Аморалы

Ночью Лейв снова не смог заснуть. Сперва он бродил по квартире, затем сидел, глядя на Фиалку, свежую и бодрую, и размышлял. Решительно никаких ответов не было. Сначала чашка, потом фиалка. Как? Вот она, пушистая на ощупь, прохладная, с нежными бутонами. Настоящая. А недавно была раздавлена и разбита и тоже была вполне настоящей. Была ли это галлюцинация? То, что происходило приступами с мамой выглядело совсем иначе. Она слышала голоса, вещающие изнутри её сознания, не похожие на голоса людей. Иногда она видела что-то, но это всегда было нечто очень странное, смутное, логикой своей понятное только ей. А тут чашка и фиалка.  Лейв не был мистиком. Он увлекался оккультизмом в лицее, но это была более дань молодежной моде, дополнение к образу мрачного и несчастного подростка. Верил ли он в то, что реальность может вот так вот изменяться, отменяя случившееся? Безусловно нет. Единственное, в чём Лейв был уверен этой ночью — он не сумасшедший. Эта мысль успокоила настолько, что уже глубокой ночью Лейв сел, наконец, за перевод Лехера и увлёкся настолько, что не заметил, как рассвело. Как в тумане после бессонной ночи он неспешно собрался и прогулялся до булочной, а потом долго завтракал и пил кофе на кухне, прислушиваясь к своим ощущениям. Спать всё так же не хотелось. Около восьми часов в раздался неожиданный стук в дверь. Лейв, со вспыхнувшей тревогой, помедлив, пошёл открывать.  “Что-то я начал бояться стука в дверь. Не пора ли завести электрозвонок?” — подумал он и открыл дверь. На пороге стоял Радольв, румяный, пышущий жизнью, в одной руке у него был саквояж, в другой торт в коробке. — Лейв! Как я рад, что не разбудил! Право слово, я бы позвонил, но куда-то дел записную книжку. Как в воду канула, паскуда. Можно к тебе? У меня есть торт и кофе, впустить меня — выгодно! Лейв рассмеялся и посторонился. — Внезапно, но очень приятно. Заходи! Рад тебя видеть. Радольв, войдя в квартиру скинул туфли, обнажив ультрамариново-синие носки и решительно двинулся на кухню. — Я вот по делам рядом был и подумал — обязательно нужно заехать. Во-первых новости рассказать, а во вторых обсудить кое какие дела — он заговорчески подмигнул Лейву обернувшись.  По-хозяйски распоряжаясь кухней, Радольв достал из саквояжа пачку дорогущего кофе, нашёл в буфете турку и принялся варить кофе. — На тебе торт, — сообщил он. — А вообще — заверстали твой рассказ в субботний номер, я тебе денежку привёз. Лейв невольно радостно улыбнулся. — Ну вот. Я теперь издаваемый писатель. — То ли ещё будет! У тебя есть уже что-то ещё? — Да, как раз. Вчера дописал про лицей, — похвалился Лейв. — Отлично! — громогласно воскликнул Радольв, — всё, теперь дело пойдёт. Лей выложил торт на блюдо, приложил к нему мельхиоровую десертную лопатку и отнёс в гостиную. Тем временем Радольв доварил кофе не упустив ни капли. — Итак! Благодетель! — начал Радольв загадочно, — кудесник, добрая фея! Безмерно, безбрежно, исполински, нечеловечески тебе я благодарен за то, что ты познакомил меня с Хальдис!  Лейв рассмеялся и отсалютовал чашкой с кофе. — Она Богиня! Утренний луч света! И просто потрясающая девушка. Слушай, — Радольв понизил голос, — я сам в шоке, но я влюблён. Как школьник, до красных ушей. Порхаю, как бабочка. — Хальдис замечательная, — согласился Лейв.  — Никогда так не влюблялся. Даже в институте. А ты влюблялся в институте? — поинтересовался Радольв. — Конечно, — Лейв утвердительно кивнул, — в Магни. И до сих пор влюблён. — Ах, счастливый! Писатель и муза, всё как положено. К слову о музах, — Радольв отставил чашку с кофе в сторону, достал из внутреннего кармана жилета бумажник и отсчитал несколько купюр. — Гонорар за месяц. — Как за месяц, — удивился Лейв. — Авансом. Я тебя оформил на ставку. Четыре рассказа в месяц с тебя. Как будешь в редакции, надо будет подписать. Лейв опешил и улыбнулся неожиданно радостно. “Как давно я не испытывал радости” — вдруг подумал он.  — Спасибо! — он приложил ладонь к груди. — Действительно спасибо! Сейчас очень нужно. — На за что, — деловито ответил Радольв. — Мне нужны хорошие рассказы, тебе нужны стабильные деньги. Все честно. И да, давай сюда свой новый рассказ. Подняв палец в жесте “минуточку”, Лейв отошёл к рабочему своему столу и принес Радольву серую папку с напечатанным уже листам и со следом от сигареты на обложке. — Лента в машинке старая, пропечатывается тускло, но там всё читаемо, — предупредил Лейв. Радольв кивнул, раскрыл папку и пробежался взглядом по первым трём листам. — Хорошо. Но придётся редактировать. По размеру великовато и, сам понимаешь, цензура. Жестом Лейв показал, что на все готов и никаких проблем. — Ну и отлично. Радольв убрал рукопись в саквояж и поднялся. — Ну что, дело сделал, пора бежать дальше. Не забудь заехать в редакцию, желательно на неделе. Радольв протянул Лейву руку и тот крепко её пожал.   Полностью испортив себе режим, Лейв снова спал до вечера. Снилось ему что-то тревожное, но очень увлекательное. Проснувшись, он какое-то время лежал и силился вспомнить сон. То ли разведчиком он был во сне, то ли благородным преступником… Память уже стёрла эти воспоминания. Сидя на кухне над чашкой отличного, привезённого Радольвом кофе, Лейв поймал себя на мысли о том, что последние дни всеми силами избегает необходимости думать о том, что же с ним такое происходит. Это пугало, тревожило и совершенно неясно было, что с этим делать. Фиалка стояла на столе в гостиной живая и красивая. Оторвавшись от кофе, Лейв налил под краном стакан воды и сходил цветок полить.  А Лейв точно помнил горшок разбитым, а цветок сломанным. И как такое возможно? И если это болезнь шутит с рассудком, то что именно является обманом? Память о разбитом горшке или целый горшок, стоящий на столе сейчас. И, главное, а что с этим всем делать? Заставив Лейва вздрогнуть, раздался снова стук в дверь, но тревога сменилась радостью —  так стучала только Магни.. С предвкушением радости и улыбаясь, Лейв пошёл открывать. На пороге стояла Магни, в чёрном по фигуре платье, с ярчайшими губами, с горящими глазами. Божественная Магни, Магни — джинн, Магни — дьяволица. — Лейв, одевайся, — скомандовала она и, стуча по паркету каблуками, зашла в квартиру. — Я повезу тебя в гнездо разврата и возмутительного нигилизма.  Лейв удивлённо вскинул брови и собирался было спросить о каком именно гнезде идёт речь, но Магни прижала пахнущий шоколадом и мятными конфетами палец к его губам. — Тебе понравится. Обещаю.   В трамвае Магни развлекалась тем, что строила кондуктору глазки. Кондуктор, солидный пожилой мужчина с пушистыми седыми усами делал суровый вид, старательно не обращал на шаловливую пассажирку внимания, но приосанился невольно и к пассажирам стал ласковее. — Я Нюк-то прав про кондукторов и тебя, — рассмеялся Лейв.  Магни фыркнула.  — И ты не безгрешен. — Это чем это? — Лейв удивленно посмотрел на кондуктора, затем на Магни. — А ты не заметил, как ты ему улыбался? — Вежливо, — возмутился Лейв. — Ласково! — возразила Магни., — С теплом. — Общаясь с хмурыми людьми, я стараюсь в меру своих сил исправить их настроение. Разве это приравнивается к кокетству?  — Наивный, — Магни рассмеялась. — Наш ревнивый Нюк прав и про тебя. Ну в данном случае с кондуктором больше повезло мне, а вот тот, сухенький, с носом, на тридцать втором маршруте — он твой. Лейв рассмеялся. — Буду избегать тридцать второго маршрута. — Ай! — Магни подскочила и потянула Лейв за рукав. — Бегом-бегом! Наша остановка! Двери закрылись, прежде чем они успели сойти. Магни ладошками похлопала по стеклу. — Откройте пожалуйста? — попросила она звонко, но жалобно. — Мы не успели! В салоне заворчали. — Вот и едь до следующей, тоже мне королева, — проворчал кто-то. — Тогда где придворный палач? Пусть отрубит вам голову! — парировала Магни. На этом двери снова отворились, Лейв спрыгнул с подножки и поймал Магни, которая не сочла нужным ступать ногами, а с радостным смехом упала в его подставленные руки.  Ворчащий трамвай с приосанившимся кондуктором звеня поехал дальше. Лейв поставил смеющуюся Магни на ноги. — Суровая ты королева, — отметил он. — Я справедливая царица трамваев! — Магни поправила ремешок туфли и огляделась, пытаясь сориентироваться. — Нам туда, — она показала на уходящую вглубь квартала старую, узкую улицу, взяла Лейва под руку и потянула за собой. — Я хорошо знаю этот район. Мы жили тут с бабулей, рядом с парком. Здесь половину домов теперь стоит под снос.  — А куда мы всё же идём? — поинтересовался Лейв, но удостоился только загадочного взгляда и смирился. На этой узкой улице, окруженной пустыми, темными домами, звук шагов казался очень громким, неестественным. Магни крепко держала Лейва под руку. — У бабули было восемь шляп. И я до сих пор три из них донашиваю. Вспоминаю ее. Она была золотисто-рыжей! Яркой-яркой! В молодости она, вообще, была темноволосая как я, но когда ее волосы стали белыми, она стала красить их луковой шелухой. Ей так это шло! Она вся была очень яркой и светлой. Знаешь, многие люди, старея, становятся темными. Не знаю как еще это описать, — Магни попыталась подобрать слова, но махнула рукой в итоге. — Как будто они просто темнеют. Цвет кожи, свет вокруг них. Вот, да! Как будто они начинают поглощать свет и цвета. А Бабуля наоборот свет излучала. Кожа у нее была молодая-молодая, светлая, и румянец такой розовый... — Ты не рассказывала раньше о ней. А вы похожи? — спросил Лейв. — Очень, — Магни улыбнулась, и тут же загрустила. — Знаешь, люди по-моему на бабушек и дедушек похожи чаще, чем на родителей. И общаться с ними получается легче. С родителями, если заглянуть за красивый фасад из родительской любви, всегда есть несвобода, насилие даже. Именно родители чаще рождают в детях страх чем дедушки и бабушки.   Лейв задумался о своей бабушке. Он ее почти не помнил. В воспоминаниях она была ласковой и почему-то грустной. Внезапно, как будто вдруг зашел мыслями в нехоженый, запретный уголок своей памяти, сжало горло и на глаза навернулись слезы. Лейв кашлянул. — Хотя, конечно, тут все зависит от людей, — подумав, продолжила Магни. — Дурные люди с возрастом дурнеют. А хорошие, мне кажется, становятся лучше. Как вино, кстати, — Магни усмехнулась. — Плохое киснет, хорошее густеет. — А если человек никакой? Не хороший и не плохой, просто человек, живет, чувствует, по обстоятельствам, — спросил Лейв. — Старость все равно покажет, кем он был всю жизнь. Каждая черта характера станет заметной, гротескной, как маска в античном театре. Лейву образ понравился. Помолчав, он кивнул. — А где вы жили?  — Тот дом снесли уже. Он в конце улицы был. Там что-то начали уже строить, но это мероприятие на годы. А улицу выселили уже всю. А нам сюда! — Магни пальцем показала на старинный многоэтажный дом с огромными, красивыми парадными. Дом был пуст, огорожен и на приоткрытых воротах неопрятного деревянного забора висела ржавая цепь. — Какие это были красивые дома! Мы с бабулей мечтали в таком жить. Пойдем. Магни перебежала улицу и подошла к воротам. Лейв догнал ее и оглянулся. Вдали по улице кто-то шел, невдалеке звенел трамвай.  Лейв приподнял цепь для Магни. Она, пригнувшись, прошла во внутренний двор и он последовал за ней. В арке дома Лейв разглядел кострище в жестяной бочке и, похоже, бездомных людей сидящих вокруг. В пустой парадной пахло кошками. Стекла дверей оказались давно разбиты, мелкие осколки захрустели под ногами. Светильники на этажах были разбиты, да и электричества, похоже в доме не было, но пробиваясь через мутные окна, дневной свет тускло освещал широкую лестницу с красивыми, чугунными перилами. Большая часть дверей была снята с петель. На площадке третьего этажа стояли два потертых, но некогда роскошных кресла, обитые полысевшим бархатом. Между креслами кто-то поставил деревянный прикроватный столик с блюдцем-пепельницей на нем.  — Похоже на пристанище одиноких привидений, — шепотом сказал Лейв. — Непременно одиноких? — тоже шепотом спросила Магни. — Думаешь у привидений бывают друзья и любовники? — Уверена. Если мы станем призраками, мы будем продолжать творить всяческий разврат, — Магни рассмеялась тихо. — Прекрасная картина загробной жизни. Предлагаю создать на ее основе религию. Лейв согласно кивнул, прислушался и подошел к массивной двери напротив кресел и столика.  — Что там? — спросила Магни шепотом. Из-за двери доносились звуки музыки. — По-моему джаз.  — Отлично! Значит нам сюда, — Магни постучала пять раз, первые три раза быстро, последующие два — с большой паузой. Гулкий стук стих. Лейв обнял Магни, Магни прильнула, обняла и просунула ладонь под голубой жилет Лейва. Они переглянулись и принялись ждать. Наконец за дверью что-то проскрипело и гостям открыла томная темноволосая девушка с бледным до зеленоватого оттенка лицом. Её волосы были забраны в небрежный пучок, из которого торчали две тонкие кисточки. Поверх широкого бесформенного платья, живописно пестрый от краски, был надет брезентовый фартук. Молча кивнув, художница распахнула дверь, предлагая входить, и так же молча удалилась в квартиру. — Ух ты! — воскликнула Магни, переступив через порог и оглядывая открывшуюся взгляду комнату. — Как в цирке, который приснился во сне, который снился в детстве! — добавил Лейв. В квартире в огромном количестве горели керосинки и свечи в стаканах и банках. Вперемешку, с карнизов свисали алые, зеленые, пестрые, атласные, бархатные шторы, переплетенные и подвязанные шнурами всех цветов и фактур. Прямо на шторах, как и на стенах висели картины и фотографии в разномастных рамах. Такое же разнообразие было и в мебели. Лейв понял, что сюда стащили все интересное, красивое и хорошее, что оставили жильцы выселенных квартир. На потолке огромной комнаты, образованной из двух, висело пять пыльных люстр и ни одна из них не выполняла своего прямого назначения — электричества то в выселенных домах давно не было. В стороне, у окон, в окружении большей части свечей стояли несколько мольбертов с холстами. В центре огромной комнаты стоял старый, с облупившимся лаком рояль, на откинутой крышке которого был маслом изображен портрет той самой девушки, что открыла гостям дверь. На круглом табурете у рояля стоял старый граммофон, хрипло играла пластинка.  Художница вернулась к мольберту. Лейв понял что моделью для нее служит Боки, сидящий на подлокотнике большого потёртого кресла. Встретившись с Лейвом взглядом, Боки отсалютовал сахарницей полной окурков. — Это будет первый в истории портрет патологоанатома в масле, — сообщил он доверительно. — Со времен древности до нас дошло множество изображений палачей и художников. А те и другие были не чужды твоей профессии, — заявил присутствующий тут же  Вьёрн. Боки возмутился, но художница строго попросила не вертеться и Боки послушно сел прямо. Быстро обернувшись, он показал  Вьёрну язык. — Ну я не буду рассказывать, что это жест означал в древности на востоке… — вздохнул  Вьёрн. Лейв выгнул бровь, намереваясь спросить. Ему стало интересно, что этот жест означал на востоке, но при виде новоприбывшего Лейва  Вьёрн поджал скептически губы, и желание расспрашивать пропало. Увидев же Магни,  Вьёрн подобрел и пошел лично приветствовать. — Сударыня! — он поцеловал Магни руку, склонившись с прямой спиной, как будто переломившись посередине. — Польщен и раздавлен. Неимоверно счастлив видеть ваш затмевающий небеса, воспламеняющий сердца, несравненный лик! Невыразимо сражен и тронут тем, что ступили своими божественными ножками на пол этого сомнительной чистоты жилища, превратив его этим в небесную обитель счастья!  Вьёрн был уже подшофе, отчего особенно галантен и красноречив.  Художница, после этих слов, посмотрела на Вьёрна грозно. Лейву стало интересно, неужели это пассия  Вьёрна или же Вьёрн уже вручил незнакомке лавры божественных ножек, а теперь бессердечно отнял, передав их Магни? Магни звонко рассмеялась. —  Вьёрн, сегодня я тебя люблю! И если я когда-либо говорила обратное — сегодня этому не верь.   Вьёрн схватился за сердце и закатил глаза, изображая счастье. Лейв помахал Боки и поприветствовал  Вьёрна.  С каким-то кавалером посреди комнаты танцевала Ранка, рядом, не выпуская из рук разномастные чайные чашки, двигались в танце две девушки. Их Лейв знал по вечеринкам у Гедда, но имен их не помнил. Здесь было много знакомых. Курили, разговаривали, смеялись. На диване спорили о языковых метаморфозах, пафосно и шепеляво. В Лейве внезапно это вызвало странное, похожее на болезненную ностальгию чувство. — Магни! Лейв! — восторженная Ранка бросила кавалера и подбежала здороваться. В руке у нее была фарфоровая чашка в цветочек. В чашке, судя по цвету и запаху, вино. — Без вас было не полно, не по-настоящему! А Нюк где? — Работает, — Ответила Магни. — Но просил тебе передать, — добавил Лейв, — чтобы долго не засиживалась, потому что завтра в школу. Магни расцеловалась с Ранкой и та скорчила Леву гримассу. — У тебя это не обидно выходит.  Как Лейв понял, за одной из штор находился импровизированный концертный зал. Там кто-то пел под гитару. Огромная эта квартира была объединена из нескольких и помещение напоминало теперь по архитектуре дворцовую галерею. Лейв подумал, жаль, что нет Гедда. Гедду бы понравилось это ощущение дворца и балагана. И тут же он вспомнил, что Гедда здесь быть и не может. Магни встала на цыпочки и поцеловала Лейва в висок.  — У тебя взгляд застыл, — тихо сказала она. — Моргни и открой глаза с новой мыслью. Лейв так и сделал и мысль сменилась.  — У художников общежитие в области, — прервала мысль Лейва Ранка, снова взяв Магни под руку. — Очень неудобно добираться. Вот здесь все и обустроили. Они здесь и картины рисуют и живут. Очень талантливо рисуют! — Рисуют — рисунки, живопись — пишут, — поправил оказавшийся рядом  Вьёрн. Ранка его проигнорировала. А Лейв хмыкнул и мысленно обозвав Ранку безнадежной школьницей.  “Рисует”. “Талантливо”.  В последнее время талант, как некое неописуемое явление, вдруг стал очень модным. Везде писали про талантливо рисующих, талантливо пишущих, талантливо играющих, талантливо танцующих. И само это словосочетание “талантливо делающий” вызывало тягостное, стыдное и брезгливое чувство. Эти слова, их использование — были для Лейва, как позорное клеймо. А заклейменный, не осознавая клейма, испытывал наверное какой-то внутренний восторг от себя самого, обсуждающего с пиететом чью-то “талантливость”. Так говорили самозваные, необразованные критики, так писали незабвенные авторы статей “Сельскохозяйственника публициста”, так характеризовали любимых актеров коллеги по работе. Видимо, в употреблении этого, набившего оскомину, по сути ничего и не выражающего слова, стало модно ощущать некую причастность к чему-то… “талантливому”.  — Лейв, не погружайся в себя, утонешь, — предостерегла Магни. — Пошли картины смотреть. И ещё нам нужно вино. Под гитару в ближайшей комнате анфилады пела похожая очертаниями на виолончель девушка, имени которой Лейв не смог вспомнить. Слова песни оказались потрясающими стихами. Возможно Лейву и показалось, он слышал песню только с середины, но заслушался. Песня была о Гедде, а может и не о Гедде, но Лейв почувствовал, как слезятся глаза и украдкой вытер слёзы манжетом. — Я, как-то, переводил рассказ, ещё в лицее… — сказал он Магни, когда песня закончилась и отзвучали жидкие аплодисменты собравшихся здесь слушателей. — Хоть убей, не помню автора. В рассказе человек приехал к старой подруге в дом, в котором прошло очень много безумных, весёлых и счастливых вечеров. Но он чувствует, что дом другой, он, как будто отвергает безмятежность и веселье. Потом герой узнаёт, что тот, старый дом сгорел. И новый — всего лишь любовно восстановленная его полная копия. Выглядит так же, но… Магни вздохнула и прижалась к Лейву. — Я понимаю, о чём ты. Я тоже это чувствую.    Было уже совсем темно, когда Лейв посадил Магни на трамвай до кампуса и остался на остановке ждать своего. В голове было легко от вина и горели щёки. На мгновение Лейв ощутил ту самую безмятежность, которая не раз сопровождала в прошлом их с Магни и Нюком походы по гостям и прогулки, но следом, тут же, пришло чувство вины. — Настали времена, в которые виной мы расплачиваемся за радость, — произнёс он сам себе тихо. Никого более на остановке не было. Лейв закурил, и прикрыл глаза. Вечерняя прохлада, запахи влажной земли и листвы успокаивали, утешали, убаюкивали тревоги. Хотелось скорее домой, распахнуть окна, положить на стол томик Лехера и переводить дальше истории о том, как сутулый и длинноногий поэт и писатель мечется, мыслит и чувствует в поисках своего места в жизни. А места этого и нет вовсе и именно это и делает его тем, кто он есть.   За переводом Лейв засиделся до глубокой ночи. Немного гудела голова и ныл висок, а за окном заливался трелями одинокий городской соловей.  Заснул он мгновенно, несмотря на начинающуюся головную боль и сон ему снился тревожный и отчаянно волнительный, но память о нём была полностью стёрта пробуждением. Проснулся Лейв от стука в дверь. Чертыхаясь, он вылез из постели и, засунув руки в халат и запахнувшись, подошёл к двери. — Кто там? — спросил он. — Добрый день. К аппарату вас зовут. — раздался голос консьержа из-за двери. — Благодарю. Минуточку, — крикнул он через дверь и кинулся натягивать брюки. По лестнице Лейв сбежал, шлёпая домашними туфлями и придерживая ворот халата, чтобы не показаться невзначай кому-то из соседей с голой грудью. С улицы раздавался невиданный шум, обрывки фраз из громкоговорителей, отдалённый какой-то грохот. — Алло! — произнёс Лейв в трубку, — Я вас слушаю. — Лейв, добрый день! — раздался энергичный голос Вефуса на том конце провода. — Не помешал? — Что вы, ни в коем случае, — Лейв плотнее прижал трубку к уху, — как ваши дела? — Прекрасно! — отозвался собеседник. — Хочу вас пригласить пообедать. Пришлось заехать сегодня на службу, и я по этому поводу в ваших краях. Что думаете? — Отличная идея! — воскликнул Лейв, ощутив странную радость от перспективы выбраться сейчас в кафе и сидеть, беседовать. — Вы знаете тут неподалёку кафе “Вишня”? — Встречал. Давайте тогда там через полчаса. — Договорились! — Лейв взглянул на часы в парадной. Было начало двенадцатого. — До встречи. — Увидимся. В трубке раздались громкие и хриплые гудки и Лейв повесил её на рычаг. С улицы послышалась народная песня. Пели, похоже, хором. Из своей каморки вышел консьерж и снова поздоровался. — А вы не знаете, — поинтересовался Лейв, — что за шум? Консьерж удивленно всплеснул руками. — Так парад же сегодня! И выходной.   Как быстро, отказавшись от работы в бюро с её расписанием и размерностью, — размышлял Лейв, собираясь на встречу, — я потерял чувство времени. Возможно ли было забыть о выходном будучи на службе? Решительно невозможно.  Лейв с трудом вспомнил, посчитав от воскресенья и похорон Гедда , что сегодня среда и вздохнул. Это было даже странно, но Лейв почувствовал, что скучает по работе. Может попроситься к Радольву в редакцию? Помощником редактора, переводчиком или даже корректором на первое время.  Мысль эта Лейва обрадовала и даже воодушевила. Лейв вспомнил невероятные и безумно-интересные разговоры редакционных и понял, что да, он действительно хотел бы работать в редакции журнала. Осталось вот только суметь осуществить это желание. Шумная атмосфера разудалого празднования победы, случившейся уже более ста лет назад, проникала и в затенённые листвой переулки между домами. На домах висели флаги, гуляли школьники, с проспекта доносились звуки марша. В “Вишне” сегодня было непривычно людно. Вефус, в нарядном, светло-сером в клеточку костюме уже ждал, сидя с чашкой кофе за столиком у окна. Вошедшему Лейву он приветливо помахал рукой. — Приветствую! — Вефус приподнялся со стула и пожал Лейву руку. — Добрый день! — Лейв уселся напротив Вефуса, улыбаясь. — Как поживаете? — Прекрасно. Погода хорошая, выходной, чего ещё желать? Незнакомая официантка подошла с подносом и поставила перед Лейвом чашку с кофе на блюдце, на котором к чашке жались два белых кусочка сахара.  — Я взял на себя смелость заказать сразу и вам. — Спасибо! Это очень кстати. — Я предположил, что своим звонком я вас разбудил, — Вефус улыбнулся. — прошу прощения, если не прав. — Правы, ещё как правы, — вздохнул Лейв и отсалютовал Вефусу чашкой. — Засиделся вчера за работой. Не заметил, как начало светать. Но очень хорошо, что разбудили. Иначе я бы спал, возможно, до вечера. — Не сложно вам без режима дня? — поинтересовался Вефус. Лейв пожал плечами. — Это же приятно, когда не нужно никуда спешить. Но, как раз сегодня думал об этом. Когда некуда спешить, можно выпасть из времени, а это уже очень неуютно. Не хочу забегать наперёд, но подумываю о новой работе.  — Помогает ещё никогда не переставлять будильник. Лейв покачал головой. — Ненавижу будильник.  Вефус рассмеялся, отчего-то сочтя это заявление забавным. — Вас не заинтересовал парад? — поинтересовался он. — Я, честно признаться, вовсе о нём забыл и, как следствие проспал. А что, было что-то интересное? — спросил Лейв из вежливости. — Ракетные установки показали, очень впечатляюще. Да и в целом — настроение праздника вокруг. — Не вяжется у меня как-то праздник с ракетными установками, вы уж не обессудьте. — Лейв развёл руками. Вефус согласно кивнул. — Слово забавное, “обессудьте”, — произнёс Лейв, зацепившись за этого глагол. — Не оставьте без суда. Ох чёрт… — он оперся лбом о ладонь. — Завтра же суд! — Сочувствую, — участливо произнёс Вефус, — но я уверен, что вы это вполне успешно переживёте. Волнуетесь? — Ещё бы. Кто вообще придумал весь этот бред. Кому есть дела до чужих жизней? — Тем, у кого свои скучны и неинтересны, — ответил Вефус. — А вы не ходили раньше на общественные суды? — Да особо и не приглашали… — пожал плечами Лейв. — А вы? — Доводилось пару раз.  — И что там будет? Расскажите? —  Давайте только закажем обед и непременно расскажу, —  пообещал Вефус и развернулся в сторону барной стойки. Официантка долго, как Лейву показалось, даже сонно записывала в легкомысленно-розовом блокнотике заказ. Лейв попросил себе сендвич, а Вефус — жульен, стейк, эклер и ещё кофе. — Итак суд, — продолжил он, когда официантка ушла. — Сначала все соберутся. Свидетелей обеих сторон рассадят отдельно, в первые ряды. Свидетелей обвинения влево, защиты — вправо. Это не настоящий по сути суд, так что в свидетели можно будет заявиться прямо на месте. Затем судья вызовет обвинителя. Тот расскажет о сути обвинений и вызовет свидетелей. После наступит очередь защитника. Тот выскажется в защиту обвиняемого и тоже вызовет свидетелей. Когда судья всех послушает, он вызовет на место ответчика вас и назначит вам или наказание или отпустит с миром. Кстати, исполнение наказания по-закону необязательно. Но участковый будет следить, чтобы вы его выполнили. — А у меня нет защитника… — опешил Лейв. — А ни у кого нет. Все сами себя защищают обычно, но, можно и назначить кого-то себя защищать.  — А какие наказания могут быть? — с опаской спросил Лейв. — Тут мне судить сложно. На производствах это обычно дополнительные часы работы и урезание премий. А тут… может какие-то общественно-полезные работы по обустройству дома. Ну и, в любом случае, если вас не оправдают, вам придётся подготовить речь с извинениями и обещаниями больше не грешить и зачитать её публично. — Ужасно, — грустно произнёс Лейв. — Не расстраивайтесь. Отнеситесь, как к социальному упражнению и новому опыту. Может быть почерпнёте в ситуации что-нибудь для грядущих рассказов.  — И меня могут приговорить клумбу разбивать? По-моему даже настоящих осуждённых нельзя заставлять работать.  — А вот тут вы не правы, —  Вефус оживился. — Приняли наконец закон, по которому заключённых можно будет отправлять на работы.  Лейв удивился. — А это разве хорошо? — А разве нет? — спросил Вефус, — должны же уголовники как-то компенсировать обществу свои преступления. А то государство их одевает и кормит за всё то, что они натворили, а они, освободившись, с семидесятипроцентной вероятностью снова совершают что либо преступное.  Лейв ощутил недоумение и, даже, возмущение. — Но не в этом же смысл пенитенциарной системы! Не в компенсации и не в мести! — А, позвольте, в чем ещё? — спросил Вефус, приподняв удивлённо тёмные брови. — В исправлении! — воскликнул Лейв. Вефус фыркнул. — Это лозунги, не более. Если бы это вообще где-то работало, преступников уже не было бы. — Так это и работает. Были же эксперименты, где уголовников учили заново общаться с людьми, искать работу, вести быт. Давали им веру в то, что и им доступна достойная жизнь. И там не было потом рецидивов преступлений. — Знаю я эти статьи, — фыркнул Вефус. — Во-первых они все как одна иностранные, так что достоверность их под вопросом, во вторых, даже если так, то что вы предлагаете, с убийцами и ворами, за то, какой они вред принесли, ещё и нянчиться, психологов к ним приглашать, образование им давать?  — Да. Потому что это не для них, это для общества. Если демонстрируется бесчеловечное отношение хоть к каким людям, хоть даже к убийцам, это всё общество делает жестоким. — А почему это плохо? Жестокость в природе человека. Люди конкурируют, иначе мы до сих пор ходили с каменными топорами. Хотя нет. Мы бы даже топоров не изобрели. — Не соглашусь! — упрямо заявил Лейв. — В природе человека — образовывать общество. А значит подстраиваться, понимать других, помогать и сочувствовать. Вот именно без этого не бывает никакого развития, только разрушение. Конкурировать и проявлять жестокость могут и павианы. — Вы перегибаете, — Вефус улыбнулся и Лейв почувствовал укол злости. — Когда, в позапрошлом году, спятивший фанатик пришёл на фестиваль и начал расстреливать отдыхающую молодёжь, никто, никто из прекраснодушных иностранцев не смог ничего сделать. Смог только наш турист, прошедший до этого две военные компании. — Сумасшедшие фанатики будут всегда. — Произнес Лейв уверенно. — Возникая периодически приблизительно в одном и том же количестве. А количество ожесточённых ветеранов, избивающих прохожих на улицах, избивающих жён и детей зависит от нас. Ну, в нашем случае, от людей в правительстве, принимающих решения. И количество преступников, вышедших из тюрьма с ненавистью к государству и обществу — тоже. Вефус развёл руками. — Я чувствую вас эта тема задевает. — Да, я злюсь, — признался Лейв. — А я понял, в чём суть наших разногласий, — примирительно улыбаясь, произнёс Вефус.  Лейв вопросительно на того взглянул. — Вы описываете общество, в котором хотите жить вы, а я описываю общество, в котором хочу жить я. И мы не договоримся. Так что давайте оставим этот спор и поговорим о чем нибудь приятном. Например, о литературе. Лейв вздохнул, пытаясь успокоиться и подумал, что Вефусу легко говорить, потому что всё вокруг стремительно катится к его, Вефуса, идеальной картине мира.  — Что нибудь новое написали? — тем временем поинтересовался Вефус. — Да… — Лейв потер переносицу и тряхнул головой, чтобы собраться. — Рассказ. И его даже напечатают в “Новой жизни”. История про лицей-интернат. И про то, как вдали от дома дети становятся маленькими взрослыми и как им нужна помощь учителей в том, чтобы научиться этими взрослыми быть.  — А вы ведь учились в таком лицее? — поинтересовался Вефус, как показалось Лейву, вкрадчиво. — Не самый достойный этап моей жизни и не самый интересный. Так что давайте об этом не будем. Лучше почитайте рассказ, когда он выйдет. — Отмахнулся Лейв. — Литература всегда приукрашивает реальность?  — Пожалуй… — Лейв задумался. — Многие бы со мной поспорили, но хорошая — да. Для голой и острой правды жизни у нас есть журналисты. Пока что есть. — О, поверьте, они всегда будут и всегда были. Не переживайте за них. Лейв не хотел ни конфликта, ни острых дискуссий, но вопрос сам вырвался. — А если они не захотят есть у вас с руки? — Если они не ручные, — усмехнулся Вефус, — значит их нельзя подпускать к людям.  Лейв выгнул бровь. Вефус улыбнулся и продолжил: — Вы же сами прекрасно понимаете, что информация — это оружие. Оружие должно быть в руках государства, иначе неизбежен хаос. А хаос — это неустроенность, беспорядки, недовольства, несчастные люди. Не так много существует людей, способных справляться с информацией самостоятельно. И им жизненно необходимо верить в то, что они молодцы и во всем правы, что государство их оберегает и ценит, а родная страна всегда и во всём успешна и вселяет злопыхателям страх. Лейву стало тошно и он мрачно вздохнул. — Я бы мог на это ответить, что во-первых людей, не способных, как вы выразились, справиться с информацией вовсе не большинство. А во-вторых — этих людей могло бы быть намного больше, если бы их не ограждали от информации и качественного образования. В общем, я и ответил. Давайте прекратим этот спор. Ни я вам, ни вы мне ничего не докажем. А какой-то реальной статистики по теме нашего обсуждения ни у вас, ни у меня, да и ни у кого вообще нет. Вефус развёл руками. — Я вижу, я вас расстроил. Вы идеалист. Я, честное слово, восхищаюсь этим вашим качеством. Вот бы хоть мельком взглянуть на мир вашими глазами. — Вефус рассмеялся. — Главное, не в зеркало. Через открытые окна кафе со стороны проспекта доносились звуки маршей, льющихся один за другим из громкоговорителей. Сейчас, скорее всего, автомобильное движение по проспекту перекрыли и по широкой дороге течёт река гуляющих. — Думал Лейв, глядя в окно на воробушков, скандалящих в глубине кустов шиповника. Вефус вытер рот салфеткой и отодвинул тарелку. — Ну что ж. А я вынужден вас скоро покинуть. Было очень приятно провести с вами время, Лейв. Лейв в ответ натянуто улыбнулся.   Предстоящий суд тревожил. Кто только ни говорил уже Лейву, что бояться ему нечего и что ничего действительно страшного в таком неприятном явлении, как общественный суд нет, но тревога всё усиливалась и усиливалась и не собиралась отступать.  На проспект Лейв не пошёл. Вместо этого он зашёл в булочную, взял грамм триста сладких крендельков и пару булочек и догулял неспешно до дома.  В голове было пусто. Разговор с Вефусом оставил тягостное, неприятное ощущение злости и какого-то постыдного бессилия.  Радио, уходя, он выключить забыл. Бодрым, звучным голосом диктор, пока Лейв разувался, вещал: “Наш гражданский и общечеловеческий долг, защищать наших соотечественников за границей, наш язык и культуру. Это не просто нападки, как тут некоторые выразились. Это идёт травля на наш народ. Целенаправленное истребление исторической родины в людях. Как мы можем сидеть и рассуждать о правах, когда мы обязаны…” — на одной ноге доскакав до радиоприёмника, Лейв переключил волну в надежда на музыку, но там тоже говорили. Какой-то мужчина с гнусавым и высоким голосом, шлёпая губами вещал о военной технике: “Самые передовые образцы боевой техники можно было увидеть не только сегодня на параде. С завтрашнего дня они будут выставлены в павильоне “Оборона” в парке технологических достижений…” — Лейву показалось, что он слышит, как брызги слюны с губ говорящего шлёпаются на микрофон и, отказавшись от попыток найти музыку, он выключил радио. Заварив себе кофе, Лейв сел было за Лехера, но настроя не было и получалось из рук вон плохо. Красота и простота текста никак не хотели переноситься на другой язык. Получалось или вычурно, или коряво или вовсе теряло смысл. Да и неудивительно: то и дело Лейв отвлекался и думал о предстоящем суде, этой бессмысленной и мучительной глупости, основной целью которой был лютый стыд. А там ведь, думал Лейв, будет и Бирл. Он вспомнил заплывшие от побоев глаза политработника. — Я бы вообще себя посадил, — пробурчал он и отодвинул машинку. Из тягостных мыслей Лейва выдернул деликатный стук в дверь. Мысленно выругавшись, Лейв подошёл к двери и приоткрыл её опасливо. На лестничной клетке стоял консьерж. — Добрый день, — поздоровался он снова. — Вам звонят. Некто Радольв. Тут же Лейв вспомнил о сегодняшней своей идее напроситься к радольву в редакцию работать и, поблагодарив консьержа, выскочил на лестницу, как был и побежал вниз, к аппарату.   — Лейв, дружище! — Голос Радольва, как и всегда, даже через телефонную трубку, внушал бодрость и оптимизм, — очень рад, что тебя застал! — Привет! Рад слышать! — Мы тут с Хальдис, — жизнерадостно продолжил Радольв, а на фоне Лейв смутно услышал женский голос, — кстати тебе привет от неё, хотим тебя, Магни и Нюка позвать сегодня в ресторан. Как тебе идея? Лейв замешкался, вспоминая, может ли он сегодня в ресторан или вдруг чем-то занят, и радостно ответил. — Я им сейчас позвоню, отличная идея! Буду рад увидеться. Хальдис привет! А где встречаемся? — Давайте в пять у ресторана “Пегас” на проспекте. Если что — закажу на нас столик и встретимся внутри. — Отлично! — воодушевленно воскликнул Лейв. — Тогда до встречи. Попрощавшись с Радольвом он набрал по памяти номер общежития Нюка, мысленно умоляя провидение, чтобы Нюк оказался у себя. Провидение было милостиво.   Договорились, что Нюк заедет к Лейву часа в четыре, а Магни в пять приедет в ресторан. Лейв был рад любым событиям, лишь бы не думать о завтрашнем и не быть одному в этот вечер и, отринув все мысли, долго вертелся перед зеркалом выбирая жилет и укладывая волосы. Наведя лоск и красоту, он снова было попытался, в ожидании Нюка, сесть за Лехера, но раздался спасительный стук в дверь. От этого стука, вопреки обыкновению Лейв не вздрогнул. Отчего-то он был абсолютно уверен, что за дверью на политработник, не ужасная соседка, а Нюк. — А ты красавец! — воскликнул Нюк, заходя в квартиру. В руках у него был большой и пышный букет розовых пионов. — Что делаешь сегодня вечером? Лейв рассмеялся. — Магни не любит пионы, — напомнил он Нюку и обнял его, приветствуя. — А они и не для Магни, — Нюк звонко чмокнул Лейва в щёку и вручил ему букет. — Немного красоты для твоей богемной берлоги. Лейв рассмеялся. Жёсткие стебли цветов были прохладными и влажными и приятно холодили горячие руки. — Где-то у меня была целая ваза… — В буфете, — напомнил внимательный Нюк. Он скинул туфли и пошёл доставать узкую хрустальную вазу, которая стояла в этом буфете сколько Лейв себя помнил, но о существовании которой он напрочь забыл. Астры красиво расположились в центре стола, заботливо недавно починенного Нюком. Лейв, склонив голову на бок, любовался получившимся натюрмортом. Нюк подошёл к нему со спины и обнял, положив подбородок Лейву на плечо. — Как ты, Лейвушка? — спросил он заботливо. — Ох… — Лейв усмехнулся невесело. — Завтра суд. Очень нервничаю. — А ты узнавал где он будет? — В повестке было написано, что в школе, через дорогу. — Прекрасное решение. Где же ещё устраивать общественные суды? — проворчал Нюк. — В семь утра, — добавил Лейв. — Вот почему кретины не любят высыпаться? — Нюк поцеловал Лейва в шею и снова положил подбородок ему на плечо. — Мы с Магни будем там и обещаем вести себя крайне тихо и прилично. Знаешь, кто ещё придёт? — Понятия не имею… Это же всё грёбаный фарс и травля неугодных. Я даже думать о этом не хочу, не то что относиться серьёзно. — Вот и умница, — похвалил Нюк. — Вот и молодец. Пошли пешком прогуляемся до Пегаса? Как раз к пяти будем. Пешие прогулки офигительно полезны для ментального здоровья.   Магни пришла не одна, она привела с собой Ранку, смущающуюся и нарядную — в синем пышном платье, в котором её талия казалась просто неестественно тоненькой. Взгляд Хальдис светился тёплым светом. Лейв никогда ещё не видел её такой красивой и такой женственной. Она сидела рядом с Радольвом, улыбалась и они договаривали друг за другом фразы. Смотреть на них было — одно удовольствие. Прекрасная Магни, презирающая оборки, в своём узком винного цвета платье, с тёмно-красной помадой и небрежно уложенными каштановыми кудрями была сегодня прекрасной дьяволицей среди ангелов, приковывая взгляды своих мужчин и улыбаясь благосклонно. Радольв заказал столик у окна, отгороженный от остального зала двумя огромными фикусами в деревянных кадках, создающими приват и уют. Пили шампанское, ели раков и тарталетки с лососем. — Какое счастье, что вы меня сегодня выдернули из рутины, — раскачивая бокалом говорил Нюк. — Иначе я бы сидел сейчас и пытался бы отредактировать рассказ “Любовь на конвеере” до литературно-вменяемого состояния. А это невозможно. — Так-тааак, — заинтересовался Радольв. — Директор одного, пожелавшего остаться анонимным автозавода написал целый роман, — пояснил Нюк, — и принёс его в некий “Автопромышленный ежемесячный журнал”. — Знаю такой, — заметил Лейв, — Вычитывали в бюро. Недурной. У них рассказы, обзоры и интересные истории с автопробегов. — Это делает многое понятнее, — отметил Нюк. — Потому что в этом журнале его развернули. И, видимо по причине того, что юный непризнанный автор не абы кто, а директор завода, не отказали категорически, а выдвинули список необходимых правок.  — А в чём беда сего произведения то? — поинтересовалась Магни. — Что с ним не так? — Одним предложением, увы, не опишешь. Во-первых, автор использует профессиональные термины везде, где только можно. Во-вторых, подробность описания технологических процессов на заводе, сделала бы честь любому учебнику. В третьих — нет диалогов. В четвёртых — любовь между токарем и слесарем —   тема в принципе неподъемная для литературы. А требования редакции вполне резонны. Убрать жаргонизмы, сократить описания технологических процессов, раскрыть персонажей и тэдэ и тэпэ. То есть — переписать. И я могу переписать и даже, положа руку на сердце, в этом романе есть интересное и самобытное. Но автор очень трясётся над своим творением и каждую правку принимает так, что начинаешь опасаться за его сердце. — Если затея таки выгорит, сообщи, под каким названием роман выходить будет — очень интересно будет почитать, — попросил Радольв. — Давай поменяется? — предложила Нюку Магни с коварной улыбкой. — Всё, что пожелает моя королева, — тут же отозвался Нюк. — Я вот сейчас готовлю план семинаров на весь следующий год для одного очень ленивого преподавателя, чьё имя в данном контексте ни в коем случае нельзя называть. — Крац? — предположил Лейв. Магни посмотрела на него укоризненно. — Ну ты негодяй, я же говорила, что нельзя его имя называть! — воскликнула Магни. Присутствующие рассмеялись.  — И он что, за это платит? — удивился Нюк. — Лучше, — Магни довольно улыбнулась, — он договорится, чтобы меня не выгоняли из общежития. — Отличный обмен, я считаю, — одобрил Радольв. — А я сегодня уволилась, — опустив взгляд и улыбаясь счастливо произнесла Хальдис.  — Ого! — воскликнул Лейв. — И Борх отпустил? — Да. Я подругу привела. Она работала раньше секретарём в бассейне, так что опыт у неё есть. Борх ужасно обиделся. Как будто его дочь бросила. Сказал, что обратно не возьмёт, а мне обратно и не надо, — Хальдис бросила тёплый взгляд на Радольва. — Я с сегодняшнего дня работаю секретарём в редакции “Новая жизнь”. — О! Волшебно! — воскликнула Магни. — Поздравляю! Уверена у тебя там не будет времени скучать. — Присоединяюсь, — сказал Нюк, а Ранка зааплодировала.  — А у вас там не найдётся места помощника редактора или, может, переводчика? Или корректора? — спросил Лейв у Радольва. Тот задумался. — Помощником редактора сейчас нет, но над остальным я подумаю —  можно устроить. А потом может и поменяется что-то и появится место. Заходи на днях, познакомлю тебя с Ситном, он у нас заведует языками и грамотностью. Он тебе даст тест проверочный и если все хорошо, то устроим. Зарплата будет небольшая, правда. — Это ерунда. Главное она будет и перспективы есть — сказал Лейв, — спасибо! — Вьёрн сейчас работает корректором, — поделилась Ранка, сидевшая до этого тихо. — Он сам рассказывал. — А ему идёт. Я вот совершенно не удивлена, — сказала Магни, — как у него вообще дела? А то мы толком не поговорили вчера. — А вы не знаете? — восторженно воскликнула Ранка, — Он влюбился! В Астри. С ума по ней сходит, пишет просто волшебный стихи ей. — Астри? — переспросил Лейв. — А кто это? Магни посмотрела на Лейва укоризненно.  — Ты порой как “та бесплотная тень, блуждающая между живых”. Астри — это художница, которая вчера нас впустила.  — Она потрясающая! — продолжила воодушевлённо Ранка. — О ней такие истории ходят! Говорят, правда это было лет десять назад, когда ещё со всем этим было попроще, она открыла дверь полицейскому будучи совершенно голой. Только кисточка в волосах. И как ни в чём не бывало, как будто ситуация совершенно нормальная спрашивает его: в чём дело офицер? А тот не знает куда взгляд отвести, отворачивается вбок, а Астри его обходит и снова перед ним стоит и строго так уже спрашивает, мол в чем дело?  — Вот это да! — от удивления Хальдис прикрыла рот рукой. — Но зачем? — Звучит фантастически! — усмехнулся Нюк.  — Я бы тоже не поверила, — сказала Ранка, — но вы с ней пообщайтесь и сомнений не останется. — А я вполне верю, — сказала Магни. — Я сама работала натурщицей, наверняка она тоже. Это приучает совсем иначе чувствовать себя обнажённой в обществе.  — А у меня завтра общественный суд, — похвастался и Лейв. Радольв одобрительно хмыкнул, а Ранка перегнулась через стол и погладила Лейва по плечу. — Сочувствую. У меня тоже был, это ужасно. Магни удивлённо с живым интересом взглянула на Ранку. — А во сколько и где? — поинтересовался Радольв. Я приду, выступлю за тебя. Если конечно не… У тебя там нет доказанных жутко аморальных правонарушений? — Да я просто с соседкой повздорил! — воскликнул Лейв. — Тогда вообще не проблема, — Радольв достал блокнот и коротенький карандаш из внутреннего кармана. — Когда и куда приходить? Лейв назвал адрес и время. — И я там буду, — сказала Хальдис. — Мы тебя поддержим. — А можно я тоже приду? — попросила Ранка. Лейв рассмеялся. — Я сомневаюсь, что это будет интересно, но я буду рад поддержке. — Чем больше народу, тем интереснее, поверь! — Нюк похлопал Лейва по предплечью. А Радольв добавил: — Вот заодно могу сказать, что ты не просто уволился из бюро, чтобы баклуши бить из положения “сидя”, а с целью устроиться к нам в “Новую жизнь”. Просто взял маленький творческий отпуск между работами.  — Они ещё не знают на кого напали, — Магни опасно сузила глаза и улыбнулась. — Обожаю вас, — признался Лейв. — И мы тебя, — вразнобой ответили все собравшиеся.