Аморалы

Спал Лейв на удивление хорошо и проснулся рано, ещё до будильника. Ощущение было, как перед самым важным и сложным экзаменом, к которому к тому же не совсем готов. В груди он ощущал то лёд, то жар, и от тревоги всё тело казалось скованным и деревянным. Больше всего сейчас хотелось лечь на кровать, обнять колени, накрыть голову подушкой и глубоко, часто дышать, потому что воздуха решительно не хватало. Лейв надеялся, что кофе его успокоит, но от него только заболела вдобавок голова. Одежду для сегодняшнего мероприятия, тот самый серый костюм, который так не любил Нюк, Лейв приготовил заранее. На улице было прохладно, свежо и воздух одурманивал запахом листвы и земли. Лейв вспомнил, как, совсем ещё маленький, ранним утром он шел раз за разом в школу с огромным тяжелым ранцем за спиной. Как пели оглушительно птицы и какая тоска была на душе. Ранца больше не было, а тоска осталась. На ступеньках школы курил сторож. Он окинул Лейва неприязненным взглядом и Лейв поспешил уточнить: — Я на суд. Сторож кивнул и отвернулся. Гулкие пустые коридоры, скрипучие полы, зелёные стены, запах творожной запеканки из столовой поглотили Лейва. Он снова почувствовал, что ему не хватает воздуха. Холодный липкий пот покрыл лицо. Лейв ухватился за стену и, прикрыв глаза, стоял какое-то время, возвращая себе возможность дышать. Существуют же где-то люди, для которых это испытание, столь тяжелое для Лейва показалось бы лишь азартным приключением, или досадным недоразумением, не достойным переживаний. Лейв был уверен, что так отнесся бы к этому нелепому и ужасному суду, например, Радольв. И Нюк, Лейв был уверен, воспринял бы происходящее с большей стойкостью и большей иронией. Вот дала же природа такую впечатлительную натуру и нервы, натянутые как струны. Напротив входа и раздевалок висел плакат, предусмотрительно оставленный для сегодняшних посетителей: “Граждане! Суд пройдёт в актовом зале на первом этаже. Прямо по коридору до двойных дверей”. Лейв взглянул на круглые школьные часы, такие-же тусклые и поглощающие свет и радость, как и всё окружающее. Было ещё без двадцати семь. Мимо запертых кабинетов и выцветших плакатов с призывами мыть руки перед едой, учиться прилежно и ответственно, не портить школьное имущество и не бегать в храме знаний, Лейв прошёл до массивных деревянных дверей актового зала. Потоптавшись в нерешительности на пороге, он потянул скрипучую дверь и вошёл. На низкой сцене зала уже располагался стол судьи. Перед рядами стульев, у сцены, видимо, для обвиняемого и обвинителя были поставлены две парты. Расставляя стулья ровно, по залу шла крупная женщина в неопрятном сером костюме. Её рот был обведён розовой помадой, а взгляд недобро устремился на Лейва. — Вы кто? — резко и громко спросила она. Лейв растерялся. — Я на суд… — Все на суд! — грубо и раздражённо ответила женщина. — Кем именно на суд? Лейв глотнул застрявший в горле ком и выдавил из себя с немалым трудом: — Обвиняемый… Женщина, вопреки ожиданиям, не принялась тут же Лейва отчитывать, а просто кивнула и произнесла. — Ваш стол у сцены слева. Ожидайте. Лейв на ватных ногах двинулся между рядами стульев и заметил, вдруг, что он не первый. У окна в левом ряду сидела и махала ему рукой Ранка. На ней сегодня была черная плиссированная юбка и белая с жабо блуза, что ещё сильнее делало её похожей на школьнику. Поднявшись и, почему-то, пригнувшись, она перебежала к первым рядам и уселась на стуле аккурат позади предназначающейся Лейву парты. — Привет! — шепотом поздоровалась она. — Как ты? Лейв сел рядом с ней и ослабил узел галстука. — Ужасно, — честно признался он. — Мало того, что суд, да ещё и на вражеской территории, — усмехнулся он. Ранка понимающе покивала. — Я ненавидела школу, — призналась она. — И меня в ней ненавидели. Мне кошмары снятся до сих пор и я плачу, когда просыпаюсь. Я мечтаю забыть о ней как о кошмаре, но я и кошмары то забыть не могу. Я поэтому не люблю, когда Нюк школьницей дразнится. Лейв охнул и почувствовал себя негодяем. — Прости. Я ему скажу, чтобы он никогда так больше не делал.  — Спасибо. — Ранка замолчала, разглядывая свои, сложенный на коленях руки. Затем она поспешно открыла свою сумочку, достала блокнот, со вложенным в кармашек карандашём и записала номер. — Вот. Если что звони, ну… пообщаться. Это номер парадной, так что зови Ранку из семнадцатой квартиры. Лейв поблагодарил и убрал листок в записную книжку, которую всегда старался носить во внутреннем кармане пиджака. В зал вошли две, видимо, учительницы неопределённо-немолодого возраста с сервировочным столиком на колёсиках, подкатили его к сцене и принялись расставлять по столам графины с водой и раскладывать салфетки. — Хорошо, когда тут детей нет, спокойно — говорила одна из них.  — Скоро надо будет избирательный участок открывать, — вздохнула другая, — вот я вам скажу, что лучше уж дети. Первая понизила голос до тихого шёпота, но Лейв расслышал: — А списки уже прислали? Какие списки и куда должны были прислать он услышать не успел — в зал вошла пожилая крупная дама в синем костюме. На лацкане пиджака у неё был приколот значок в виде государственного флага. — Доброе утро, — глубоким и властным голосом преподавателя со стажем, с округлыми гласными и звучно-твёрдыми согласными на конце слов, поприветствовала она присутствующих и поднялась на сцену к столу судьи. Усевшись, она окинула взглядом зал, а затем достала из портфеля моток коричневой шерсти и спицы и принялась вязать. Скрипучая дверь отворилась снова и в зал зашли Нюк, в бежевом летнем костюме и Магни, непривычно бледная без косметики, в строгом и простом сером платье в клеточку. Сердце забилось радостнее. Нюк уселся рядом с Лейвом, а Магни рядом с Ранкой. Лейв взглядом указал на судью. Нюк понимающе кивнул. — Добрый день, Лейв, — сказал он преувеличенно серьёзно. — Надеюсь скоро всё это недоразумение закончится. Нам сегодня в институте ещё партийной работой заниматься. Магни зажала рот руками и промолчала. Её глаза были красноречивее смеха. Ранка, похоже, шутки не поняла. Перегнувшись через Ранку, Магни положила руку Лейву на предплечье. — Всё будет хорошо, — сказала она. За дверьми раздались знакомые голоса. И настолько они здесь и сегодня показались Лейву неожиданными, что он вздрогнул и удивлённо обернулся. — Племяшка уже в третий класс пошла. Но школа у них поновее. Представляешь, говорит мне, не хочу в школу ходить, хочу сразу в институт… — чётко расслышал Лейв голос Дагни. — А мне в школе нравилось, — донёсся тусклый голос Уны. Дверь отворилась и в неё, решительно как танк, вошёл господин ответственный руководитель цензорского бюро господин Борх. А за ним, как свита за королём, бывшие коллеги Лейва: Дагни, Сибба, Уна и даже воздушная Хальдис.  — Уважаемые, всех так сказать приветствую, — громогласно произнёс Борх. — Так, дамы, рассаживаемся. Давайте поближе к сцене, вот сюда… Процессия приблизилась. Лейв встал навстречу. Борх подошёл к Лейву первым и крепко пожал ему руку: — А мы вот, так сказать, по-товарищески пришли выполнить гражданский долг и не допустить навета, значит, возмутительной этой клеветы.  Сибба ласково Лейву улыбнулась и внезапно того обняла. Лейву показалось, что все тревоги в этот момент улетучились. Хотелось вечно оставаться в объятьях этой заботливой женщины. — Мы тебя поддержим, Лейв, — с улыбкой сказала Дагна. — Даже не сомневайся. Уна осталась в стороне и, как Лейву показалось, избегала встречаться с ним взглядом. — Спасибо вам огромное! — произнёс Лейв растроганно. — Я очень вам благодарен, что вы пришли. — А как же? — удивился Борх, — Товарищество, так сказать. Чувство плеча. И гражданский долг. Хальдис, оставаясь за спинами бывших коллег улыбнулась Лейву. В этот же момент в зал вошёл Радольв. Лейву он помахал рукой от входа, подошёл к Хальдис и они уселись во втором ряду. Лейв, понимая, что занимает чьё-то место пересел за положенную ему парту. На потёртой деревянной столешнице было кем-то старательно вырезано: “Юнас козёл”.  Между Нюком и Ранкой решительно уселся Борх. — Так, — сказала судья со сцены своим звучным и даже красивым голосом, — граждане собравшиеся, никуда не выходим уже. Дожидаемся представителей обвинения и начинаем. Из коридора снова раздались приближающиеся голоса. — А кто мусор на лестничной клетке оставляет? — слышался неприятный женский голос. — Вы! Так вы и оставляете! — А ты его убирать должен, дармоед! — Я вам не уборщик! Уборщики приходят по вторникам и пятницам. Отворились двери и в зал решительно вошла соседка. На ней была соломенная шляпка и какой-то невообразимой формы розовый летний плащ, больше похожий на вытянутый от времени халат. За ней, ссутулившись, плёлся незнакомый Лейву низкорослый мужчина с глубокими морщинами на лице, а завершал процессию консьерж, возмущённо хмурящийся от недавней перепалки. Тут же в зал вошли ещё несколько незнакомых Лейву человек: три мужчины и две женщины, и сели в правый ряд, на сторону обвинения. Часы над сценой показали ровно семь утра. Судья обвела взглядом зал. — А где обвинитель? — Я! — подскочила соседка, подняв руку. — Да не вы, — отмахнулась судья и заглянула в папку, лежащую перед ней. — Политработник ваш, Баг Бирл где? Никто не ответил на этот вопрос, собравшиеся только лишь оглядывались и пожимали плечами. — Представитель стороны обвинения Баг Бирл присутствует? И снова никто не ответил. — Ну хорошо. Подождём ещё пять минут. Ингри, — обратилась она к женщине в розовой помаде, устроившейся с планшетом на стуле рядом со сценой. Лейв предположил, что её задача стенографировать процесс для архива. — Наш политработник здесь сегодня? — Да, в столовой был, — громогласно ответила Ингри. — А сходи ка за ним. Пусть тут будет. Ингри, пыхтя, отложила планшет, встала со стула и направилась к дверям. Лейв смотрел на стрелку часов — та казалась неподвижной.  Баг Бирл опаздывал. Или, быть может, и вовсе решил не приходить? Лейв с трудом в это верил. Или может быть отсутствие сегодня Бирла это и правда дело рук Вефуса? Эта мысль одновременно успокаивала и вгоняла в стыд.  Более всего хотелось сейчас Лейву лечь головой на эту старую парту и заснуть, а проснувшись, обнаружить, что весь этот кошмар остался позади и всё хорошо. Нехорошо ныла голова, а таблетки он с собой взять забыл. Что подумает судья, если у него на процессе кровь пойдёт носом? Может решит смилостивиться к больному, а может решит, что Лейв вдобавок к обвинению ещё и кокаинист и окончательно потерян для общества. За спиной тихо переговаривались бывшие коллеги. Лейв с удивлением понял, что скучал по ним, по размеренным беседам в кабинете, по цветам Сиббы на подоконнике. Если бы не сковывала так мучительно тревога, Лейв с радостью сейчас пересел бы  к ним и расспрашивал, как там теперь без него в бюро. Минутная стрелка часов подползла к цифре один. Ингри вернулась с седым, всклокоченным и очень худым пожилым мужчиной в мятом костюме.  — Ну, что у вас тут? — спросил он сипло. Судья через стол протянула в его сторону папку. Легко, как школьник местный школьный политработник вскочил на сцену, забрал папку с делом, спрыгнул газелью со сцены и уселся за парту в правом ряду. — Гражданка обвинитель, — обернулся он на ряды стульев. — Садитесь сюда, рядом со мной. Соседка была растеряна, раздражена и подобострастна. Подхватив сумочку и не разгибаясь до конца, она просеменила к столу обвинения и уселась рядом с политработником.  — Он просто преступник, вы не поверите, я вам сейчас такое — громко зашептала она в ухо новоиспеченному представителю обвинения, но тот, нахмурившись, отстранился. — Я сам все прочту. Помолчите. — Итак… — произнесла судья и зал затих. — Объявляю процесс открытым.  С шорохом и скрипами стульев присутствующие встали и по кивку судьи опустились обратно. — У нас есть обвиняющая сторона, работница кондитерского предприятия “Шоко” Инглинг Нут и обвиняемая сторона — безработный… Лейва дёрнуло это слово. Процесс только начался, а он уже чувствовал, как превращается в глазах судьи и присутствующих в маргинала. — Я ознакомилась с обвинением, — продолжала судья. — Оно довольно серьёзное и я разделила его на три части, каждую из которых мы будем рассматривать отдельно. Первая часть: обвиняемый обвиняется в оскорблении личности на почве конфликта из-за содержания в доме потенциально опасного животного, в скобках, собаки. — Судья окинула взглядом присутствующих и продолжила, — вторая часть: обвиняемый обвиняется в аморальном поведении, устроение в своей квартире вечеринок с обильным употреблением алкоголя и с присутствием на оных женщин сомнительных нравственных качеств. Лейв почувствовал как краснеет. Но не от стыда — от злости. От бессильной ярости. — И третья часть самая серьёзная. В отношении обвиняемого есть свидетельство уличающее обвиняемого в аморальной и противоестественной сексуальной связи с представителем мужского пола. Это свидетельство мы должны будем выслушать. Лейв прикрыл глаза, ужаснувшись. Кем он может сейчас показаться всем тем, кто собрался здесь? Настолько ли уверены в нём бывшие коллеги, чтобы не поверить всему этому… — Обвинение представляет Арн Аргейд, уполномоченный по политпросветительской работе с гражданским населением, — произнесла Судья, сделала паузу и достала из портфеля очки в широкой черепаховой оправе. Протерев их тряпочкой она водрузила их на нос. — Обвиняемый. Вашу защиту кто-то будет представлять, или вы сами? Лейв растерялся и только было собрался сказать, что будет защищать себя сам, как за спиной раздался громкий голос Борха. — Я буду защищать гражданина. Брокк Борх, ответственный руководитель цензорского бюро номер шесть, председатель общества ветеранов труда центрального района и почётный донор. Лейв изумлённо оглянулся. Борх решительно встал и пересел за парту к Лейву. Судья посмотрела на ошарашенного Лейва. — Обвиняемый, подтверждаете? Никакой возможности сейчас сказать, что это всё ошибка, что не было такой договорённости и, в конце концов, что он, Лейв, против — уже не было. Лейв физически не смог бы произнести ни слова и он кивнул. — Вот и ладно, — добродушно сказала судья. — Обвинитель, давайте по первой части. Седой политработник бодро встал, вышел на середину пространства перед сценой и зачитал по бумажке: Против подсудимого выдвигается обвинение в содержании в доме опасного и нечистоплотного животного собаки и в оскорблении гражданки обвиняющей, а также в угрозах нанесения физических повреждений лично или с использованием собаки. Борх придвинулся к Лейву и спросил на ухо громко: — Свидетели у нас есть? — Да, — шепотом произнёс Лейв. — Консьерж. Тем временем судья предложила выслушать обвиняющую сторону. Соседка Инглинг Нут встала.  — Госпожа судья, — произнесла она гнусаво и жалобно, — я вышла из квартиры на лестничную клетку и там увидела этого гражданина с собакой. Собака начала на меня рычать и лаять и чуть не бросилась. Я сказала, что против того, чтобы он держал такую собаку в нашем доме. А он меня обозвал дурой. Я такого не могу терпеть, я приличная женщина и хочу жить безопасно. А он вообще ведёт себя как хочет, как будто он самый важный в доме, как будто… — Мы поняли, — прервала её судья. — Защита, что у вас? Борх поднялся всей своей громадой. — Уважаемая судья, — произнёс он зычно, — прошу внести в протокол, что со стороны обвинения присутствует целенаправленная ложь суду. И мы имеем свидетеля. Прошу выйти консьержа дома. Спокойный и собранный консьерж вышел к сцене, гневно поглядывая на Инглинг. — Расскажите, свидетелем чему вы были, — скомандовал Борх. Он явно чувствовал себя очень уверенно в роли защитника в суде. Лейв с удивлением подумал, что возможно это не первый раз в его жизни. — С удовольствием, — сказал консьерж. Он представился и начал рассказ. — Я был внизу, на первом этаже и слышал каждое слово. Во-первых суду нужно знать, что страшная собака это старая белая такая болонка, — консьерж, как рыбак, показал руками размер собаки. — И она была на поводке. Господин Лейв без поводка с ней не гуляет. Она досталась господину Лейву от уехавших соседей и я её знаю со щенячества. Это ласковый пёс и ни разу он никого не покусал. Госпожа Инглинг начала на господина Лейва кричать. Назвала собаку дрянью. Господин Лейв пытался миром уладить скандал, но Госпожа Инглинг не унималась, и тогда господин Лейв сказал: “Не ори на меня, дура.” Можете меня тоже судить, но правильно сказал. У меня всё. Судья сделала себе какую-то пометку в тетради и спросила: — Обвиняемый, так ли всё было. Лейв встал и сиплым от волнения голосом ответил: — Да, госпожа судья. Всё так и было. — Хорошо, садитесь, — судья перевела взгляд на обвинителя. — Обвинение, у вас есть ещё свидетели? Соседка что-то жарко зашептала на ухо обвинителю, тот отшатнулся и воскликнул: — Да говорите нормально! Кого вызываем? — Мужа, — произнесла Инглинг. Невысокий сутулый мужчина со вздохом поднялся и вышел к сцене и представился. — Расскажите, чему вы были свидетелем, — попросил обвинитель. — Я был дома, — гнусаво и тихо произнёс он. — Супруга вышла в магазин и на лестничной клетке у неё был конфликт. Лаяла собака громко и молодой человек назвал мою жену дурой. Я не видел, только слышал. Соседка грожзно буравила спину мужа взглядом, явно недовольная.  — Понятно, — сказала судья. — Ещё свидетели будут? Зал промолчал. — Хорошо. Тогда внимание, оглашаю решение по первому обвинению: Гражданка Инглинг Нут не имела права требовать у обвиняемого избавиться от собаки. В многоквартирных домах разрешается держать домашних животных. Гражданин обвиняемый должен извиниться перед гражданкой Нут за то, что обозвал её дурой. Лейв удивленно поднял голову. Всё оказалось вовсе не страшно. Он поднялся. — Вы позволите? — спросил он у судьи. Так кивнула. Лейв вышел к сцене и повернувшись к красной от злости соседке сказал: — Я приношу вам глубокие и безусловно искренние извинения за то, что обозвал вас этим обидным словом. С моей стороны было очень некрасиво и неправильно говорить так о вас. Это недопустимо. Я приложу все усилия к тому, чтобы не никого впредь не оскорблять подобным образом, — совершенно искренне сказал Лейв. Соседка недоумевающе смотрела на Лейва и хлопала глазами, растерявшись. Судья удовлетворенно кивнула. — С первым обвинением покончили, переходим ко второму. Обвиняемый, вернитесь на место. Лейв вернулся за парту. Борх по-отечески похлопал его по плечу. Тем временем обвинитель вышел снова к сцене. — Подсудимый обвиняется в организации в своей квартире вечеринок, пьянстве и непристойных контактах у себя на дому с женщинами сомнительных нравственных качеств. Магни подкралась сзади и шепнула Борху: — Вызовите меня тоже. Борх оглянулся и важно кивнул. Встала соседка и бросила на Лейва победный взгляд. — Постоянно к нему ходит кто-то. Наш политработник рассказывал, что у него там бутылки, окурки. Куревом пахнет от квартиры. Женщины пьяные к нему ходят, постоянные хиханьки на лестнице. —  Полное враньё, —  шепнул Лейв. Судья кивнула соседке и перевела взгляд на Борха. — Мой подопечный отрицает правдивость этого обвинения и у нас есть несколько свидетелей. Разрешите вызывать? — Прошу вас, — согласилась судья. — Первый свидетель я. — произнёс Борх и вышел маршевым шагом к сцене. — Лейв работал в вверенном мне под руководство цензорском бюро номер шесть. Цензорское бюро — учреждение большой ответственности, связанное с вопросами государственной тайны и так сказать охраняющее спокойствие граждан. Работа у нас начинается с восьми нуль нуль. Лейв не только никогда не приходил на работу помятым, небритым или пьяным, но и опаздывал только три раза и не больше чем на пятнадцать минут. Работником он себя показал очень ответственным, аккуратным, старательным и характеристику я написал ему самую что ни на есть положительную. Потом, вы тут говорили, что он безработный. Я не хочу чтобы это, так сказать, слово, ввело так сказать, граждан в недоразумение. Лейв по образованию литератор, — он поднял палец, чтобы усилить эффект от этого слова, — писатель, даже. Цензорское бюро, как мы все с прискорбием понимали, было для него временной работой, встать, так сказать, на ноги после института. И я по-отечески так сказать это понимал. И ушёл Лейв от нас, собственно, чтобы искать новую службу, ту, которая будет так сказать, лучше раскрывать его так сказать потенциал. — Хорошо, — судья сделала пометку у себя в блокноте. — Ещё свидетели у вас будут? — Да! — сказал Борх. — Гражданочка, — обратился он к Магни, жестом предлагая ей выйти к сцене. Магни, без косметики в клетчатом платье выглядела совсем юной и очень скромной. Магни представилась и тихо произнесла: — Уважаемая судья, я являюсь бывшей одногруппницей и подругой Лейва. И мы вместе работаем сейчас над университетским журналом, и в последнее время я часто бываю у Лейва дома по вопросам этой работы. И эти… инсинуации… — она шмыгнула носом и потупилась. — Эти инсинуации про то, какие женщины к нему ходят, я воспринимаю, как личное оскорбление по отношению к себе. Это бессовестная клевета и попытка очернить очень порядочного, тихого, увлечённого своим профессиональным делом человека. Да, Лейв курит у себя в квартире и, возможно, может быть запах от этого на лестнице. Но он никогда не курит в парадной и не устраивает никаких вечеринок и никаких бутылок у него дома нет. — произнесла Магни на одном дыхании. Её глаза были влажными. — Суд это учтёт, — судья, поджав губы, посмотрела на обвинительницу. — Обвинение, у вас есть свидетели? — Да! — воскликнула соседка, — вот он! Неловкой походкой к сцене вышел совершенно незнакомый Лейву мужчина. Лейва как волной накрыло возмущением и чувством беспомощности перед наглостью и открытым враньём. — Здравствуйте, — пробасил он и представился, — я работаю в артели электриков центрального района. И я приходил чинить щиток к гражданину… эм… обвиняемому.  — Вы были в квартире? — просил обвинитель. — Да, — ответил мужчина, помедлив. — Что вы там видели. Свидетель тяжело вздохнул. — Там была битая посуда, пахло перегаром, эм… были пьяные женщины… две. Тарелки с окурками. Обвиняемый был пьяным. — Это ложь! — шепотом воскликнул Лейв, обращаясь к Борху. — Я этого человека впервые вижу и щиток у меня вообще не в квартире! Борх нахмурился и покачал головой. — Безобразие. Клеветники! — сказал он очень громким шёпотом.  — Госпожа судья, — Борх встал. — мой подопечный заявляет, что это свидетельство от начала до конца — абсолютная ложь. У нас есть свидетель. — Вызывайте, — судья вздохнула и бросила взгляд на часы. Борх снова вызвал консьержа. Тот был сердит и посматривал недобро на недавнего горе-свидетеля электрика. — Уважаемая судья, я, как консьерж дома, о котором идет речь, решительно заявляю, что вышеуказанная артель электриков никогда не обслуживала наш дом. А человека этого я никогда не видел. Также имейте в виду, что щитки в нашем доме находятся не в квартирах, а на лестничных клетках. — Тааак… — протянула Судья. — Спасибо, садитесь.  — Могу я вызвать ещё свидетелей? — спросил Борх деловито. Судья кивнула и позволяюще взмахнула рукой с тремя янтарными перстнями на пальцах. К сцене вышла Дагни и улыбнулась Лейву. — Меня довут Дагни Эмс, — сказала она важно. — Я руковожу отделом периодических изданий в котором работал обви… Лейв. Я хорошо знаю его, он человек мягкий, застенчивый даже, любит детей и цветы и внимателен к коллегам. Ходит в театр, вот. Совершенно немыслимо его представить в том свете, который нам описали граждане обвинители. Спасибо, у меня всё. — Дагни неловко попятилась в сторону стульев. — Садитесь. — Разрешила судья. — Кто-то ещё? Радольв встал, обаятельно улыбаясь.  — Господин защитник, вызовите, пожалуйста меняя. Борх взглянул на Лейва — тот кивнул. Бодрым шагом прекрасно одетый, благоухающий одеколоном Радольв вышел к сцене и назвал себя. — Я — редактор литературного раздела в журнале “Новая жизнь”. Лейв пишет для нашего журнала рассказы о школе и юношестве, о детской дружбе, доброте, прилежности и взаимовыручке. Очень хорошие рассказы. А так же в будущем Лейв будет оформляться в нашу редакцию на должность ассистента редактора в новостной отдел. Лейв похлопал глазами, не понимая, врут ли Радольв или действительно он уже подсуетился насчет работы. Радольв тем временем продолжал. — И я со всей уверенностью вам заявляю, что такой человек никак не может совершать все те действия, которые приписывает ему сторона обвинения. — Спасибо. Садитесь. — Судья задумалась и вызвала к сцене электрика из артели. Тот, очень неохотно, теребя рукав вышел. — Уважаемый, — с нажимом сказала судья. — Вы действительно были в квартире у обвиняемого? Электрик заозирался, но затем понурил голову. — Нет. — ответил он. — Зачем вы соврали суду?  Он вздохнул, поежился, явно чувствуя буравящий взгляд Лейвовской соседки на своей спине. — Госпожа Инглинг Нут, моя давнюю знакомая, мне рассказала, что у неё буйный сосед, который не дает ей нормально жить и от которого у неё и у её мужа давление. И упросила помочь. Сказала, что если раскрыть правду о её соседе, то его можно будет выселить и наконец оргии прекратятся. Лейв ахнул и посмотрел на Соседку. Та, важно поджав губы и скрестив на обширной груди руки, упрямо и невыразительно как коза смотрела вперёд, на судью. — Вы понимаете, что врать суду — это преступление даже на общественном суде. Человек потупил голову. — Простите меня пожалуйста. Я правда не хотел плохого или чтобы нечестно получилось. Я был уверен… — Ладно, — вздохнула судья. — Покиньте зал и никогда так больше не делайте. Она налила себе из графина полстакана воды, выпила и со стуком поставила стакан на стол. — Мы включим третий пункт обвинения во второй и рассмотрим их вместе, — объявила она. — Обвинитель, зачитайте. Седой бодро подскочил и вышел снова к сцене. Он просто излучал энергию. Лейв представил, что он в школьном туалете в незапирающейся кабинке, придерживая дверь рукой нюхает кокаин, иначе откуда у него столько сил в семь утра? — Тут указано, что у обвинения есть свидетель, готовый предоставить нам информацию, подтверждающую аморальную и интимную связь обвиняемого с мужчиной, — политработник окинул взглядом зал. — Прошу свидетеля выйти. Лейв бросил взгляд на Уну. Его сердце бешено колотилось в груди. Уна сидела, глядя тусклым, тоскливым взглядом в окно и кусала губы.  — Свидетель, если вы в зале, прошу вас выйти! — снова повторил политработник. Уна судорожно вздохнула и достала из сумочки платок. Похоже, она заплакала. Политработник выждал, как Лейву показалось, вечность. — Итак, — произнесла судья, — значит без свидетеля. У стороны защиты есть что на это сказать? Только давайте коротко. Борх, грозно хмурясь, поднялся и вышел к сцене, мощный и большой, как какой-то монумент. — Я выступлю свидетелем, госпожа судья, — произнёс он. — На счёт этой педерастической клеветы, я вам скажу, что это вздор. Это ещё надо как следует прояснить этого клеветника. Я сам наблюдал, так сказать, отечески, как Лейв наш и красавица наша секретарь Хальдис шуры муры крутили. А Хальдис, вы сами поглядите, такая девушка, что абы с кем романы водить не станет, тем более с педерастом. Тьфу, язык не поворачивается, мерзость какая. Возмутительная, крайне непорядочная клевета! Лейв почувствовал, что ему снова не хватает воздуха. Он провёл рукой по холодному, липкому лбу и бросил украдкой взгляд на Хальдис, сидящую во втором ряду рядом с Радольвом. Она, наклонив голову и покраснев, застывшим взглядом смотрела вниз. Радольв держал её за руку. Ей было неловко и Лейв прекрасно её понимал. — Так, оглашаю решение суда, — сказала Судья и кивнула Борху, — спасибо, вернитесь за стол. Итак. Во всей этой истории я так и не увидела подтвержденных свидетельств аморального поведения гражданина обвиняемого. Зато я увидела попытку обмануть суд, вынесение склок на публику и попытку создать скандал. Обвиняемый, я вас оправдываю по всем пунктам обвинения. А вы, обвиняемая, — позор вам. Были бы мы в уголовном суде, за организацию дачи ложных показаний вас бы посадили. — Соседка смотрела упрямо, сердито поджав губы и не думала ни смущаться, ни признавать вину. Лейв понял, что она от него не отстанет. — Мы потратили сейчас целый час. Граждане — она окинула взглядом работников цензорского бюро, — опоздают на работу. И все только из-за вашего склочного желания нагадить соседу. Судья встала и принялась складывать в портфель пряжу. — Суд завершен. Гражданин Лейв, на вашем месте я подала бы иск за клевету. Такое нельзя оставлять безнаказанным.