Аморалы

Проснувшись, Лейв долго лежал в постели, не желая смотреть на часы и думал вдруг об оставленной своей работе. Странным казалось, что исчезли вдруг из жизни люди, с которыми общался ежедневно в течение года, а ничего внутри от этого не изменилось и жизнь продолжается, как ни в чем не бывало. По работе Лейв не скучал. Он представил на мгновение, что сейчас сидел бы, натянув нарукавники за своим столом в бюро… Как наяву вспомнился гулкий шум шагов в коридоре, раскрытые окна, шелест страниц, тиканье часов. Воспоминание неприятным не было, но и желания вернуться туда, в прошлое, не возникло совершенно. Лейв закрыл глаза и улыбнулся довольно от приятного осознания своей свободы. Тут же, продолжив вспоминать различные мелочи из работы в бюро, он вспомнил о подаренной ему Сиббой фиалке и о том, что ее, наверное давно уже нужно полить. — Черт… — пробормотал он и сел в постели. Цветок он не поливал ни разу с того момента, когда принес домой. То есть пять дней. Лейв никогда не замечал в себе слабости к комнатным растениям, но фиалку Сиббы ему вдруг стало очень жалко. Он вылез из-под одеяла и пошел посмотреть на то, что же сталось по его вине с несчастным цветком, но фиалка оказалась жива. Она не поникла, не пожелтела, не засохла, а выглядела бодро и симпатично. Лейв потрогал землю пальцем — та была сухой, мягкой и теплой. Вспомнились вдруг недавние мысли о том, чтобы уехать загород. Походить босиком по теплой земле, полежать на травке. Поплавать в какой-нибудь речке. С тревогой Лейв подумал о том, что лето летит слишком быстро. Еще несколько недель и появятся на асфальте хрустящие желтые листья и запахнет осенью. Стало печально. Чтобы не забыть снова, Лейв отнёс фиалку на кухню, полил её под краном, искупав пушистые листья, и оставил красоваться на столе в гостиной и только после этого направился умываться и одеваться.  Снорри снова спал всю ночь на стуле в гостиной. Лейв, впервые оставляя пса у себя на ночь, опасался, что тот будет пытаться забраться на кровать, буянить, грызть что-нибудь, но Снорри был очень дисциплинированным и воспитанным псом. С поскуливанием зевнув, он встрепенулся, спрыгнул со стула и побежал радостно к Лейву, как только тот вышел из спальни. Затем Снорри сидел под дверью ванной, затем крутился под ногами у Лейва, пока тот одевался. Решив, что пес голоден, Лейв покормил его даже раньше, чем принялся варить себе кофе. Но ел Снорри без аппетита. Лейв вздохнул и смирился с мыслью о том, что после кофе нужно будет вести пса гулять. Включив радио, Лейв сразу же наткнулся на выпуск новостей. И как ни зарекался он не слушать новости, не читать больше газет, но услышав вдруг, что речь идет о Лехере, вслушался. Обсуждали скандал, возникший вокруг руководителей Студенческого Театра, поставивших в программу серию коротких спектаклей-зарисовок по ранним рассказам Лехера. К постановкам, как Лейв предположил по услышанному, в театре подошли довольно экспериментально и чьи-то ранимые нравственно-патриотические чувства это задело. Теперь по радио, как Лейв даже понял, в прямом эфире, какие-то чиновники из министерства культуры, обсуждали с ведущим программы и неизвестным Лейву театральным режиссером, допустимо ли участие молодежи в подобным “исскусстве”, враг ли Лехер отечеству и заслуженно ли теперь несчастного режиссера обвиняют в развращении молодежи и пропаганде аморального образа жизни. Лейв застыл, держа в руке горячую чашку, напротив радиоприемника. В груди вспыхнуло горячей волной негодование и тут же сменилось намного более горьким чувством бессилия. Режиссер говорил тихо и путано и ни одну по сути фразу ему так и не дали договорить до конца. Но, как понял Лейв, тот не понимал, как можно было в ранних рассказах Лехера найти что-то аморальное, но высказать эту мысль прямо никак не решался. А участвующие в дискуссии чиновники, как Лейв понял абсолютно ясно — Лехера не читали.  Лейв выключил радио. Настроение испортилось и где-то в груди снова засела тревожная неясная тоска. Не чувствуя вкуса, он сделал глоток кофе и задумался о том, что жизнь вокруг, родной город, смена времен года, одни и те же маршруты, одни и те же пейзажи — все это вызывает ложное, но такое приятное чувство неизменности всего хорошего вокруг. Но вот — уже какое-то время… да, если честно, уже довольно давно мир вокруг меняется по воле непонятных, нереальный и кажущихся совершенно дикими людей, почему-то оказавшихся в силах мир менять, подстраивать под свои безумные, примитивные вкусы и суждения. И совершенно очевидно уже, что буквально с каждым днем все ближе и ближе подступает нечто враждебное, опасное, нетерпимое, не понимающее. А привычный мир вокруг уже давно перестал быть целым миром, а является теперь всего лишь клочком, остатком, последним прибежищем для тех, кто, как Лейв, не угодны, не нужны больше. И очень хочется обманывать себя. Пойти к друзьям, поговорить о привычном, обсудить любимые книги, не говорить о людях, не говорить о политике, не думать о современности — убежать.  Не моргая, глядя куда-то сквозь стену, Лейв медленно пил остывающий кофе, пока из раздумий его не вывел ритмичный громкий стук где-то под столом. Лейв удивленно приподнял скатерть и увидел сидящего у его ног Снорри. Он вилял хвостом так сильно, что тот со стуком бил об пол. В зубах умный пес держал за кожаную рукоятку свой поводок. Вздохнув, Лейв поставил на стол чашку с недопитым кофе и пошел одеваться.   Спустя минут пять, держа на поводке радостного, вертлявого Снорри, Лейв вышел на лестничную клетку. Пока он запирал дверь, вдруг щелкнул соседский замок. Снорри рванулся, натянув поводок, и заскулил отчаянно, подумав, видимо, что хозяева его сейчас выйдут на лестницу и снова в его собачьей жизни наступят безмятежные счастье и любовь. Но дверь отворилась и за ней, в цветастом плаще, напоминающем по форме и цвету халат, и в шляпке с большой золотистой брошью возникла неприятная соседка. Снорри замолк и замер и разразился тут же оглушительный злым лаем. Мадам взвизгнула и подалась назад. — Ааа! А ну убери эту дрянь! — завопила она.  Лейв опешил, медленно осознавая происходящее. Хамка замахнулась на Снорри зонтиком и Лейв спешно подтащил его к себе поближе за поводок. Пес не унимался. — Я буду жаловаться! — завопила соседка. — Приличные люди в квартирах собак не держат! От нее повсюду будут блохи! Лейв возмутился, испытал за несчастного Снорри обиду и, стараясь говорить холодно и спокойно произнес: — Успокойтесь, это же маленькая болонка и он на поводке. Тетка замолкла и уставилась на Лейва не выражающими ничего тусклыми глазами.  — А ты мне не указывай что делать! — заорала она вдруг. — Вот бывают люди-свиньи, еще бы кур с коровами в квартирах держали! Я это так не оставлю, ты имей в виду, я… Слова слетели с губ, прежде чем Лейв успел ситуацию осмыслить. — Хватит на меня орать, дура! — громко и зло сказал он. Он почувствовал как трясутся руки и дрожит в груди от напряжения, от злости, от бессилия сделать что-то, чтобы эта размалеванная тетка исчезла раз и навсегда.  Снорри замолчал. Никакой развязки или паузы, сорвавшаяся с языка Лейв грубая фраза не возымела. Хамка как будто этого и ждала и тут же продолжила кричать: — Та ты на кого пасть разинул, урод?! Молокосос! Сам слишком умный что ли? Думаешь на тебя и твою поганую шавку управы не найдется? Ты у меня по другому заговоришь, мерзавец… Лейв, больше не глядя на красную, стремительно теряющую человеческий облик женщину, дернул Снорри за поводок и пошел вниз по лестнице, сжав зубы. В спину летели ругательства, оскорбления и угрозы. Он чувствовал, как онемели от злости скулы и нос. Кулаки непроизвольно сжались. Когда Лейв спустился на первый этеж, она все еще орала. Консьерж стоял у перил и встревоженно и печально прислушивался к раздающимся на всю парадную ругательствам. — Добрый день… — поздоровался Лейв, стараясь, чтобы это прозвучало обычно и спокойно, но ему показалось, что его голос дрожит.  — Добрый день Лейв, — приветливо произнес консьерж и, сокрушенно покачал головой, взглядом указав в сторону источника звука. Лейв вздохнул и кивнул согласно.  — Да…  — Приятной вам прогулки, — пожелал консьерж невозмутимо. От этого Лейву стало немного легче. Чувства от встречи на лестничной клетке остались приотвратнейшие и мысли упорно, не смотря на все старания Лейва, возвращались к этой пошлой перебранке. “Нужно было сразу разворачиваться и уходить. Самой большой ошибкой было — вообще вступать с ней в диалог” — корил он себя, понимая всю бессмысленность и болезненность подобных мыслей.  В воздухе пахло приближающейся грозой. От тяжести и густоты нагретого солнцем воздуха у Лейва заныл висок.  Возможно, ведомый недавними мыслями о работе, Лейв повел Снорри гулять вдоль трамвайных путей, в сторону сквера Гедда Харди. Мимо, с вязнущими в густом воздухе звонкими трелями проезжали яркие красные трамваи. Пассажиров в этот час было в них уже немного — все служащие уже во всю работали и начинали уже заинтересованно поглядывать на часы в ожидании положенного обеденного перерыва.  Напротив остановки “Мед. Институт” внимание Лейва привлекли двое весьма еще юных с виду студентов в белых медицинских халатах. Развернув в сторону проезжающих трамваев, они держали в руках большие картонки с крупными, не аккуратно выведенными краской черными надписями: “Сажают ли за верный диагноз! У нас — да!” и “8 лет тюрьмы дали профессору Олуфу Гроху за гонорею генерала!”. Лейв заинтересованно остановился, испытав вдруг отчего-то неловкость перед тем, чтобы подойти и расспросить подробнее об очевидно безобразной причине акции. Тем временем к пикетирам решительно приблизились двое крепких, бритых ребят с повязками национальной дружины на рукавах бежевых мятых рубашек и завязался разговор. Лейв не слышал подробностей, да и приближаться резко расхотелось. Чувствуя странную и неприятную смесь тревоги и вины, он окликнул Снорри, увлеченного обнюхиванием угла остановки и направился, быстрее, чем гулял до этого, в сторону Гедда Харди, к молчаливому одиночному пикету которого, к счастью ни у кого пока что претензий не было. Под липами, в сквере оказалось людно и шумно. Оживленная группа бодрых пенсионеров, рассевшись на скамейках, слушала лекцию о чем-то непонятном в исполнении молодой, симпатичной и вертлявой девушки с ярким значком общественной организации на лацкане коротенького пиджачка. Лейв, не решив сразу, насколько пенсионеры мешают ему гулять, неторопливо сделал круг по скверу. До его слуха за это время донеслось некоторое количество фраз, произнесенных звонкоголосой лекторшей, и это вызвало стойкое, тошнотворное воспоминание о некоторых тягостных особенностях бывшей работы и особо назойливо всплыл в памяти несравненный “Сельскохозяйственник-публицист”. О чем именно вещала активистка, Лейв так и не понял. Хотя вполне вероятно, что и сама она этого не понимала.  “... помогать государству воспитывать в молодежи правильный и патриотичный моральный облик, главная задача старшего поколения…” На этой целиком услышанной фразе Лейв вздохнул и направился прочь из сквера, попутно пытаясь себе представить, как мог бы выглядеть этот самый везде упоминаемый патриотичный моральный облик. Представился почему-то знакомый по институту преподаватель, фамилии которого память Лейва не сохранила. Преподаватель предстал воображению в жилете сшитом из национального флага.  На четвертом курсе в порядке эксперимента некий доктор психиатрии, фамилии которого Лейв тоже не запомнил вел интересный курс о психологических обликах литературных персонажей. Длилась эта радость всего пару месяцев, потом доктор из института пропал, а его место занял как раз тот некто, всплывший в памяти Лейва в кощунственной жилетке национальных цветов. По профессии некто не имел почему-то никакого отношения ни к литературе, ни к психологии, а был, если Лейву не изменяла память, преподавателем физкультуры на пенсии. Он еще три месяца дважды в неделю читал совершенно бессвязные и не имеющие никакого отношения к литературе лекции, в основном посвященные тому, что космополитизм, гомосексуальность и склонность к идеям гуманистического толка являются явлениями одного порядка и следствием букета серьезных заболеваний психики. К счастью ходить на его лекции было совершенно необязательно и сам по себе он был человеком вполне добродушным. На зачет Лейв пришел с бутылкой вина в подарочном пакете и получил за это высший балл. Снорри нагулялся и, то и дело, оглядываясь на Лейва, тянул поводок в сторону дома. Лейв невольно улыбнулся, глядя на него. Вот какие у него заботы и переживания? Погулять, поспать уютно, поиграть. Мысль, развиваясь, коснулась прошлых хозяев пса и Лейв помрачнел.  — Ты наверное по ним тоскуешь, друг? — спросил он у Снорри. Тот, ожидаемо, не ответил.    Пикетиров в белых халатах уже не было, дружинников — тоже, а на брусчатке, где недавно происходило действие, что-то белело. Предчувствуя что-то неприятное, Лейв подошел ближе. Рядом с трамвайными путями, почти касаясь рельса, лежала полоска плотного белого картона. Лейв опустил взгляд под ноги и спешно сделал несколько шагов назад. На пыльной мостовой, темные и отвратительные на вид, расползлись большие капли крови и чуть в стороне, на булыжнике ясно виднелся кровавый след большого ботинка.  Подступила тошнота. Лейв никогда раньше не замечал за собой боязни крови, у него не кружилась голова, когда суровая медсестра остриём специальной иглы прокалывала ему безымянный палец, не падал в обморок, когда трижды за жизнь носом шла кровь. Но эта кровь, в пыли, в желтоватом свете наступающей грозы, тёмная, густая, заставила Лейва содрогнуться и судорожно глотнуть воздуха. Дёрнув за поводок Снорри, с непосредственным собачьим любопытством интересующегося страшными каплями, Лейв спешно отошёл в сторону. Где-то вдалеке прогремел гром и, вторя ему, боль пронзила голову. Лейв застонал, прикрывая глаза. “К врачу. Мне очень нужно к врачу с этими чёртовыми болями,” — подумал Лейв, ослабляя ворот рубашки, показавшийся внезапно очень тугим. — “Но я же не пойду”. Мысли в голове раздавались гулкие и громкие. Поникшие в ожидании дождя деревья и тяжёлые, облицованные камнем дома вокруг плыли, искажаясь в стелющейся над землёй дымке.   Дома, в ванной выпив сразу три жёлтые, горькие таблетки, Лейв уставился в зеркало, отражающее его покрасневшее, блестящее от пота лицо. На всякий случай он вымученно зеркалу улыбнулся — улыбка получилась симметричной. Для инсульта было, видимо, ещё рановато. Боль пульсировала, то затихая, коварно, то разгораясь вновь. Лейв вспомнил, как мама мучилась от головных болей. В эти моменты в доме всё застывало и Лейв боялся даже дышать, чтобы лишним звуком не сделать ей хуже. Ей помогал крепкий кофе. Лейва же кофе не спасал, а наоборот, усиливал страдания многократно. С оханьем он добрался до постели и лёг, прикрыв глаза, в ожидании, когда наконец таблетки, плод усилий таинственных фармацевтов в белых халатах подействуют. Громкий, незнакомый стук в дверь раздался как раскат грома. Лейв стиснул зубы, а в груди, в одно мгновение тяжестью и болью разлилась тревога.  Настойчивый, грубый и ничего хорошего не сулящий стук повторился. Чувствуя, как сковывает тело навязчивый, бессмысленный страх, Лейв поднялся с кровати и, держась за стену направился к двери. Как только щёлкнул замок, дверь настойчиво потянули и на пороге оказался, конечно же, политработник Баг Бирл. Бесцеремонно отодвинув Лейва плечом, он прошёл в квартиру и нагло осмотрелся. В его лице Лейв заметил что-то похожее на триумф и даже злорадство.  — С похмелья, вижу, — усмехнулся политработник. — Ну ничего, мы вас научим и заставим жить правильно. — Резким движением руки он протянул какой-то конверт.  Лейв онемевшими пальцами, как загипнотизированный, взял этот конверт, хранящий омерзительное тепло рук этого человека.  — Вам повестка. В общественный суд. Пока что общественный, а там устроим и уголовный. Хулиганство, оскорбления и аморальное поведение надо пресекать. Давить как гниду. — Бирл широко улыбнулся. Взгляд Лейва прилип к жёлтым от курения зубам и никакой возможности не было перестать смотреть. Смысл слов доходил постепенно, в груди кольнуло, Лейв глубоко, прерывисто вдохнул.  — У нас на карандаше ведь посерьезнее есть информация. К нам тут интересные сведения принесли ответственные граждане. — Бирл понизил голос и радость из его маленьких глаз исчезла, сменившись тупой злостью. — Так что недолго тебе осталось. — Он хмыкнул и сплюнул на пол. Лейв опустил взгляд — плевок попал точно в центр красной розочки на ковре. — Бирл криво, неприятно усмахнулся и совсем уже негромко добавил: — Педераст. Окинув Лейва презрительным взглядом, политработник растёр пыльным ботинком плевок и вышел из квартиры, аккуратно закрыв за собой дверь. Лейву нечем стало дышать. Конверт выпал у него из руки. Усиливающийся пульс в висках разразился вспышкой нестерпимой боли и Лейв ощутил на губах горячее и тягучее. Запахло кровью. “Педераст” — омерзительное слово не выходило из головы, звуча в памяти снова и снова. “Педераст и общественный суд”. Лейв опустился прямо на ковер, сжав голову руками. На брюки, из носа капала яркая кровь. Он думал, кого на этот суд вообще Бирл позовёт. Невменяемую соседку, коллег с работы. И там будет Уна. Неужели, это она донесла. Лейву не хотелось в это верить. Парализованный страхом неведомого и позорного, без единой мысли Лейв просидел на ковре какое-то время. Кровь перестала литься из носа, а с кровью как будто сама боль покинула Лейва. Осталась тяжесть в голове и ощутимо мутило.  Если существует эмоция, более всех иных врезающаяся в память и калечащая разум, то это стыд. Лейв был в этом убеждён и даже писал как-то эссе об этом в институте, которое, впрочем, было нещадно раскритиковано. С трудом поднявшись, Лейв нетвёрдой походкой дошёл до ванной, где долго смывал кровь с лица и носа. Из зеркала на него смотрел бледный, взъерошенный и растерянный человек с тоской в глазах. Оставив заляпанные кровью брюки на полу, Лейв сварил себе кофе, нашёл в кармане пиджака пачку сигарет и устроился за столом в гостиной. Пепельницей ему послужило белое блюдце с золотой каёмочкой. В это блюдце давным давно мама снимала пенки с вишнёвого варенья. Теперь в нём лежали серые столбики пепла. Он сидел и разглядывал фиалку Сиббы, забытую на столе и внезапно поймал себя на мысли что всё же немного скучает по временам работы в цензорском бюро. От кофе снова заныл висок. Чертыхнувшись, Лейв затушил сигарету и вернулся в ванную за тазиком и порошком — отмывать ковёр. Спустя часа полтора, умытый, свежевыбритый и в свежих брюках Лейв стоял на первом этаже, прижав к груди трубку телефона и смотрел растерянно на циферблат. Он не знал, как рассказать об этом Нюку. Он не знал, как говорить об этом с Магни. Почему? Он и сам не понимал этого. Было стыдно. Всё произошедшее ощущалось, как зловонная грязь на теле, проказа, проклятие, которое хочется скрыть ото всех, желательно и от себя — тоже. Быть может страх сковал его мысли, или головная боль нарушила ясность мышления, но Лейв решительно набрал номер Вефуса.  — Слушаю вас! — Вефус ответил почти сразу, после второго же гудка. Вместо приветствия у Лейва получилось нечто хриплое. Он откашлялся.  — Вефус, здравствуйте. Это Лейв…  — Узнал вас. Рад слышать, — голос Вефуса был энергичен и бодр и чудесным образом придал Лейву смелости.  — Я могу с вами посоветоваться? — спросил он и, замешкавшись, добавил. — Случилось… Боюсь… то есть, я думаю, что мне нужен ваш совет.  — Ну что ж, приезжайте, — был ему ответ. За окнами ярко вспыхнула молния, на мгновение залив всё белым безжизненным светом. Спустя секунд двадцать тишину разорвал оглушительный гром. Лейв раскрыл бумажник, пересчитал купюры и вызвал такси.   На большой кухне Вефуса над столом низко висел зелёный абажур. На деревянную, красную поверхность стола, салфетки, консервированные мидии и нарезанный кубиками сыр падал круг тёплого света. И снова был коньяк, от которого по телу Лейва разлилось благостное тепло и головная боль, мучившая его весь день наконец-то исчезла. Вефус, не спавший, как понял Лейв, всю ночь, а позже весь день протрудившийся на службе был неожиданно бодр и даже энергичен.  Обсудили уже погоду, усталый вид Лейва и что-то ещё, неважное и безопасное.  — Вы сказали по телефону, — Вефус наконец решил задать прямой вопрос о цели визита своего гостя, — что хотите посоветоваться. — В тени абажура карие глаза Вефуса казались чёрными и Лейву почудилось в его облике что-то инфернальное, возвышенно мрачное.  — Как бы начать… — Лейв усмехнулся устало, — мне сегодня принесли повестку на суд общественности. Политработник принёс. Омерзительный тип неопрятной наружности.  — Внезапно! — Воскликнул Вефус. Он с неприкрытым интересом подался вперёд и выставил перед собою руки, соединив пальцы. — Это чем же вы так провинились? Шумели по ночам? Лейв поморщился.  — У меня сегодня был конфликт с соседкой из-за собаки. И видимо, она сразу же пошла  нему и наговорила невесть что. Но, думаю, что чертов Бирл испытывает ко мне… скажем, сильную неприязнь. Возможно, даже, классовую. Вефус вскинул удивлённо брови.  — Вы не похожи на человека, которого можно напугать общественным судом. Ну прочтут вам публично лекцию о моральном облике гражданина, заставят извиниться. Вам ли это не по плечу? Лейв замолк, не найдя слов. Он в этот момент почувствовал себя идиотом. Зачем он здесь? Рассказать Вефусу как целовался с Нюком и был позорно застукан? Как скотина Бирл обозвал его и испортил ковёр? Это показалось таким глупым сейчас. Лейв смотрел в непроницаемые глаза Вефуса, пытаясь понять, до какого предела можно доверять этому странному человеку. В итоге, он залпом допил коньяк из рюмки и решил был почти честным. — Он обозвал меня педерастом, уходя. Было одно недоразумение из-за которого… Чёрт. Я серьёзно опасаюсь, что он повторит это на суде. А это, вы сами понимаете, может уже серьезные проблемы создать.  — Угу… — Вефус откинулся на спинку кресла, вид имея крайне при этом заинтересованный. — А вы педераст?  Лейв попытался изобразить возмущение, но лишь понял, что очень сильно устал за этот день и уже не может играть ни в какие игры.   — Звучит обидно, — ответил он.  — Ни в коем случае не хотел вас обидеть, — Вефус потянулся к пузатой бутылке коньяка и наполнил рюмку Лейва. — Я ни в коем случае не собираюсь вас в чем-то обвинять и тем более осуждать. Но в этой ситуации нужно понять, а есть ли действительно у него свидетельства, позволяющие ему это утверждать. Лейв вздохнул, глядя на растерзанные бледные тельца мидий, блестящие от масла, и почувствовал с ними некоторое родство. —  А возможно и есть. И этот мерзавец не отступит. Он, похоже, твёрдо намерен меня растоптать. И он ведь может это сделать.  — Вполне, — ответил Вефус с неуместной улыбкой. — Как же вас не растоптать, если вы не защищаетесь? Если вы покорно терпите эти нападки.  Лейв всплеснул руками.  — А что мне было делать? В морду ему что ли дать?!  — А почему нет? Многие, услышав такое в свой адрес, в отличие от вас так бы и поступили. И этот ваш Бирл, уверен, прекрасно это понимает. Поэтому и лезет именно к вам. Лейв хотел было сказать, что бить людей по лицу — последнее чем он готов заниматься, но осёкся на полуслове.  — Я бы рад его с лестницы спустить, — выпалил он. — Но вы серьезно полагаете, что от этого у меня с ним будет меньше проблем, а не больше? Вефус рассмеялся довольно.  — А если я вам скажу, что из-за этого у вас не будет проблем? Никаких. Я обещаю. Лейв опешил. В Вефусе ему снова почудилось что-то демоническое.  — Вы серьёзно?.. Вефус кивнул.  — Это чудовищно, — в горле Лейва пересохло и голос стал неприятно хриплым. — И я не вижу, как эту ситуацию можно улучшить насилием.  — Ну как знаете, — Вефус подцепил мидию на вилку. — Возможность такая у вас теперь есть. А что с ней делать — это уже вам решать.  — Вы страшный человек, — озвучил Лейв своё ощущение от этого странного вечера. Вефус рассмеялся.  — Я человек прагматичный и имеющий некоторые связи. А так же, вполне искренне хочу вам помочь.   — Уговорив избить человека?  — Вы же сами признались, что вам хотелось бы этого? Лейв всплеснул руками.  — Мало ли что мне хочется? Человеку даны некоторое слабое понимание добра и зла и возможность контролировать свои порывы. И я точно знаю, что бить людей — это дикость.  — А бить плохих людей? — с улыбкой спросил Вефус.  — Вы надо мной смеётесь?  — Признаюсь, немного. Не обижайтесь. Выпейте ещё коньку, вам точно нужно расслабиться и отвлечься. Вы что нибудь с сегодняшнего утра ели? Лейв вспомнить не смог и пожал плечами.  — Тогда предлагаю пожарить мясо. У меня есть несколько хороших стейков в холодильнике.