Аморалы

Из-за туч, похожих на пыльные куски ваты, развешенные на утреннем бледно-голубом небе, пробивались лучи солнечного света. Моросил дождь, то набирая силу, то почти прекращаясь. На кладбище, под широкими кронами старых клёнов собралось человек сто, не меньше. Наступил день похорон Гедда. От огромных, чугунных ворот кладбища к центру медленно тянулись группки людей в чёрном, с зонтиками и без. Ни у Лейва, ни у Магни зонта не с собой не оказалось, а Нюк вообще никогда не пользовался этим изобретением цивилизации.  Лейву нравилась прохлада капель на горячем лице. Казалось, что соприкасаясь с кожей вода тут же испаряется. — Сюда бы фортепиано, — Магни, рукой в чёрной длинной перчатке держала Лейва под руку крепко, будто бы опасалась, что тот сбежит. — Гедд любил, как мы орём под фортепиано. — Не думаю, что его родственники бы это оценили, — буркнул Нюк. Он шел рядом с Лейвом, засунув руки в карманы и вид имел мрачный и задиристый. — Кто бы их спросил? Они здесь в меньшинстве, — произнёс Лейв, помедлив и задумался о том, что о родных Гедда совсем ничего не было ему известно. Как они относились к его образу жизни? Любили ли его? Смутно вспоминалось, что вроде бы у Гедда была сестра. А может и не у Гедда, а может и не сестра вовсе. Мысли прыгали с предмета на предмет, не желая останавливаться на чём-то одном. На этом же кладбище, где-то был похоронен дед Лейва, которого тот никогда не видел. И, вполне вероятно, тут же будет похоронен и сам он, доведись ему умереть на родине. Мама впервые заговорила о своей смерти с Лейвом, когда он был ещё ребёнком. Он очень перепугался от этого разговора. Она сказала, мечтательно глядя в окно, поверх домов и облаков, что не хочет гнить в земле и поэтому запрещает Лейву её хоронить. Только огонь, только воздух и никак иначе. Она всегда любила говорить о смерти, романтизировала её и совершенно не боялась. Лейва же смерть отталкивала, как нечто уродливое, нелепое и неизбежное. С самого утра, пока варил кофе, пытаясь проснуться, пока гладил костюм и после гулял со Снорри, Лейв пытался разобраться в своих чувствах и так и не смог. Здесь, на кладбище, плакали и скорбели люди, с которыми он пел, веселился, флиртовал, выходил на лестницу покурить. А он, зная, что мог бы, скорее всего мог бы предотвратить смерть Гедда, если бы не побоялся малодушно пойти к нему в тот страшный день, не понимал, что чувствовать. Было горько, было стыдно и было тошно. От самого себя и от мира, в котором человек может умереть вот так. — Я не пойду к гробу, — сказала Магни, будто бы оправдываясь. — Пусть думают, что хотят, но я не хочу его увидеть… таким. Не живым.  Лейв кивнул. — Я подойду. Огромный и роскошный, как театральный реквизит гроб стоял открытым. Люди подходили с цветами. Кто-то стоял и смотрел, кто-то плакал, кто-то наклонялся для последнего поцелуя. Заплаканная и раскрасневшаяся Ранка подошла к Магни, несчастная, как потерянный ребенок и та обняла её и принялась гладить по голове, шепча что-то утешительное. Ранка всхлипнула и разрыдалась снова, положив голову ей на плечо. Лейв вздохнул прерывисто и закурил, оттягивая насколько возможно прощание.  Нюк вынул папиросу из губ Лейва и присвоил себе. Лейв закурил ещё одну.  — Это так странно… — сказал Нюк, глядя издалека на окруживших гроб людей. — Что странно? — Поинтересовался Лейв. — Эти наши обычаи. Прощаться с телом, украшать его, целовать. Ведь человек это не тело. Как будто все убеждают себя, что это всё ещё он. Это как игра в куклы. — Если я умру раньше — кремируйте меня и развейте над городом. — Произнёс Лейв, выкинул папиросу в урну у одной из скамеек и направился прощаться.  Гедд лежал на алом атласе безмятежный и кроткий, совершенно на себя не похожий. Его матовое лицо выражало кукольную, неестественную умиротворённость. Лейв вглядывался в его черты, пытаясь узнать в них Гедда великана и балагура и не смог. Это просто был уже не он. Гедда больше не было. В горле встал ком, Лейв поморщился, заморгал и почувствовал, как глаза наполняются влагой. Нюк дотронулся сухой горячей ладонью до руки Лейва и тот почувствовал порыв как Ранка прижаться к груди Нюка и плакать. Но по глупому стечению обстоятельств Ранке и Магни было это позволено здесь. Ему и Нюку — нет.   — Гедд был Солнцем. Небесным светилом. И мы вращались вокруг него, подобно потерянным осколкам из мёртвого космоса, притянутые непреодолимой силой его жизни. Он стал центральной точкой нашей жизни, координатой ноль. — Вьёрн, бледный и пьяный, произносил свою речь закрыв глаза, не желая, видимо, видеть всех тех, кому эти слова не предназначались. — Солнце погасло… Погас сам свет. И все мы отныне погружены в холодную, бескрайнюю темноту. Прощай творец, прощай герой древнего эпоса, великан и король своего изобильного королевства. Пусть темнота примет тебя в мягкие объятья и подарит наконец сладостный покой. Нюк закрыл лицо ладонями и тяжело вздохнул. — Я не могу. — Сказал он глухо. — Мы не имеем права здесь находиться. Особенно ты, Лейв. Лейв вздрогнул и опустил голову. Магни посмотрела на Нюка со смесью возмущения и обиды. — Нюк! — прошептала она. — Нюк прав, — перебил её Лейв. — Я тоже это чувствую. И я хочу уйти.   Трамваи существуют, чтобы в них думать. И всю дорогу до “Вишни” Лейв размышлял то о Гедде и своей вине, то о том, как безобразно вчера сложился разговор с Вефусом. Ни одна из этих тем не была приятной и обе вызывали чувство стыда, но думать о чём-то другом не получалось.  Можно ли было назвать ночной разговор с Вефусом дружеским? Лейв не был в этом уверен. Перепуганный, он бросился за поддержкой человека старшего, холодно мыслящего, решительного. А получилось всё в итоге безобразно. Лейв не был до конца уверен, серьезно ли Вефус говорил об избиении Бирла, за которое ему, Лейву ничего не будет, но в любом случае эта мысль вызывала у него одновременно злость и отвращение. Причем злость не на себя, не на Вефуса, а на Бирла. И было в этом ночном разговоре также нечто запредельно аморальное, жестокое и даже незаконное. Если вдруг Вефус говорил серьёзно, то как? Каким образом он властен сделать так, чтобы Лейв остался безнаказанным после избиение политработника? Кто он вообще этот Вефус? Насколько страшен он и его полномочия? Лейв дрался в интернате несколько раз. Его легко было задеть — обида на мать, на жизнь и на самого себя легко была готова перекинуться на кого угодно. Дрался горячо, бездумно и каждый раз оказывался бит. Сейчас он вспоминал об этом со смесью гадливости и иронии, но неудовлетворённая жажда реванша всё так и жила в нём неистребимо. Как действительно хорошо было бы скрутить этого мерзавца Бирла, дать ему, как выражается Вефус, по роже и спустить с лестницы, чтобы летел кубарем. И как же приятны и омерзительны были эти мысли. Магни сидела рядом, положив голову Лейву на плечо. Нюк расположился напротив, вытянув длинные ноги в проход между сидениями. Ехали молча. — Я не хотел возвращаться к нашей той ссоре, — произнёс Нюк наконец. — Я не пытался тебя задеть или наказать. — Я понимаю, — Лейв кивнул, вырванный из своих размышлений, — И ты совершенно прав.  Магни вздохнула и плотнее прижалась к Лейву. — Сейчас доедем до “Вишни” и мне надо будет вам кое о чём рассказать, — признался Лейв. — Лейвушка, не пугай, — Магни легонько толкнула его плечом. — Рассказывай сейчас. Лейв огляделся, ощущая себя преступником или заговорщиком.  Трамвай пустым не был. На соседних сиденьях сидели и глядели в окна люди. Вероятно тоже размышляли о чем-то, о чем особенно хорошо получается думать в трамваях. — Вкратце, я вчера ездил к Вефусу. Посоветоваться.  Нюк громко хмыкнул. — Лейв, с каких пор тебя начало тянуть к опасным мужчинам? Лейв выгнул бровь и толкнул ногой начищенный узкий ботинок Нюка.  — Охальник ты. И вообще по себе судишь. Нюк решительно отмахнулся. — Ты у нас невинен, как белый, нежный и кучерявый ягнёнок, но поверь, это неспроста. Он явно от тебя чего-то хочет.  — Вербует, — предположила Магни тихо. — Или охаживает с промискуитетными целями, — добавил Нюк. — Промискуитет представляет собой сексуальное поведение, характеризующееся частыми сменами сексуальных партнеров и отсутствием устойчивых эмоциональных связей, — сообщила Магни, то ли цитируя определение, то ли сходу его сочинив.  — У вас, надеюсь, отсутствует устойчивая эмоциональная связь? — поинтересовался Нюк крайне серьёзно. — Да ну вас! — воскликнул Лейв. — Он меня не вербует и не домогается. Успокойтесь. — Наивный… — пробурчал Нюк.   Когда подходили к “Вишне” дождь уже закончился. Прохладный ветер, пришедший на смену летней жаре навевал какую-то осеннюю тоску. Официантка Мьёли, облокотившись на бар увлечённо болтала с барменом и не обернулась поздороваться с вошедшими. В это воскресное утро в кафе было пусто и тихо. Лейв, первым дело, пока Магни и Нюк выбирали столик, опустил монету в музыкальный автомат и не глядя ткнул на первую попавшуюся пластинку. “Белые астры, гвоздики и розы, летний букетик любви...” — раздались слова шлягера этого лета. Имени певицы Лейв не помнил. Голос у неё был нежный и тонкий и звучал отчего-то ненатурально. Нюк с незажжённой ещё папиросой во рту заказывал уже официантке омлет на всех. Мьёли деловито писала в своём маленьком блокноте. С подошедшим Лейвом она поздоровалась. — Чай или кофе? — Кофе — хором ответили все трое. — Итак, — произнёс Нюк весомо, когда Мьёли отошла к барной стойке, — рассказывай, о чем таком ты ездил советоваться с этим ГСБ-шником. — А не с нами, — добавила Магни. Лейв опустил взгляд на свои руки и подумал о том, что ногти пора стричь. — У нас новый политработник на участке. Редкостная мразь. Он добился вызова меня в общественный суд. — И всё? — Нюк укоризненно посмотрел на Лейва. — Это же ерунда. — Не всё. — Лейв вздохнул. — Он намекнул, что есть какие-то… короче, кто-то что-то настучал серьёзное и, уходя, гад назвал меня педерастом. Ну и на ковёр плюнул. Я потом час его оттирал и всё равно хочу выкинуть. Магни ахнула. Взгляд её мгновенно стал испуганным. Нюк сложил руки на груди и нахмурился. — Это та девица с выставки. Больше некому, — предположил он. — Возражай до последнего и ей никто не поверит. Лейв усмехнулся.  — Мне не верится, что это она. — Так, а у меня снова вопрос, — продолжал Нюк наседать. — Почему ты с этим к Вефусу поехал? Делиться такими опасениями с ГСБ по-твоему это нормально? — Да не с ГСБ я делился и ничего такого не рассказал! — воскликнул Лейв, понизив голос. — Я просто был растерян. Я не понимал что нам может грозить. И решил с ним посоветоваться. — Я тебе сам прекрасно расскажу, что ничего нам не грозит, доказательств нет, общественный суд это мерзко, но это фигня. Почему ты пришёл не к нам? — Нюк завёлся и был сердит. А Лейву ужасно не хотелось ссориться, тем более здесь. Как будто прочитав его мысль, Нюк вскочил, взял его под локоть и потянул из кресла. — Пошли. Припудрим носики. Магни возмущенно всплеснула руками. — Только не ссорьтесь! Умоляю! — Ни в коем случае, — ответил на ходу увлекаемый Нюком Лейв. Нюк буквально втолкнул Лейва в туалетную комнату и с громким щелчком закрыл дверь. — Ты не доверяешь нам? — Спросил он громким шопотом. Зажатый в тесном помещении между Нюком и дверью Лейв попытался проскользнуть мимо Нюка, но тот не дал, опершись рукой о дверь рядом с головой Лейва. — Ответь наконец, — продолжал Нюк. — Я не понимаю о чем ты думаешь в последнее время. Что с тобой? Лейв взялся за пуговицу пиджака Нюка и вздохнул. — Я вам доверяю. Как никому более. Просто…  — Что “просто”? Что? — Всё вокруг. Я странно себя чувствую, боли эти головные и чашка. Я боюсь сойти с ума. И история эта с соседями и твари, которые в их квартиру въехали. А теперь ещё и чёртов политработник с этим судом. — Лейв потёр пальцами переносицу и исподлобья взглянул на Нюка. — Почему ты к нему попёрся? — спросил Нюк, глядя Лейву в глаза требовательно. — Не знаю. Я испугался. Я, наверное, хотел, чтобы он решил эту проблему и догадывался что он может это сделать. — Прости, что не позвонил тогда тебе. Я действительно жалею об этом. Не нужно было к нему ездить. Нюк наклонился и коротко поцеловал Лейва в губы. — Между вами что-то произошло? — спросил он подозрительно. Лейв рассмеялся. — Прекрати ревновать. Ничего такого. Просто очень странный разговор о битье морд. Не более. Нюк вздохнул, беззвучно выругался и крепко обнял Лейва. Так они и стояли, обнимаясь, в тесной комнате рядом с рукомойником некоторое время. — Я люблю тебя, — прошептал Нюк на ухо. — Дурак.   Когда Лейв возвращался домой, снова пошёл дождь. Подняв лацканы пиджака, чтобы холодные капли не падали за шиворот, он пробежал последние метров сто и заскочил в парадную, отряхивая влагу с рукавов. Консьерж выглянул из своей каморки. — Под дождик попали? — участливо поинтересовался он. — Испортилась погода, да…  — Да не говорите! — Лейв снял промокший пиджак и тряхнул мокрой головой. — А я вот тут решил, что со следующего месяца покину вас, — сказал консьерж, как бы извиняясь. Лейв почувствовал укол тревоги в груди и улыбка пропала с его лица. — Как же так? Почему?  — Так пенсия, — рассмеялся консьерж, — поеду к дочери. За границу. Посмотрю вот мир немножко. Ох жалко мне этот дом оставлять, он мне как родной, как живой уже. Но здоровье уже не то, и… ну вы видите, перемены. Видимо вспыхнувшая с новой силой тоска стала заметна на лице Лейва и консьерж предложил: — А может быть желаете чаю? У меня там есть, — он кивнул в сторону своей комнатки. — А то промокли, я смотрю. — Посидим, я вам о доме расскажу. — Конечно, — тут же отозвался Лейв благодарно, — я с радостью. В каморке консьержа Лейв не был ни разу за все годы жизни в этом доме. Он помнил, как бегал мимо неё совсем маленьким и чтобы заглянуть внутрь через стекло и поздороваться, ему приходилось вставать на цыпочки. Консьерж тогда казался высоченным, суровым и очень строгим дядькой. И сейчас Лейв зашёл сюда с чувством некоторого благоговения, как будто в храм, хранящий бережно часть его собственной жизни. Они устроились на табуретах за маленьким столиком. Консьерж снял с примуса чайник и достал из лакированного старинного шкафчика стаканы в чеканных медных подстаканниках. На столике уже стоял горячий, в цветах и узорах заварочный чайник. — Чай самый лучший, со слоном! Лейв пригубил горячий напиток и почувствовал терпкий, густой вкус чая из детства. Или это атмосфера каморки так подействовала на него, или действительно чай был особенным, тем самым из прошлого. — И правда лучший, — согласился Лейв. — Я даже не знаю, как мы без вас будем…  — Дай провидение, чтобы хорошо. Я уже порекомендовал в управе хорошего человека. Будет хорошо за домом следить, не переживайте. — Прошлое уходит. Печально — улыбнулся Лейв. — Это да. — консьерж вздохнул. — Я намедни всё вспоминал, чего только мы не пережили здесь. Помните, как матушка ваша дверь захлопнула? И Лейв действительно вспомнил. Когда ему было около семи или восьми лет, мама повела его в Малую Галерею Искусств. Это был один из немногих дней, проведённых с ней и счастье Лейва не смогли омрачить ни потемневшие натюрморты, ни бесконечные пейзажи. А когда вернулись, оказалось, что матушка забыла в квартире ключи. Замок тогда на двери стоял коварный. Чтобы закрыть дверь, было достаточно захлопнуть её и ничем, кроме ключа уже невозможно было её открыть.  Лейв рассмеялся.  — Для меня это было приключение. И возможность совершить подвиг. Мне так хотелось впечатлить маму. — Я, грешным делом, боялся, что вы что-нибудь себе сломаете. Вы же совсем мальчиком были, — консьерж показал в воздухе ладонью, насколько невысоким был Лейв в семь-восемь лет. А у Лейва и правда получилось в тот день стать героем. На помощь тогда был призван консьерж и тот попробовал с помощью ломика открыть квартиру, но и дверь и замок и петли оказались на диво крепкими. Тогда консьерж предположил, что узкую деревянная панель над дверью, на которой красовался номер квартиры, можно попробовать выбить, что и было сделано с помощью топора, принесенного соседом, вышедшим на шум и оставшимся помогать. Тут и наступил коронный час Лейва, потому что в образовавшуюся узкую дыру над дверью никто из взрослых не имел ни малейшего шанса пролезть. — Я вот сейчас вспоминаю и просто диву даюсь, как я сумел с той стороны спуститься, не свернув себе шею. А ведь полез туда головой вперёд. Как я сумел развернуться, чтобы спрыгнуть? — Надо было, конечно, бежать тогда за слесарем, — консьерж покачал головой. — Но ваша мама очень в вас верила. Очень она вас любила. Лейв вздохнул и отпил из чашки. “Любовь ли это?” — подумал он, но вслух ничего не сказал, только кивнул согласно. — А какие гости бывали у вас! Ммм! — консьерж мечтательно улыбнулся. — Помню, утро совсем раннее. Сижу, пью чай, слушаю радио. Там утренние новости читает господин Балке своим великолепным баритоном. И тут я слышу этот же голос, как сейчас помню,”будьте любезны, подскажите где у вас аппарат”.  — Я его помню, — кивнул Лейв. — Он очень весёлый был. Я мечтал, что они с мамой поженятся и даже спросил у неё, когда это произойдёт. А оказалось, они просто вместе работали над сценарием. Я тогда даже расплакался. Лейв хорошо помнил эти слёзы. Но насчёт их причины он слукавил. Мама в ответ на вопрос, когда же она выйдет замуж за весёлого господина Балке наградила Лейва пощёчиной. Он тряхнул головой, старательно отгоняя воспоминания. — Новые соседи к Снорри прицепились. Вы не знаете, у нас какие правила насчёт собак в доме? Консьерж фыркнул. — Всегда можно было собак держать в доме. И всегда держали. И никогда раньше не возникало с этим никаких проблем. Времена меняются… — А вы знаете, что с ними произошло? — осторожно спросил Лейв, понизив голос. —  С прежними жильцами. Консьерж помрачнел. — Увезли их. Ночью приехали четверо, в форме, с кобурами. И увезли тихо. А потом в квартире ещё искали что-то, видимо, туда-сюда ходили, дверью хлопали. Песик так и выскочил. Я потом ходил искать его и всё без толку. Очень хорошо, что вы его нашли. Я его совсем крохой видел. Госпожа Вигдис его приносила показать. Комочек маленький совсем, на ладошке помещается и глазки, как бусинки. Хороший пёс, умный. Что ж теперь с этими людьми? Хорошие люди, очень хорошие… А Лейв даже не знал, как звали его бывших соседей. И от этого стало ему теперь мучительно стыдно. — Слушаете новости? — спросил тут консьерж — Да как-то в последнее время не очень. А что там говорят? — Да ужас какой-то. Опять говорят накалилась международная обстановка. Наши всё учения свои военные проводят и проводят. И ладно бы где-то на плацу, так у чужих границ всё. Как будто специально, чтобы всех позлить. Дочь звонила, говорит теперь виза нужна. Объяснила как оформить. А эти не унимаются. На параде в будущую среду обещают боевую технику по городу провести. А вы представляете, что потом с дорогами будет? Она же гусеничная эта боевая техника. Да и кому это интересно? Тьфу. — Так все поменялось буквально за десять лет, — сказал Лейв грустно. — И не говорите. Журналы были, выставки, фильмы иностранные, фестивали. Свобода чувствовалась, газетам можно было верить. А теперь? Везде посадили по старухе, чтоб следила, не дай провидение кто-то свое мнение выскажет. И везде только и слышно — “родина, родина, родина”. А любить эту родину всё сложнее и сложнее от их стараний. — Очень точно подмечено, — согласился Лейв. — Сил уже нет на эту любовь. — У нас ведь в стране всегда так. Только воспрянут молодые и что-то начнёт меняться — сразу повылезают старики и всё запретят. Я когда-то очень историей увлекался и, скажу вам, каждый век одно и то же. Каждый век! И получается что любовь к нашей несчастной родине это как любовь к сыну уголовнику-рецидивисту. Как только он выходит в очередной раз из тюрьмы, испытываешь счастье, что наконец то все у вас будет теперь хорошо. А потом он начинает врать, являться домой пьяным, затем обносит в очередной раз квартиру, пропадает и вскоре ты узнаешь что он снова в тюрьме. Лейва эта метафора восхитила. — И ведь действительно всё точно так и ощущается! — Я знал, что вы меня поймёте, — консьерж улыбнулся добродушно, затем вспомнил о чем-то и всплеснул руками. — Я слышал про общественный суд. Мне вызов, как свидетелю, принесли. Это же уму непостижимо!  Лейв вздохнул и развёл руками. — Я обязательно приду и буду говорить и настаивать, что вы наичестнейший и прекраснейший человек. Ужас… Придумали эти позорные суды, как в средневековье. Спасибо, что камнями не побивают.  — Ну, нотации о нравственности и порядочности сами себя не прочтут, — усмехнулся Лейв. — Вы меня простите. Но раз мы так с вами разговариваем сегодня, я скажу прямо — нотации особенно любят читать именно те самые люди, которые ссут в парадных. И именно этих людей я начал всё чаще наблюдать в нашем доме. И, уверен, именно в ними связан ваш вызов в этот злосчастный суд.   Попрощавшись с консьержем, поднимаясь неспешно по лестнице Лейв всё думал о невероятно точном в своей грубости сравнении любви к Родине с любовью к сыну-преступнику.  И вот что делать с таким сыном? Прощать бессмысленно и больно. Отказаться и попытаться забыть? Это похоже на наиболее разумный вариант, но в переложении на основной смысл метафоры это означает эмиграцию. Лейв не мог себе представить жизнь в другой культуре, мысли на другом языке. И как быть? И достаточно ли сын плох? Первое что бросилось в глаза, когда Лейв открыл дверь — это мыльно-кровавое пятно на ковре. Это он пытался ещё вчера оттереть кровь и грязь, но бросил это дело на половине и так к нему и не вернулся, старательно не замечая тазика и щётки и грязно-розовой пены. Лейв бросил ключи на стол и принялся стягивать пиджак, когда в дверь трижды громко постучали. Лейв, поднимаясь по лестнице не слышал за собой шагов, поэтому предположил с большой досадой, что это, возможно, соседи. Стук повторился нетерпеливо. Сжав от нахлынувшей волны раздражения зубы Лейв открыл дверь. На пороге стоял Баг Бирл и омерзительно усмехался. Плечом толкнув Лейва, он по-хозяйски зашел в квартиру.  — На совете жильцов было решено, что вы должны избавиться от собаки, — сказал он, развернувшись к Лейву. — Он неё шум, грязь и антисанитария. Есть жалобы.  — Это на каком таком совете? — спросил Лейв, выгнув бровь.  — А если бы вы, — Бирл окинул взглядом недомытую кровь на полу и окурок в блюдце на столе, — меньше были бы заняты аморальщиной со своими, хм, дружками и девицами лёгкого поведения, то знали бы по каким числам проходят собрания жильцов. Ну ничего! Вашу шайку я выведу на чистую воду и очень скоро. Лейв почувствовал, что сжимает зубы с такой силой, что заболели скулы. Он сделал шаг к политработнику, схватил того за грудки, рванул к себе и ударил что есть мочи лбом в лицо. Бирл заорал, но Лейв не дал ему опомниться. Схватив Бирла за шиворот, он попытался было протащить его к двери, но, оказавшийся внезапно тяжелым и жилистым политработник вырвался и упал на стол, перевернув его вместе со всем содержимым. Всё вокруг снова покрылось каплями крови — Лейв разбил противнику нос. — Гнида, — заорал Бирл и бросился на Лейва с пола. Лейв же, потеряв голову, кинулся на ненавистного ему человека и, не дав тому подняться, повалил его снова на пол и снова ударил лбом в лицо.  Бирл обмяк. Чувствуя прилив невесть откуда взявшихся сил, Лейв поднялся, ухватил пытающегося встать политработника за шиворот и как мешок с тяжелым и бесформенным хламом выволок его прочь из квартиры на лестничную площадку. — Я тебя уничтожу, гнида, — рычал Бирл, но Лейву было наплевать и на политработника и на последствия. Бросив гадёныша на пол, он отступил обратно в квартиру и с грохотом захлопнул дверь.