Аморалы

Рассвет Лейв застал сидя на подоконнике, пребывая в том самом волнительном напряжении, благодаря которому он, возможно, и стал когда-то писателем. Квартира был прокурена и осквернена. Недомытое пятно на ковре дополнили брызги крови избитого политработника и стол на кухне был сломан — у него отломились две ножки. Бедная фиалка Сиббы в горшке с отколовшейся стенкой стояла на подоконнике, доживая свои последние часы — кустик буквально переломило пополам. У Лейва не поднялась рука выбросить её, она стала для него напоминанием его провала, падения. Аллегорией своей души, если допустить существование оной. Всю ночь Лейв писал и к утру закончил рассказ о лицее, наделив главного героя своими непростыми воспоминаниями и переживаниями, но щедро подарив ему счастливый конец повествования. И получилось хорошо. Отлично получилось. Спать Лейв не хотел, убираться в квартире — тоже. До открытия “Вишни” было ещё часа три. После бессонной ночи тело казалось лёгким и слабым, а в голове образовалась приятная тишина, без тревоги, без терзаний и чувства вины.  Сменив рубашку, Лейв вышел в парадную. Крови на лестничной клетке уже не было и Лейв испытал от этого облегчение. Легко и быстро сбежав по лестнице вниз, он подошёл к телефонному аппарату, снял трубку и начал было набирать номер Вефуса, но дернул за рычажок, сбросив вызов. С Вефусом поговорить очень хотелось. Лейву невыразимо важно было сказать тому, доказать, что не хотел он, Лейв, такой развязки событий, той дикости и ярости, которой закончился вчерашний вечер. И одновременно с этим он надеялся услышать слова утешения, услышать, что всё нормально, что не станет теперь Лейв олицетворением всего того животного и безжалостно-злобного, что сам же ненавидит в людях. Но Вефусу Лейв звонить не стал. Вместо этого он набрал номер общежития Нюка.   Нюк приехал через час. Поднятый дежурным из постели, он не стал выяснять причин столь раннего звонка. Он просто собрался и поехал, за что Лейв был ему безгранично благодарен. Знакомый стук в дверь в дверь застал Лейва за поиском остатков кофе в буфете, кои, увы, успехом не увенчались. Нюк окинул Лейва встревоженным взглядом, зашёл в квартиру и присвистнул. — Чёрт побери, что случилось? Лейв только вздохнул в ответ. — Ты в порядке? — спросил Нюк. — Думаю, что нет. Но это моё нормальное состояние, — Лейв попытался пошутить, но получилось уж больно жалобно. Нюк скинул туфли и осторожно обойдя мыльно-кровавое пятно на ковре подошёк к окнам, чтобы распахнуть их настежь. — У тебя здесь табачная лавка после пожара, — пояснил он свои действия и сел на край письменного стола. — Лейвушка, что с тобой приключилось? Лейв поднял палец в жесте, призывающем подождать, налил в чашку чаю вместо кофе и присоединился к Нюку, усевшись на столе. — Я подрался с политработником, — произнался он. — Хотя это неверно сказано. Я его побил и вышвырнул из квартиры.  Совсем недавно переживавший за свой моральный облик Лейв с удивлением понял, что сказал это с некоторой гордостью. — О нет… Лейв! — воскликнул Нюк и осёкся. — Столько крови… Лейв отмахнулся безалаберно.  — На ковре — это моя. Вчера так голова болела, что кровь носом пошла. А вот на столе и на стенах — это его. Тоже, впрочем, из носа.  Нюк за подбородок повернул к себе лицо Лейва и провёл пальцами тому по лбу. Стало на мгновение больно. — Что это у тебя?  — Орудие народного гнева, — Лейв рассмеялся. Нюк покачал головой и осуждающе и восхищенно одновременно. — Ладно… будем решать проблемы по одной и давай-ка сначала наведём здесь какой-нибудь порядок. Лейв развернулся на столе и сел лицом к комнате. — Стол выбросить придётся, ковёр, мне кажется, тоже. Нюк фыркнул, — Про ковёр не знаю, а стол я починю. У Консьержа наверняка найдутся инструменты. Лейв задержал взгляд на Нюке и внезапно понял, что под показной бравадой тот напуган. Взгляд его, пристальный, тревожный, обращённый на Лейва не оставлял в этом сомнений. Лейв ощутил укол стыда: развёл здесь театральщину, когда нужно было сразу всё объяснить. — Ты не волнуйся, Нюк. Тут… очень всё странно, я тебе всё сейчас расскажу. Но, я думаю, что мне не грозят какие-то большие проблемы. Кроме стыда за всё это безобразие. А мне стыдно так, что хоть в окно.  — Тааак, — Нюк достал из кармана портсигар, — тогда начнём с этого. Рассказывай. — Ох… — Лейв потёр переносится, отпил за раз полчашки чая и кивнул. — Я ведь говорил, что ездил к Вефусу. Нюк начал было хмуриться, но Лейв прервал его решительным жестом, мол “Стоп! Дай договорить”.  — Этот Баг Бирл, политработник, позавчера пришёл, вломился даже в квартиру, повестку мне всучил и обозвал педерастом. И плюнул на ковёр и даже растёр эту мерзость. А я даже ничего сделать не мог, голова болела нестерпимо. После его ухода у меня кровь носом и пошла и я ковёр вдобавок кровью залил. — Я отведу тебя к врачу. За ручку, — пригрозил Нюк.  Лейв несогласно помотал головой и продолжил: — Когда немного полегчало, я поехал к Вефусу и у нас состоялся совершенно инфернальный по своей атмосфере разговор. Я, от злости и на нервах выпалил, что измордовал бы этого Бирла и спустил бы с лестницы. И я не горжусь этой тирадой. Но… — Лейв забрал у Нюка папиросу, затянулся и продолжил, — Он, как демон искуситель. Он точно играл эту роль в тот вечер. Он мне сказал прямым текстом: Если вы измордуете этого мерзавца, вам за это ничего не будет. Я это вам устрою.” Ну или как-то по-другому сказал, но общий смысл именно таков. Нюк выгнул бровь удивлённо и скептично одновременно, но промолчал. — Я не хотел. Нюк, я правда не хотел. Это мерзко и особенно это мерзко с индульгенцией от неведомой шишки ГСБ в кармане. Но когда он, то есть Бирл, пришёл вчера и начал уже наговаривать на вас, а он точно вас имел в виду, потому что ко мне больше никто не ходит, я потерял голову. И сам не знал, что способен на такое. Я ему разбил лицо и нос. Надеюсь, не сильно. Хотя… сомневаюсь. Нюк присвистнул и, похоже, не нашёл сразу, что сказать. — Ты думаешь, он правду говорил? Ну, этот твой ГСБшник. — спросил он, погодя. — Он действительно может вмешаться в такое и… ну ты понял. — Уверен, что да. И я боюсь представить кто он такой, если на такое способен. — Полковник, какой-нибудь, — задумчиво произнёс Нюк и забрал у Лейва свою папиросу обратно. — Задушил бы его, честное слово. — Давай не надо, — Лейв усмехнулся. — Слишком много кровожадности за последние дни. — Ладно, — Нюк затушил папиросу и встал. — Где у тебя тряпки и щётки. Будем стены оттирать.  Делать что-то было невероятно лень, но Нюк не дал Лейву лентяйничать. После отмывания стен, они свернули ковёр. Нюк уговаривал отнести его в чистку, но Лейв был непреклонен — на мусорку. Ковёр оказался невероятно тяжелым, Нюк даже пошутил, что он весит так, будто в нём завернут труп. Избавившись от оскверненного политработником ковра, на обратном пути Нюк заглянул к консьержу и попросить инструменты. Нюк умел починить что угодно. Лейв же руками умел только писать. Он уже приговорил стол, но оказалось, что ничего особо страшного с ним не произошло. Две ножки вышли из пазов и подломились. Вдвоём с чертыханием они тяжёлый дубовый стол перевернули и Нюк принялся за работу. Лейв сидел рядом на полу и смотрел на руки Нюка. У Нюка были очень красивые руки. — Как ты относишься к этому Вефусу, — просил Нюк.  Лейв фыркнул. — Да, ревную, — ответил Нюк на незаданный вопрос. Лейв вздохнул. — Представь, что встретил настоящего демона искусителя. Все его принципы идеи и внутренние установки тебя претят, но он действительно из преисподней и правда демон. Неужели тебе не будет интересно с ним общаться? — Успокоил! — мрачно ответил Нбк. —  Теперь ревную ещё больше. — Не ревнуй. Во-первых он на меня не покушается, он приличный гражданин, не то что мы, аморалы. Во вторых это просто любопытство. С ним интересно поговорить. И всё. Он старше, он категорично мыслит и в чём-то меня разговоры с ним успокаивают. — Ты переживаешь? — Нюк поднял на Лейва взгляд. Лейв вздохнул и прикрыл устало глаза. — Много очень навалилось в последние дни. Головные боли совершенно жуткие. Знаешь, мама такое мне сказала… В её больнице я встретил своего бывшего одноклассника. Не знаю с каким диагнозом он так, но он явно безумен. И мама о нём с такой нежностью говорит, будто это он её сын. А я так — тень из внешнего мира. Мне кажется, она меня с ним путает. И я иногда думал, что может быть он и есть я? И я правда не всегда уверен что это не я сижу, лысый, в психушке, и брежу, что я непубликуемый писатель Лейв, переводящий на досуге Лехера и имеющий счастливую, хоть и тайную, личную жизнь.  Нюк встревожено на Лейва посмотрел. — Лейв, а ты у врача со всем этими мыслями? Лейв отрицательно покачал головой. — У меня пару раз были такие порывы, но я, наверное, боюсь. — Хочешь, я съезжу с тобой? Лейв рассмеялся устало. — Тогда я буду ещё и смущаться. — Но так же нельзя? — голос Нюка стал строгим. — У тебя нервы на пределе. Нужно хотя бы успокоительное какое-то попить. Ты как спишь? — Сегодня не спал. Писал. Кстати хорошо получилось. Вот ведь — избил человека и сразу вдохновение вернулось, — Лейв криво усмехнулся. — Нюк, мне адски стыдно, что я повёлся на провокации и Бирла и Вефуса. Я с ним поговорю. С Вефусом. Бирла я бы век ещё не видел. А Вефусу выскажу, как я был неправ и как он был неправ.  — Успокоительное, — повторил Нюк строго. — Поспи сегодня и езжай к врачу. И про головные боли ему сказать не забудь. Лейв приложил ладонь к виску и легкомысленно сказал: — Есть, мой капитан.    Починив стол, Нюк велел Лейву сидеть на кухне и подмёл в квартире. И поменял в спальне Лейва постельное бельё, невзирая на все возражения. А после сбегал в магазин за булочками и кофе. — Всё, — Нюк подошёл к Лейву, сидящему за кухонным столом, наклонился и поцеловал того в макушку. — Мне надо бежать. Хочу поймать замректора и обсудить нашу печать. — Нюк снова притронулся аккуратно к шишке на лбу у Лейва. — Надо было сразу лёд приложить. Лейв рассмеялся. — Поверь, было не до льда. — Лейв, — голос Нюка снова стал строгим. — Чуть что, звони сразу же мне. Я переживаю за тебя. Очень надеюсь, что твой ГСБшник не пустозвон. Лейв кивнул и обнял Нюка за пояс.   Заснул Лейв мгновенно, как только голова коснулась подушки в свежей наволочке. Когда он проснулся, тёплые лучи закатного солнца освещали чистую и убранную квартиру. Взглянув на часы, Лейв подскочил. “Восемнадцать часов, четырнадцать минут,” — думал он, — “Восемнадцать, четырнадцать”. В это время Вефус пойдёт с работы мимо сквера Гедда Харди. Откуда эта цифра всплыла в сознании и не приснилась ли она, Лейв не имел ни малейшего понятия, но был совершенно твёрдо уверен, что успеть нужно именно к этому времени. Не успев даже выпить кофе, Лейв наспех умылся и почистил зубы, прыгая по комнате в одной штанине влез на бегу в костюм и, схватив ключи выскочил за дверь. На лестнице внизу слышны были шаги и Лейв почувствовал неприятную, сосущую тревогу в груди от перспективы встретиться на лестнице с хамоватой соседкой. Но встретился он с Бирлом. Под глазами политработника и вокруг носа налился большой кровоподтёк. Без того маленький глазки заплыли и казались узкими злыми щёлочками. Лейв невольно замедлил шаг и чуть не оступился не лестнице. — Добрый день, — прогнусавил политработник избегая встретить взгляд Лейва. Лейв не ответил, только посторонился. Политработник, не глядя на него прошёл мимо, вверх по лестнице. Лейв, автоматически продолжил спускаться, ошарашенный и услышал, как хлопнула дверь в соседской квартире.   В красноватом закатном свете всё вокруг казалось яркими театральными декорациями. Красные трамваи, как игрушечные, блестя после дождя пузатыми боками, бегали по рельсам, спеша по своим трамвайным делам. Фасады домов обрели невиданную ранее рельефность и тоже казались игрушечными. Лейв заскочил на подножку отходящего трамвая, вызвав неодобрительный взгляд кондуктора. Мимо понеслись деревья, дома и прохожие, спешащие кто-куда. Закончился рабочий день, людей на улице стало много. В сквере Гедда Харди играли девочки. Две из них стояли напротив друг друга, натянув резинку на уровне колен, третья ловко и затейливо прыгала через эту резинку, выкрикивая странную считалочку.  В детских считалках, — неоднократно размышлял Лейв, — есть какая-то первобытная магия. Что-то из забытых детских обрядов. Во имя каких детских богов или чудовищ приносились эти прыгательные жертвы, оставалось только гадать. Сомнительно, что это знание может быть доступно простому обывателю. В из глубин детской памяти всплыл текст считалки, подозрительно похожий на заклинание: “Эни Зэни Жики Хаки, Буль Вуль Гуль Караки Шмаки, Эус, Бэус, Красфодэус, Бац!” Вот какого демона это должно вызывать? Неизвестно. Лейв взглянул на часы. Было ровно восемнадцать часов и четырнадцать минут. Подняв взгляд, он увидел Вефуса в тёмно-сером, прекрасно сидящем костюме и с кожаным дипломатом. Тот шел широкими шагами мимо сквера, направляясь куда-то вглубь двориков. — Вефус! — окликнул его Лейв, — Подождите! Таинственный ГСБшник обернулся и удивлённо вскинул брови. — Признайтесь, вы меня караулили? — спросил он, когда Лейв пересёк аллею и подбежал к нему. — Просто гулял, — соврал Лейв и улыбнулся натянуто. — Но рад, что я вас встретил. Мне очень хотелось бы с вами поговорить. — Ну что ж, — сядем в сквере? — предложил Вефус и Лейв согласно кивнул.    Уселись на скамейке у самого Гедд Харфи, под большой старой липой. Вефус отложил свой дипломат и расстегнул пиджак, устраиваясь поудобнее. — Хорошо, что жара спала, — сказал он, довольно щурясь на просветы неба в зелёной листве. — Носить костюмы летом — та ещё морока. Лейв рассеянно кивнул и достал из кармана смятую пачку папирос. — Лейв, а что у вас со лбом, — поинтересовался Вефус. — Гду набили такую шишку. Лейв опустил голову и усмехнулся невесело. — А я, собственно, об этом поговорить с вами и хотел. Я вчера подрался с политработником. И это была огромная ошибка. — Ого! — воскликнул Вефус, с его глазах вспыхнул живой интерес. — Он пришёл, вломился в квартиру, вёл себя нагло, угрожал моим друзьям и я… наверное я хотел это сделать, но это было неправильно. Это омерзительно. Я теперь, вспоминая, ужасаюсь самому себе и как будто не могу более себе доверять. Я ни в коем случае не перекладываю ответственность за это на вас, но вы же добивались этого и добились. Вефус, зачем это было вам нужно? — Лейв прикурил папиросу, стараясь не смотреть Вефусу в глаза и ловким движением кинул спичку в урну. — Вы меня поражаете, Лейв, — Вефус с живым интересом разглядывал своего сокрущающегося собеседника. — Вы поставили мерзавца, докучавшего вам, на место и жалеете об этом. Жизнь, мой друг, это не экскурсия по ботаническому саду, это — борьба за своё место, за уважение, за право действовать по своему разумению. Вы постояли за себя. Я вас поздравляю.  — Нет, — Лейв несогласно покачал головой. — Я воспользовался вашим предложением и, по сути, избил беззащитного. Вефус, скажите, как вы сделали так, что у него нет теперь возможности отомстить? Вефус фыркнул — Да полно вам. Просто позвонил и попросил знакомого помочь с этой ситуацией. Зарвавшихся нужно ставить на место, иначе натворят дел. А насчёт беззащитности — по вашему лбу не похоже, что он был беззащитен. Лейв простонал не размыкая губ. — Этим лбом я его и ударил. Дважды. Вефус восторженно ахнул. — Творческая интеллигенция во всей красе! Вот что значит, привычка работать головой! Лейв опешил, а затем невольно усмехнулся. — Мне стыдно, Вефус. — признался он. — Я знаю, вы не одобряете это чувство, но я ощущаю себя измазавшимся в грязи. Я хотел бы, чтобы всего этого не происходило. — И это возможно было бы чревато для вас серьёзными проблемами, мой друг.  — Не хочется жить в мире, где проблемы можно решить только так. — Ну, мир мы не выбираем. Non datur, nisi quod datum est. (прим. Это не дано, если оно не дано) — произнёс Вефус с улыбкой. — Вылезайте из придуманного мира. Этот бывает опасен. И если вы не сумеете справиться с его опасностями, вы ничего хорошего, доброго вечного привнести в этот мир не успеете. А это, как я понимаю, цель вами чтимая. — Это звучит чудовищно правдоподобно. Но должен, должен быть другой способ. Невозможно, чтобы его не было. — Ну, ищите. Если найдёте, поделитесь, пожалуйста. Но подумайте вот о чём. Вы на себе убедились, что склонность к насилию — часть личности любого человека, даже такого мирного как вы. Это есть в каждом. И эта часть личности, чтобы быть подконтрольной, должна быть вам известна и развита. В следующий раз вы будете рассуждать холоднее. — Не будет следующего раза, — возразил Лейв. — Возможно. Если будете прятаться, как вы всю жизнь старались делать. Не высовываться, не отстаивать своих идей. Только никак не проявляя себя можно избежать конфликтов. Подумайте об этом. Кстати… вы не хотите мороженого? Давайте пройдёмся до мороженника.   Вефус взял себе крем-брюле, а Лейв ванильное. Никуда не спеша, они продолжили прогулку, углубляясь в лабиринт двориков. — Я рассказывал, что у моей матери шизофрения? — спросил Лейв. — Нет, — Вефус покачал головой отрицательно. — Я вам очень сочувствую. Лейв кивнул. — И я опасаюсь, что у меня эта болезнь может проявиться. В последнее время в голове очень неспокойно. Сложно разобраться, где галлюцинации, где мистика, где самовнушение. Вефус заинтересовано взглянул на Лейва. — А вы как относитесь к метафизике? Допускаете существование непознанного? Лейв пожал плечами. — Скорее нет. — Сложно вам живётся, — Вефус сокрушённо покачал головой, — вы себя ограничиваете по всем фронтам и упорно себе не верите. Как нибудь я погадаю вам на картах. Лейв удивлённо посмотрел на Вефуса. — Вы в это верите?  — И вам советую. Бритва Оккама. Иногда самое простое объяснение лежит именно в сфере мистического. Ни разу пока что не ошибался... Ладно, — Вефус рассмеялся, глядя на удивлённое лицо Лейва, — не хотите верить в мистику, не верьте. Но верьте себе. Доверяйте хотя бы тому, что видите и чувствуете. Договорились? Лейв усмехнулся и кивнул. — Хорошо. Я постараюсь.   Потеплело. После дождя упоительно пахло землёй и листвой. Домой Лейв возвращался дворами, разглядывая яркие цветники и считая попадавшихся по пути кошек. Лейв всегда хотел кота и подумал, что когда пристроит Снорри к каким-нибудь хорошим людям, обязательно таки кота заведёт. Он вычитывал однажды заметку о том, что существует какая-то кошачья порода, не вызывающая аллергии. Но увы, никак не мог вспомнить название. Но, предположил он, если посетить какую нибудь кошачью выставку, можно будет это у участников разузнать. Дома всё ещё пахло сигаретами, но была чистота и это успокаивало. Скинув туфли и стянув пиджак, Лейв распахнул пошире окна в гостиной и собирался было полить фиалку, как вдруг опешил и замер. Сердце, казалось, пропустило удар. Взяв в ладони горшок с цветком, он перенёс его на стол. Фиалка в совершенно целом горшке была и сама целой. Лейв ослабил галстук.  “Нет,” — думал он — “Нюк не мог так поступить. Да и не знал он, что горшок разбился и кустик погиб”.  Лейв подвинул стул и сел напротив цветка, разглядывая бархатистые свежие листья и зарождающиеся бутоны. Это, безусловно, была та же самая фиалка. Это что же получается? Она на самом деле не разбилась? Это только привиделось взбудораженному Лейву? Откладывать, подумал Лейв, уже не было никакой мочи. Надев домашние туфли, он вышел из квартиры и побежал по лестнице вниз, к телефонному аппарату. По памяти он набрал номер главврача клиники, где лечилась матушка, но ошибся в последней цифре и попал не туда. Упорно, он начал набирать номер снова, но на последней цифре остановился и, вздохнув глубоко, повесил трубку. “А что, если Вефус прав,” — подумал он. — “Может быть действительно стоит доверять себе?”  Постояв пару минут у аппарата в раздумьях, Лейв принял внезапное решение и по-памяти набрал номер Хальдис.   Снорри радостно заглядывал под каждый встреченный куст. Хальдис попросила передать поводок ей и разговаривала теперь со Снорри ласково, уговаривая его каждый раз оторваться от кустика и следовать дальше. На ней был розовый летний плащ и туфельки, белоснежные вопреки погоде и законам физики. Была она воздушна и счастлива. И Лейв догадывался о причине её счастья. — А Радольв говорит этому редактору, — продолжала она делиться своими впечатлениями от редакции, — найдите мне, умоляю, хоть одного трезвого корректора. — Она хохотнула, прикрыв рот рукой в изящной розовой перчатке. — И тот говорит “Будет сделано” и внезапно начинает кричать, что есть мочи: “Срочно сюда корректора! Корректоры, все в редакционную” — она рассмеялась и взяла Лейва под руку. — Я тоже был под большим впечатлением, — со смехом ответил Лейв. — Это удивительное место! — Хельдис мечтательно улыбалась. — Знаешь, я уйду с работы в бюро. Завтра же. Лейв удивился. — Что случилось? — Мне Радольф предложил место секретаря в редакции. И я хочу там работать, просто ужасно хочу! Там так интересно! Буквально каждую секунду что-то происходит. И такие разговоры, и такие люди! Я, честно говоря, всегда думала, что это только ты такой особенный. А оказалось, что я просто не там искала. Хальдис передала Лейву поводок и, заговорчески оглянувшись по сторонам, извлекла из маленькой сумочки перламутровый портсигар и достала из него тонкую папиросу с бумажным мундштуком. Лейв поднёс Хальдис спичку, прикрывая её ладонью от ветра. — Папа не знает, что я курю, — пояснила она. — А соседи ужасно болтливые. Взяв Лейва под руку свободной рукой, Хальдис посмотрела на него, довольная, и спросила: — Расскажи, как у тебя дела. Я очень волновалась из-за той ситуации с Уной. — Ох, — Лейв рассмеялся. — Меня вызвали на суд общественности. Хальдис ахнула, на её кукольном лице отразилось беспокойство. — Это на самом деле из-за соседки. Ужасная соседка въехала в квартиру рядом и требует, чтобы я избавился от собаки. А политработник её в этом поддерживает. Ну и заодно меня обвиняют в аморальном образе жизни. — Это ужасно, Лейв! — воскликнула Хальдис. —  А когда этот суд будет? Я обязательно приду свидетельствовать.  — Уже в четверг, — усмехнулся Лейв.  Хальдис сердито поджала губы. — Ведь столько негодяев вокруг есть. А на суд вызывают тебя. Это несправедливо. И вообще возмутительно, что из-за маленькой такой собачки, собанечки, беленького пупсика сладкого, — Она перешла на очаровательные сюсюканья, глядя на лохматого Снорри, затем снова  переключилась на собеседнка, —  Лейв, если такая ситуация со Снорри, давай я его у тебя заберу? Папа любит собак. И мне он так понравился. — Это здорово, — воскликнул Лейв. — Я не то чтобы собачник. Мне кажется, с тобой ему будет намного веселее. Хальдис ловким броском выкинула папиросу в урну и, довольно улыбаясь, прижала поводок к груди.   Хальдис настояла, что в этот раз она проводит Лейва, а не наоборот. Её идея была в том, чтобы ломать устои, начиная с малого. У парадной, на красивой старинной лавочке сидела и курила импозантная дама. Лейв вспомнил, что живет она на втором этаже, но имени ее вспомнить не смог, а возможно, никогда и не знал. Она была очень, очень старой, но несмотря на это, к ней регулярно приходили веселые и шумные гости, и тогда из-за дверей ее квартиры проникали на лестничную клетку волнующие звуки аккордеона. Дама окинула Лейва и Хальдис цепким взглядом выцветших, голубых глаз. — Доброе утро, — голос дамы оказался низким, глубоким, театральным. — Не представляетесь, я все равно забуду. Но я вас знаю, вы живете на четвертом. Лейв улыбнулся, почувствовав к соседке симпатию. Подход пожилой дамы к запоминанию имен соседей совпал с его собственным. — И я вас тоже знаю, у вас квартира на втором. — Совершенно верно, — дама с Лейва перевела взгляд на Хальдис. — Вы явно пара.  Хальдис промолчала, а Лейв замешкался с ответом. — Пара, пара, я же вижу. Но можете не признаваться, вас оправдывает безумное наше время. Ошеломительно дурно вокруг, как будто век наш начал вдруг тухнуть. Так что скрывайте, я могу вас понять, — дама стряхнула с папиросы пепел молодым, фривольным жестом и подняла взгляд задумчиво. — Мы с мужем работали в кабаре. Я пела, он руководил музыкальной программой. Теперь эта улица называется “Кавалерийской”. С ума сводит эта солдафонская привычка давать всем улицам военные названия. Можно подумать в этом есть красота или смысл.  — Многие находят красоту в баталистике, — возразила Хальдис.  — Это от незнания. Если не знаешь, что такое красота, если лишен ее всю жизнь, начинаешь волей неволей вокруг себя ее искать. В танках, в заводах, в армии. Абсурд, но этих лишенных же не переспоришь! Сами посудите, откуда красота там, где юношеское невежество, страх, отсутствие должной гигиены и много неудовлетворенных, агрессивных мужчин, вынужденных постоянно общаться друг с другом? Золотые эполеты? Оставьте. Это декорация хуже картонной... Лейв приподнял бровь, осмысливая такую позицию и медленно кивнул. — А я с вами, пожалуй, согласен. Дама улыбнулась одобрительно. — Раньше “Кавалерийская улица” была “Малым театральным бульваром”. Там были липы, скамейки и старинные урны в виде тюльпанов. Там, куда сейчас расширили ту бесполезную дорогу для машин. А тогда там и не ездил никто, гуляли. Там наше кабаре и было, в здании нынешнего музея, противно сказать, то ли аграрной, то ли коррупционной промышленности, и театр… — дама пощелкала узловатыми, сухими пальцами, украшенными двумя крупными перстнями: серебряным почерневшим и ярким янтарным. — Не помню название театра. Ну и правильно, играли там одни дуры. И ресторан был прелестный… И много еще чего-то. Не помню, но была прекрасная улица. Дама задумалась, глядя на папиросу.  — А к чему я это говорю, я уже забыла. Ах да. Ханжество! — заявила она с отвращением. — Ханжество уничтожает все хорошее. Ханжество и невежество, всегда рука об руку. Ну и злоба всегда рядом… даже любовь запретили. Теперь у нас нет ни любовников ни влюбленных. У нас теперь сплошные ячейки общества. Мужчины добытчики и женщины инкубаторы.  Дама с надеждой посмотрела на Хальдис и Лейва. — Но вы не сдавайтесь, славные дети. Любите друг друга, любите других, любите себя. Главное любите! Изменяйте друг другу, если захочется, но не изменяйте этой идее. Поняли? Лейв серьезно кивнул. — Конечно, — ответила Хальдис. — Вот и умницы.