком. Мостовые были еще темными от дождя, дождевая вода блестела на листьях деревьев, срываясь вниз теплыми каплями. В сквер Гедда Харди слетелось невиданное множество скворцов. Птицы азартно клевали червяков, что повыползали на воздух, спасаясь от дождевой воды. За червяков стало обидно. Лейв пришел не вовремя — недавно начался обеденный перерыв. Можно было бы погулять или посидеть в кафе, избегая необходимости сидеть полчаса, стуча от скуки ботинком по ножке стула, перед закрытым окном кассы. Но на часы Лейв обратил внимание только в применой Борха. — Лейв, добрый день! — радостно воскликнула Хальдис и поднялась из-за конторки, громко шелестя юбкой. На ней сегодня было голубое платье с модной, пышной юбкой. Лейв снова ощутил неловкость. От того разговора с Хальдис, от сложного к ней отношения, от непонимания, как с ней в связи со всем этим стоило бы общаться. Не разобравшись в чувствах, он улыбнулся в ответ. — Здравствуй! А я за жалованием и попрощаться. — Скажу кассиру, чтобы не отдавала тебе денег, — Хальдис посмотрела кокетливо и красиво рассмеялась. — Тогда ты от нас не уйдешь. Лейв снова улыбнулся, не зная, что ответить. — Но ты же со мной так не поступишь? — Не поступлю, — согласилась Хальдис и посмотрела на Лейва ласково. — Лейв, а можно я спрошу у тебя личное. Или возможно даже секретное? Лейв удивленно приподнял брови, гадая, о чем могла бы говорить Хальдис. — Конечно… Не знаю, смогу ли, правда, ответить… — А твоя мама, она правда… Сама она? Лейв, ожидал продолжения того тяжелого личного разговора о его чувствах к Хальдис. Услышав же вопрос он обрадовался, улыбнулся и кивнул. — Да. Она. И это даже не секрет. — Мой папа ее обожает, а я в детстве мечтала стать не нее похожей, когда вырасту! — Хальдис мечтательно подняла взгляд. — А тебе наверное часто задают о ней вопросы? — Да нет, не так уж и часто. Обычно считают однофамильцем. — А ты похож, — уверенно заявила Хальдис. — Это же волшебно, иметь такую маму! — Мне кажется, волшебство мам от профессии не зависит, — уклончиво ответил Лейв. — А чем твои родители занимаются? — Мама домом занимается, — Хальдис оперлась локтями о конторку. Ее ногти были блестящими и нежно розовыми, а пальцы изящными. Лейв задумался вдруг какие разные у Магни и Хальдис руки. Лейв любил узкие запястья и тонкие длинные пальцы Магни. Когда она сидела, сложив перед собой ладони или держала небрежно мундштук, очертания ее рук были сродни прямым и резким штрихам карандаша. Ладони Хальдис были мягкими и овальными с тонкими аккуратными пальчиками и красивыми небольшими ногтями. На ее мягких ладонях были ямочки, никакой резкости, никаких острых штрихов, только плавные линии. — Она собиралась стать балериной, — прервала Хальдис странные раздумья Лейва. — Но полюбила папу. А папа фармацевт. Он был студентом, когда встретил маму. “Фармацевт, фармацевт, фармацевт, — закрутилось в голове, — при чем же тут фармацевт?” Лейв отсутствующим взглядом посмотрел на Хальдис и наконец вспомнил. И тут же стало невыносимо неловко от внезапного понимания, что сейчас придется просить об одолжении. — Фармацевт? — просил Лейв. — Да, — подтвердила Хальдис и посмотрела заинтересованно, почувствовав нечто, кроющееся за этим вопросом. Лейв молчал, собираясь с мыслями. — А что? — спросила та. — Мне ужасно… мне очень неудобно Хальдис, но может ты могла бы у него спросить кое-что… — Да, да конечно. А что? — она ничуть не смутилась и не напряглась. Лейву стало легче. — Дело в том, что моя мама сейчас в больнице. И у них закончился Барбитал. Это такой своего рода успокоительный препарат, совершенно легальный, и я даже не знаю, где можно его сейчас купить. Мне в больнице сказали, что сейчас с ним сложно… — Да конечно! — Хальдис ободряюще дотронулась до рукава Лейва. — Я спрошу и он со склада закажет. Что ты, папа же будет счастлив ей помочь! Ты не представляешь, даже моя мама его к ней ревновала! Я папе скажу, что нужно побольше, чтобы с запасом. Не переживай. Лейв смотрел и не мог собраться с мыслями, одновременно радостный и растерянный. — А я, — Хальдис улыбнулась лукаво, на щеках возникли симпатичные ямочки, — тоже хочу от тебя кое что. — Конечно… — пообещал покорно благодарный Лейв.. — Возьми меня на вашу писательскую вечеринку. Мне очень интересно. Я обещаю вести себя тихо, как все и не выделяться. Лейв рассмеялся. — Не уверен, что вести себя как все и не выделяться на такой вечеринке — это хорошая мысль, — Лейв представил себе такую правильную, аккуратную Хальдис с ее традиционными и по-своему строгими взглядами в окружении веселых от шампанского начинающих бездельников и литераторов и их не менее веселых друзей. Еще сразу же представился Вьёрн, посвящающий Хальдис выспренный, полный скрытой иронии стих. Стало неловко и за Хальдис и оттого, что Лейв и представить себе не мог, какое впечатление на девушку может произвести привычная Лейву компания. Хальдис улыбалась и ждала ответа. А отказать Лейв малодушно не смог. — Конечно! Прервав беседу, в приемную вошел решительной походкой Борх. — О, Лейв, Лейв, здравствуйте. Как поживаете? — поинтересовался он и подошел пожать руку. — Неужто к нам обратно пришли работать? Так мы всегда рады. Даже стол ваш не занимали еще, я так и сказал, стол этот не трогайте пока что, чует мое сердце сотрудник нас ненадолго покинул. Лейв пожал Борху руку, весело улыбаясь. — Да я вот пока что за жалованием. Так что еще не возвращаюсь. — Да что же вы так? — вздохнул Борх, — нехорошо это, Лейв, не по-товарищески. Лейв развел руками, а Хальдис принялась передавать Борху полученные без него телефонограммы. Почувствовав себя неловко, Лейв тихо вышел из приемной и направился к кассе.