Аморалы

Вчера, после злосчастного суда Нюк уехал за очередной халтурой, а Магни отказалась оставлять Лейва одного. День в памяти Лейва остался зыбким, как отражение на воде. Он переводил, Магни сидела на его столе и убирала пряди с его лба. Гуляли, обсуждали Лехера и снова Магни сидела рядом с печатной машинкой, болтая ногами. Как муза, как статуя, как Мойра, держащая в тонкой руке нить его жизни.  Они проснулись в одной постели и Лейв смотрел, как солнце путается в её волосах, восхищался, какая тонкая и красивая у неё шея в обрамлении измятого воротника его, Лейва рубашки. Как совершенна линия ключиц, как идеально природа смешала краски, чтобы наделить Магни этим сияющим, слегка розовым, слегка золотистым цветом кожи. Она потянулась и, перевернувшись на бок, улыбнулась Лейву. — Ты беспокойно спишь, — сказала она. Лейв вздохнул. — Не Лейв, а комок нервов, — усмехнулся он. — Хочешь я схожу за булочками? — А я видела у тебя в хлебнице есть булочки. — Они вчерашние. — Я лишена предрассудков, — Магни потянулась к Лейву и поцеловала того в нос. — Никуда не ходи. — Она села на кровати, такая грациозная в большой белой рубашке. — Я их сейчас подогрею и они обретут вторую жизнь, — сообщила она.  — А я хотел за тобой поухаживать, — влюблённо сказал Лейв. Магни фыркнула.  — А я хочу поухаживать за тобой. И ты мне должен уступить. Вчера у тебя был очень странный и сложный день. Картинка вчерашнего суда как наяву всплыла перед глазами. — Я так удивился, увидев своих бывших коллег! — воскликнул Лейв. — Ты на них столько ворчал, злодей, что я даже не ожидала, какие они милые. А этот твой Борх такой смешной! — Я было уверился, что погиб, когда он вышел меня защищать. От такого напора я растерялся совершенно и просто не мог ничего возразить. — Он похоже умеет крутиться в колёсиках бюрократических машин, — предположила Магни и встала с постели, — сложно придумать лучшего защитника на общественном суде, я думаю. Лейв подумал о Борхе, который столько раз злил его и раздражал, с теплом и даже с нежностью. — Я полью фиалку? — спросила Магни.  — Да, конечно. Надо мне научиться внимательнее к ней относиться. Это необычная фиалка. Магни села на стол в гостиной рядом с фиалкой и вопросительно посмотрела на Лейва через открытую дверь спальни. Лев сел и провёл ладонями по лицу, стирая невидимую паутину. — Я побил Бага Бирла. Политработника. Магни ахнула. — Ты сдурел? — Думаю, да… Но всё ещё хуже. Я накануне ездил к Вефусу выпить коньяку и посоветоваться насчёт суда. И рассказал ему, как я ненавижу этого чёртова Бирла. — Лейв вздохнул. — Вефус, как демон-искуситель, предложил мне его избить. Мол — побейте его, Лейв и вам за это ничего не будет! Магни нахмурилась. — Звучит грязно. — Очень грязно, — согласился Лейв и отвёл взгляд. — Клянусь, я не хотел его бить. Я был возмущён его предложением. Но когда этот сраный Бирл пришёл в следуюший раз и начал нести вот это про оргии, бутылки и продажных женщин, я просто не... Я не знаю, что именно со мной случилось, но я превратился в сплошную злость в тот момент. Я его ударил пару раз головой в лицо и выкинул на лестницу. — Ох… — Магни соскочила со стола и вернулась в спальню. Подойдя к сидящему на краю кровати Лейву, она того обняла и положила ладонь ему на голову. — И, пока мы дрались, — продолжил Лейв, прижавшись к Магни и обняв её в ответ, — мы сломали стол, а стол этот буквально размозжил фиалку и разбил горшок. Магни оживилась и села рядом с Лейвом. — Как с чашкой? — заинтересованно спросила она. Лейв кивнул.  — Как с чашкой. — Как это произошло? Потом. Как фиалка стала целой? Лейв задумался. — Я очень пожалел о том, что сделал. Я встретился с Вефусом снова. Мы поговорили. Я чувствовал себя… предателем что ли. Предателем нас, себя. Я встретил Бирла на следующий день. У него заплыли глаза, он был ужасен. Я был ужасен. А потом я просто увидел фиалку в горшке. Она была целая и живая. — Всё так же не понятно, в какой всё таки момент это происходит, — воскликнула Магни. — Это? Шизофрения? — спросил Лейв. Магни фыркнула и толкнула его плечом. — Магия! — Я не верю в магию… наверное, — проворчал Лейв. — Ты в себя не веришь. Магия тут не при чём. Вдруг ты правда меняешь вокруг себя мир и исправляешь ошибки, совершённые в прошлом? Лейв вздохнул и покачал головой, улыбаясь. — Нюк говорит, что мне нужно к врачу. А я боюсь.  — К врачу тебе тоже нужно, но совсем не из-за фиалки, а потому что нервы у тебя на пределе и голова болит слишком часто. Хочешь я с тобой съезжу? — предложила Магни. Лейв покачал головой. — Ну, как хочешь. Но я предложила, помни это. Лейв поднялся и встряхнул головой, отгоняя остатки сна. — Я в душ. Минут на пять, не больше. — Ни в коем случае не препятствую!   Когда Лейв, посвежевший, причёсанный и гладко выбритый вышел из ванной комнаты, Магни сидела все так же в рубашке на голое тело на подоконнике и курила в окно. — Знаешь, что я подумала, — сказала она, — хороших людей больше чем плохих. — Я тоже вчера это как-то особенно ясно осознал, — Лейв тоже закурил и сел у подоконника прямо на пол. — Они могут быть других взглядов, они могут раздражать из-за этого и злить, могут даже ошибаться, сволочи такие. Но в итоге — хороших людей больше, чем плохих. Мало того — их много. Магни кивнула. — Знаешь, почему я не подогрела булочки? — вдруг спросила она. Лейв недоумённо покачал головой. — Потому что уже без десяти десять, — ответила она, — а Нюк обещал быть в десять. И он точно по дороге что-нибудь к завтраку купит. Лейв кивнул, согласно, прикрыл глаза и затянулся. Было тихо и хорошо, только где-то на самом дне ощущений начинала пульсировать головная боль.   Нюк не подвёл. Ровно в десять он ввалился в квартиру, обнимая большой бумажный пакет с багетом, бутылкой вина и ещё какими-то яствами.  — Декан у нас душка, — сообщил он с порога и, скидывая туфли на ходу, донёс свою ароматную ношу до стола на кухне. — Декан? Душка? — недоумевая, Лейв закрыл за Нюком дверь и пошёл за ним. Магни рассмеялась. — Нюк сегодня ходил показывать нашу писанину для печати, — пояснила она. — Оу! — Лейв выжидательно уставился на Нюка. — И как? — Я же говорю, душка, — Нюк стянул пиджак и повесил его аккуратно на спинку стула. — Всё ему понравилось. Говорит, молодцы, давайте, печатайте. Но, говорит: “А может вставите куда нибудь о партийной работе маленькую заметочку или рассказик?” — Нюк сделал драматическую паузу. Магни нахмурилась, а Лейв успел расстроиться. Нюк горделиво вскинул голову. — А я говорю ему: “Нет, господин декан. Не вставим”. А он вздохнул так грустно и говорит: “Ну, все равно печатайте”.  — И правда душка, — умилилась Магни.  — У твоего поэтического таланта, кстати, стало в его лице на одного поклонника больше. Так что быть может именно ты его сделала сегодня душкой, — добавил Нюк, обнял Магни за талию и нежно поцеловал в висок. — А теперь мне, как добытчику хороших новостей полагается еда. Я готов рвать зубами на части этот свежеубиенный багет. Сели завтракать. Лейв молчал и наблюдал за движением рук, своих, Нюка и Магни. Вот длинные, с крупными костяшками смуглые пальцы Нюка зависли над корзиной с хлебом. Вот белая, угловатая ладонь Магни, с длинными острыми пальцами и дивной миндалевидной формы ногтями подныривает под большую руку Нюка и тянется за паштетом в коробочке из фольги. А вот своя бледная ладонь с тонкими узловатыми пальцами и безымянный палец дрожит. Лейв вздохнул.  — Почему вздыхаешь, Лейвушка, — спросил Нюк, — мы же всех врагов победили. Лейв попытался найти слова, которые в первую очередь ему самому объяснили бы, почему он вздыхает. Но Магни его опередила. — Помнишь историю с чашкой? — спросила она. — А… фиалка? — Нюк заозирался, нашёл взглядом горшок с цветком на столе в гостиной. — Да, я Нюку тоже уже рассказал, — пояснил Лейв. — Я уверена, что Лейв как-то влияет на события вокруг себя и на течение времени. Представь, сколько ошибок можно было бы исправить, если научиться этим пользоваться! — воодушевлённо произнесла Магни, не успев прожевать до конца бутерброд. Нюк посмотрел на Магни неодобрительно и укоризненно. — А ты как это воспринимаешь? — спросил он у Лейва.  Лейв легкомысленно пожал плечами. — Я стараюсь об этом не думать. В магию я не верю. Шизофрению я не хочу. Нюк, перегнувшись через стол, щёлкнул Лейва пальцем по лбу. — Почему сразу шизофрения, Лейв?! У тебя нервное истощение, ты устал, ты расшатался. Это лечится. Тебе нужно пойти с этим к врачу. Ты же знаешь частных психиатров. Лейв удивлённо ощупал свой лоб, пропустив слова Нюка мимо ушей. Лоб не болел. Выпуклой и очень болезненной шишки, оставшейся от двух ударов по лицу Бирла не было. — А может мне показалось, что я политработника побил? — произнёс Лейв совсем растерянно. — Может не было ничего? Нюк, задумчиво прикусил губу. — Я видел следы погрома тут. И твой разбитый лоб… — Нюк замолчал, глядя на лоб Лейва. — Снова перегнувшись через стол он беспардонно принялся лоб Лейва ощупывать. Лейв замотал головой и высвободился. — Быстро зажило, — похоже, что сам себе сказал Нюк. — Не придумывай. Иди к врачу. Сегодня же. Пообещай мне. Лейв вздохнул и согласно кивнул. — Хорошо. Я пойду к врачу. Но не сегодня. Нюк и Магни собрались было тут же что-то сказать, но Лейв их опередил, подняв палец и требуя этим жестом тишины. — Я поеду в клинику завтра и поговорю с психиатром.  — Точно-точно? — спросила Магни, глядя строго. — Клянусь, — решительно ответил Лейв.    Нюк и Магни уехали в кампус ближе к вечеру. Лейв проводил их до трамвайной остановки и шёл, прогуливаясь, назад. Воздух был густым и влажным, чувствовалась близость дождя. Лейв ждал его с нетерпением. Казалось, что как только первая, тёплая, летняя капля дождя упадёт на пыльный асфальт, в голове тут же прояснится и почти не заметная, но весь день уже ему докучающая головная боль наконец пройдёт. У парадной его кто-то окликнул. Обернувшись, Лейв с удивлением увидел супруга своей склочной соседки, направляющегося к нему с вежливой, и как Лейву даже показалось, заискивающей улыбкой. Имени его Лейв вспомнить не смог. — Здравствуйте, — поздоровался сосед. Весь его облик был каким-то помятым, потерянным и печальным. Глубокие морщины на лице делали лицо это очень выразительным. Крупные светлые глаза внешними уголками были опущены вниз, что накладывало на лицо его печать страдания. — Добрый день, — поздоровался Лейв осторожно. — Вы меня простите, что вас отвлекаю и вообще подошёл поговорить после вчерашнего, — тягуче и плавно произнёс грустный сосед. — Я хотел бы извиниться перед вами… за Инглинг, да и за себя тоже. Лейв удивился и не нашёл что ответить. Дежурное “ничего страшного” тут не подходило, потому что было страшно и никакие это не пустяки вовсе. — Инглинг, она… очень упрямая женщина и… эмоциональная очень. Но, поверьте, она не плохой человек. Она, как бы сказать вам… не со зла. Просто… — он вздохнул и понурил голову. — Боюсь, это не очень убедительно звучит. — Не беспокойтесь, я никаких исков никуда подавать не буду, — произнёс Лейв, до которого, кажется, дошла причина этого разговора. — Спасибо вам огромное! — прижав ладонь к груди произнёс сосед. — Это её бы убило. Не умеет она признавать ошибки. Не дано ей. Лейв неловко посмотрел по сторонам. Сосед продолжал стоять напротив. Развернуться и уйти было жутко неловко и Лейв закурил. — Будете? — предложил он папиросу соседу. Тот с благодарностью согласился и папиросу взял. — А вы в литературном нашем учились? — спросил внезапно сосед. — Да… — осторожно ответил Лейв, ожидая подвоха. Сосед вздохнул и улыбнулся очень печально. — Я тоже там учился, — признался он. — Давно это было. Брови Лейва невольно поползли вверх от удивления. — Да, — видя сомнения собеседника, подтвердил сосед свои слова. — Прекрасные были времена. Я потом издавался в журнале “Век открытый”. Фантастические рассказы писал. Очень хвалили.  — А потом? — спросил Лейв, — Печатались? Грустный человек усмехнулся. — Я потом написал рецензию на одну очень поганую книгу, а одна очень неумная редакция её напечатала. А оказалось, что написал эту книгу важный человек. И меня перестали издавать. Нигде не брали. Лет десять я писал в стол, околачивал пороги издательств, подрабатывал то дворником, то грузчиком. Потом начал пить. И тут встретила меня моя Инглинг и спасла. Если бы не она, я бы так и не понял, что есть другие смыслы в жизни, кроме литературы и авторской славы. — Сосед ещё раз вздохнул и очень метким щелчком отправил окурок папиросы в урну. — Извините ещё раз. И за вчерашнее, и за то, что тут вывалил вам свои откровения. — Ничего страшного, — все же сказал Лейв, ошарашенный услышанной историей. — Всего доброго, — попрощался сосед. — Хорошего дня, — ответил Лейв и остался стоять с недокуренной папиросой в руке, глядя как удаляется сутулый и низкорослый человек, всей своей фигурой невероятно жалобный и грустный. Разговор оставил странное пугающее впечатление. “Вот так умирают писатели” — подумал Лейв и нервно дёрнул плечом, ощущая искреннее и болезненное сочувствие к несостоявшемуся писателю фантасту.   Войдя в квартиру, Лейв увидел на полу конверт. Обычный белый почтовый конверт, никем не подписанный. Внутри Лейв обнаружил короткую записку: “Я уезжаю из страны. И тебе очень советую сделать то же самое. В библиотеку не приходи. От книги лучше избавься. Сигус.” Не тревогу и не печаль ощутил Лейв в этот момент, а злость. И упрямство. Он кинул взгляд на стопку печатных листов на столе и сжал зубы.  Черт знает, что там произошло у Сигуса. Черт знает на какие средства и куда он решил уехать. Лейв никуда ехать не мог и не хотел, а значит переводить, писать и думать предстояло здесь. Лейв сунул записку в мусорное ведро, сделал себе кофе, распахнул пошире окна и сел за перевод.  Время понеслось незаметно, будто кто-то подкрутил часовой механизм или из озорства привесил что-то тяжёлое на грузик часового маятника. Очень много себя видел Лейв на этих страницах и очень много себя вкладывал в эти листы текста. От работы Лейва отвлекла нехватка света, когда буквы на старой печатной машинке стало различать сложно, а за окном повисли влажные лиловые сумерки. Дождь так и не начался. Тихая и назойливая, как писк комара боль в виске так и не прекратилась. Лейв потёр уставшие глаза холодными пальцами. Весь в своих мыслях, как сомнабула двигаясь по квартире он соорудил себе сендвич, сварил ещё кофе и уселся на пол у подоконника, предварительно переставив на него мамину любимую папальницу, наполненную папиросными окурками.  В памяти всплыл сегодняшний разговор с печальным и сутулым соседом. Лейв представил, а что же было бы с ним, окажись он в такой же ситуации — не печатают, не печатают из принципа, из директивы, по какому-то невыясненному велению свыше. А ведь во времена молодости писателя-соседа печататься было намного проще. Не было ещё цензорских бюро и издательств было на порядок больше. Так что все были шансы у Лейва оказаться в будущем в такой же ситуации. Ещё немного закрутят гайки и уже не будет мест, где можно отказаться вставить в рассказ “несколько строк о партийной работе”. И что делать? Писать в стол, работать цензором… Ну или корректором. Собраться тесной группкой неиздаваемых литераторов и читать друг друга. Пить, на самом деле. Мечтать о том, что времена изменятся. Впрочем — Лейв так уже и жил. Не издавали. Желания бросить писать у него не возникало. Но кто знает, продлись это десять лет или двадцать, как бы он заговорил. Из размышлений Лейва выдернули громкие три удара в дверь, затем, сразу же ещё два. Напрягшись, Лейв вскочил с пола и подошёл к двери. Тут же раздались ещё несколько ударов. Слыша, как громко забилось от волнения в груди сердце, Лейв отворил дверь. На пороге стояла Хальдис. На её розовых щеках красовались черные потёки туши, а в ресницах блестела влага, волнистые волосы цвета бледного золота были распущены, и это делало её похожей на сказочную русалку. Туфли она держала в руке и стояла на лестничной площадке босиком, а из маленькой розовой сумочки выглядывала наполовину пустая бутылка бренди. Хальдис была пьяна. — Хальдис… — взволнованно проговорил Лейв, распахивая перед девушкой дверь, — что случилось? Ты в порядке? Хальдис вздохнула, бросила на Лейва сердитый взгляд и зашла в квартиру нетвердой походкой. — Тебя кто-то обидел? — осторожно спросил Лейв. Хальдис оглянулась на него. Её лицо из сердитого стало детским, обиженным и, опустившись на пол в волнах пышной розовой юбки она расплакалась, прикрыв лицо руками. Лейв сел на пол рядом с плачущей девушкой, не зная чем можно помочь, что нужно сделать, куда побежать, кого убить. — Радольв. Он на мне не женится, — произнесла она, подняв голову и вытирая рукой глаза, размазывая тушь по вискам. А знаешь почему? — взгляд её снова стал упрямым и сердитым. Лейв только развёл руками. — Правда на знаешь? — с напором спросила она. Лейв растерянно покачал головой. Хальдис всхлипнула снова и подолом своей пышной юбки, обнажив оборки фатина под ней, вытерла лицо. На нежно-розовой ткани остались следы от туши и помады. — Радольв на мне не женится, потому что он женат, Лейв, — воскликнула она. Лейв охнул ошарашенно. — За что мне это… — простонала Хальдис. — Радольв на мне не женится, потому что он женат. А ты на мне не женишься, потому что ты педик. А я в вас обоих влюблена, гады, сволочи. За что? Ну за что? — простонала она, всхлипнула протяжно, как будто взвыла и разрыдалась.  Лейв потянул к ней руку, дотронулся до плеча и Хальдис подалась навстречу, прильнув к нему. Её трясло от рыданий. Лейв обнимал девушку, гладил по плечу и слегка укачивал, как ребёнка. — Ты ведь не знал, да? — спросила она, не отнимая головы от его плеча. — Нет, я клянусь тебе… — произнёс он. — Я понятия не имел. — Несчастная женщина, — Хальдис всхлипнула и глубоко, прерывисто вздохнула, — она наверное любит его. Его все любят. За что его такого любить? Лейв не нашёл, что ответить, прежде чем она продолжила: — А я, дура, думала, какая я счастливая. Неужели я могу быть такой счастливой! Неужели меня можно любить так. А нет… предчувствие не подвело.  — Хальдис, ты потрясающая, — проговорил Лейв, Но Хальдис его перебила. — Я все делаю, чтобы быть потрясающей. Я из кожи вон лезу, лишь бы меня любили. А толку — ноль.  — Я абсолютно уверен, что тебе не нужно лезть из кожи вон, чтобы тебя любили, — произнёс Лейв, — тебя и без этого сложно не любить. А Радольв… Радольв оказался негодяем и пустозвоном. Он и мизинца твоего не стоит. Хальдис шмыгнула носом и посмотрела на свой мизинец, маленький с покрытым розовым лаком аккуратным ноготком.  — Почему мне тогда так плохо? —  Хальдис снова заплакала.  — Я из-за него с работы ушла, в его сраную редакцию. Борх рассердился и меня обратно не возьмёт. Мразь, какая же он мразь! Лейв не совсем был уверен, кто именно мразь, Борх или Радольв, но предположил, что всё таки Радольв и мысленно с Хальдис согласился. — Извини меня, ладно? — жалобно произнесла Хальдис. — За что? — не понял Лейв. — За то что педиком обозвала.  Лейв усмехнулся. — Меня в последнее время слишком часто величают педерастом. Я уже привык.  — Всё равно извини. Хальдис вытерла нос кулаком и села ровно, высвободившись из объятий Лейва. — Можно я займу твою ванную комнату ненадолго? — спросила она прерывисто. — Конечно. Лейв встал и протянул Хальдис руку. Та ухватилась за его ладонь неожиданно крепко. Лейв помог ей подняться и тут же придержал за плечи — на ногах Хальдис стояла нетвёрдо. — Сделай мне одолжение? — попросила она Лейва.  — Что от меня требуется?  — Допей со мной бренди. Мне очень надо допить с тобой этот чёртов бренди.  Лейв проводил Хальдис в ванную и пошёл на кухню, варить для неё крепкий кофе. Когда Хальдис вышла из ванной, умытая и причёсанная, Бренди она уже не хотела. Её глаза закрывались, а язык путался. — Можно я у тебя подремлю… вот тут, на стульчике. Я немножко, — пробормотала она. Лейв приобнял её, не давая упасть и повёл в сторону спальни. — Давай ты поспишь на кровати, а я уж как нибудь на стульчике, — выдвинул он свое предложение. Хальдис кивнула.   Слушая, как Хальдис посапывает в его спальне, Лейв сидел за печатной машинкой, пил крепкий кофе и думал, как теперь быть с Радольвом, “Новой жизнью”, работой в редакции. Но мысли эти, сложные и мучительные только вызвали тревогу и голова заныла сильнее. Отложив в сторону Лехера, Лейв хотел было что-то написать, но мысль не шла. От того, предположил Лейв, и шёл так хорошо перевод, что своих мыслей и идей, да и, пожалуй, чувств, не было и в помине. Взглянув на часы, Лейв снова раскрыл Лехера и принялся за работу. Спать Лейв устроился под утро, на составленных в ряд стулья и, вопреки своим ожиданиям, довольно быстро заснул. Разбудили Лейва звуки какого-то шлягера, льющиеся из старенького радиоприемника и запах гренок. Хальдис, в переднике поверх чистого, и Лейву даже показалось, что отглаженного платья стояла у плиты. Волосы её были убраны в аккуратную ракушку, спина прямая. Один в один — прелестная реклама идеальной домохозяйки, вернее бытовой техники для идеальных домохозяек. — Доброе утро! — Звонко произнесла Хальдис, выключила газ и принялась накрывать на стол, — завтрак для идеального джентльмена готов! Лев приподнялся на локтях, потирая глаза. — У тебя есть какой-то магический секрет. Ты, наверное, ведьма. Как можно быть такой цветущей и красивой, после… Хальдис рассмеялась. — Давай это останется между нами?  — Разумеется, — согласился Лейв и встал. — Как ты? Хальдис вздохнула и села за стол. — Я — грустно. Но я переживу. Спасибо тебе, что выслушал. Лейв вздохнул и развёл руками. Он на минутку отлучился в ванную умыться, затем в спальню — сменить рубашку и вернулся к столу. Хальдис наготовила гренок с джемом. Пахло упоительно вкусно. — Знаешь, что я думаю теперь делать? — спросила Хальдис. Лейв вопросительно поднял брови, ожидая продолжения. — Я сегодня куплю себе самые интересные журналы, выпишу себе адреса редакций, а завтра пойду и обойду их все, и я абсолютно уверена, что я найду себе работу секретаря. И буду работать в очень интересном коллективе, на интересной работе и никакой заслуги сволочи Радольва в этом не будет. — Это отличный план, — восхитился Лейв. — Я уверен, что сработает. Надо быть дураком, чтобы не взять тебя на работу. Хальдис улыбнулась кокетливо. — Вот именно. А о нём я забуду. Не сегодня, может и не завтра, но скоро. Просто запрещу себе о нём думать. — Сбросишь его в Лету, — добавил Лейв. — А что такое Лета? — живо поинтересовалась Хальдис.  — Это мифологическая река забвения. — Отлично! — воскликнула она. — Именно там я его и утоплю. Она подумала, накручивая локон на палец и добавила: — И буду много читать. Я тоже хочу уметь рассуждать про мифологические реки.   Лейв вышел из дома вместе с Хальдис, она собиралась домой, придумывая, как объяснить папе своё ночное отсутствие, а Лейву нужно было в кампус, в типографию. Посадив Хальдис на нужный ей трамвай, он остался на остановке ждать своего. По небу бежали тучки, то окутывая, то отпуская яркое летнее солнце. Голова всё так же ныла и Лейв с тревогой подумал, что действительно нужно отнести её, голову, к врачу. Пока она ещё на плечах. Магни, с неизменно красными губами и в строгом платье изумрудного цвета встретила его на остановке. Она невозмутимо сидела и курила на скамеечке под неодобрительные взгляды двух пожилых женщин, расположившихся рядом с ней. — А вот и он, — воскликнула она, вскочила, подбежала и крепко обняла. Лейв ухватил её за талию и закружил. Женщины на остановке что-то заворчали, но их никто не слушал. Взяв решительно Лейва под руку, Магни повела его к типографии. — Сейчас прикинем в последний раз материал и отдадим верстальщику. И считай всё, маховик запущен и нас не остановить! Лейв улыбнулся натянуто. Почему-то от этих слов в груди вспыхнула ненавистная тревога и не желала уходить. — Многие крупные и известные журналы, даже всемирно известные, возникли из вот таких же студенческих проектов, — продолжала Магни. — Нас ждёт слава. И даже если ей придётся ждать долго, она, поверь мне Лейв, дождётся. На двери типографии, невесть откуда там взявшийся, висел огромный навесной замок. Тревога тут же отступила, сменившись досадой. Лейв уже был уверен, что что-то пошло не так. Магни фыркнула, потрогала замок пальцем и прислонилась к двери спиной, доставая из сумочки портсигар. — Знаешь, из-за чего я больше всего завидую мужчинам? — спросила она. Лейв покачал головой отрицательно. — Карманы! — Ответила Магни. — У вас есть карманы. И много карманов! В жилете минимум один, в пиджаке три, включая потайной, в брюках два. Чёрт, у вас даже на трусах есть карман.  Лейв фыркнул, подавив смешок. — А у нас нет карманов! Вот смотри, на мне бельё, комбинация, чулки, платье с нижней юбкой и ни одного кармана! А пиджаки? — спросишь ты. А в женских пиджаках карманы фальшивые. Они только выглядят, как карманы, но их нет! Как будто весь мужской мир состоит в заговоре, лишь бы у нас руки никогда не были свободны. А если я себе сделаю юбку с карманами и буду ходить, засунув в эти прекрасные карманы руки — мне шаг сложно будет ступить без мнения мимопроходящих о том, что это возмутительно, неприлично и так далее. Лейв забрал у Магни сумочку и повесил себе на плечо. — А может ты и права. Может и правда нам всем хотят внушить мысль, что свободные руки женщинам не нужны. Я не знаю, насчёт заговора мужчин, меня по крайней мере в него не приглашали, но я точно уверен в заговоре производителей сумочек. — В точку! — воскликнула Магни.  — Тебе нужна сумочка, — задумчиво произнёс Лейв, — которая как военная планшетка пристёгивалась бы к поясу. Магни задумалась и одобрительно кивнула. — Знаю я одну мастерскую… Из-за угла, широким шагом вышел Нюк и по его сердитому выражению лица Лейв сразу понял, что предчувствие его не подвело. Нюк подошёл к Лейву и Магни и развёл руками, поджав губы. Магни выгнула выразительно бровь. — Не будет печати. — Сказал он. — Кто-то понарассказал про на нашу фотовечеринку какую-то мерзость и мы в опале. Говорил с ректором. Он говорит, что в принципе не против, но надо подождать и более централизованно всё организовывать. Ну и настойчиво просит добавить маленькую хотя бы заметочку о партийной деятельности в институте. А лучше небольшой анонс, объясняющий что персонажи рассказов на самом деле партийно ответственные люди, просто рассказ не об этом. И, мол, все сразу иначе заиграет. И безопасно и патриотично. Вот такая беда. — Чёрт, — громко чертыхнулась Магни и, размахнувшись зло, выкинула окурок куда-то очень далеко. Лейв только вздохнул. — Нельзя взять что-то хорошее и натянуть на дерьмовую идею, не испоганив до уровня этой дерьмовой идеи.  — Да тошнит уже от этого отовсюду торчащего патриотизма. Сколько можно?! — простонала Магни. — Пойдёмте в кафе что ли посидим, — предложил Лейв Магни носком чёрной туфли на каблуке пнула закрытую дверь и кивнула. — Я бы лучше в бар. Но можно и в кафе.   В студенческом кафе сидели в мрачном молчании. Нюк, откинувшись на спинку стула уже минут пять размешивал кофе ложечкой. Магни смотрела в окно. — Я тут узнал, случайно, — нарушил молчание Лейв, — что муж моей неудержимой соседки учился в нашем институте и был писателем.  — Ого, — отвлёкся от кофе Нюк. — Чем же его так покалечило? Супругой? — Супруга, как я понял, в его истории фигура положительная. Его не издавали. Он насолил кому-то, кому не стоило и ни в одной редакции его не брали. И так, как он говорит, лет десять. И он на этом, как я понял, чуть не спился, сдался и оставил это дело. — Со всеми нами так будет, — мрачно произнесла Магни. — В этой чёртовой стране, где ничего никогда не бывает нормально. — Эта партийно-идейная истерия не может продолжаться долго, — задумчиво произнёс Нюк. — Всех уже достало. Цены растут, запреты множатся. В честность выборов уже никто не верит. Немного осталось, поверьте.  — Хотелось бы верить, — Лейв вздохнул и взглянул на часы. — Поеду я. — Это куда это? — возмущенно спросил Нюк. Лейв усмехнулся и Нюку подмигнул. — К врачу. Я же обещал.   Спустя каких-то два часа, Лейв уже сидел в кабинете доктора, а к голове его было прикреплено множество проводков. Электроэнцефалограф бодро рисовал волнистые линии на бумаге. — Так, — доктор отложил в сторону свои записи, встал из-за стола и подошёл к Лейву. — Голова часто болит? — спросил он, отцепляя датчики. — В последнее время почти постоянно. И уже начинаю опасаться, а вдруг у меня… опухоль в голове? Доктор фыркнул. — Пациенты всегда себе понапридумают. Что вы, какая опухоль? Не надо себя накручивать, — он дал Лейву салфетку и вернулся к себе за стол. — Присаживайтесь — он указал рукой на стол напротив. Лейв послушно сел, вытирая лицо. — Значит головные боли, — переспросил доктор. Лейв кивнул. — Ещё что-то? Лейв покусал губу, собираясь с силами. — Полно вам, голубчик. Рассказывайте всё как есть. Я же вам желаю исключительно здоровья и благополучия.  Лейв вздохнул и кивнул. — Мне то ли кажутся… кажутся некоторые вещи. Началось всё с маминой чашки. Я отчётливо помню, как её разбил. А потом я нашёл её целой. Потом, недавно, то же самое произошло с горшком с фиалкой. Он разбился и сама фиалка —  тоже. А после, на следующий день я обнаружил цветок и горшок целыми и невредимыми. Может… это оно? Как у мамы? — Нет-нет. Диагнозы тут ставлю я, а не вы, — врач погрозил Лейву пальцем и что-то записал. — Скажите, а цветок этот как-то связан с вашей матушкой? Лейв удивился и отрицательно покачал головой. — Мне его подарила коллега на работе. — Коллега возраста вашей матери? Лейв удивленно моргнул и ответил: — Примерно… да.  — Какая эта женщина? Опишите? — попросил врач. Лейв как наяву представил Сиббу, спокойную, заботливую. — Добрая, приятная, ласковая. — Угу… — Саунд снова что-то принялся записывать. — Голоса какие нибудь или звуки явно нереальные не слышали? Лейв отрицательно покачал головой.  — Нет. Только чашка и фиалка. А… и ещё. Это прозвучит совсем странно, но я иногда как будто наперед знаю что произойдёт то или иное событие.  Доктор кивнул и оторвался от своей писанины. — Я вижу вы совсем себя накрутили, Лейв. Понимаете, вы очень тонко чувствующий человек. Творческий. Ваши чувства — ваш тонко настраиваемый инструмент. А любой сложный инструмент постоянно ломается. В связи со здоровьем вашей мамы вы постоянно переживаете сильный стресс и ваше подсознание начинает с вами играть в злые игры. Вы знаете, что большая часть наших воспоминаний — ложные? — Как так? — ахнул Лейв удивлённо. — А вот так. Каждый раз, вспоминая что-то, мы вспоминаем не событие, а нашу предыдущую версию памяти о событии. И с каждым разом расхождений всё больше и больше. Это же происходит и с вами. Вы в стрессе, у вас очень богатое воображение, которое подкинуло вам образ разбитой чашки в ответ на ваши мысли о разбитых взаимоотношениях с матерью. Ваша память этот образ превратила в воспоминание. С цветком в горшке — точно так же. Потому как коллега ваша с ваших слов — тоже материнская фигура, но она — образ той матери, которой у вас никогда не было. Лейв внезапно почувствовал ком в горле и глаза наполнились слезами. Доктор дежурным жестом протянул ему бумажный платок. — Так что никакая у вас не шизофрения… тоже мне напридумывали. Тревога есть? Лейв утвердительно кивнул. — В последнее время постоянно. Уже сил нет никаких её терпеть.  — Ага… ага. Ну, неудивительно, —  доктор снова что-то записал, —   Отсюда и головная боль. Это же какое напряжение вы испытываете постоянно! Напишу вам бумажку, по ней Торарна вам выдаст лекарство. Принимать будете утром, вечером и по ситуации — одну пилюлю если станет тревожно до дискомфорта. Через месяц снова ко мне придёте. Хорошо? — врач оторвал взгляд от своей писанины и посмотрел на Лейва внимательным взглядом. — Хорошо, — согласился Лейв. Никаких пилюль он ещё даже не видел, но чувствовал себя уже значительно лучше. — И очень важно наладить сон и регулярно питаться. Постараетесь? — Обязательно постараюсь, — согласился Лейв и улыбнулся. Слова доктора так его успокоили, что голова перестала болеть. — С матушкой хотите увидеться? — просил доктор. — Она с утра была в просвете. Лейв не хотел. Но утвердительно кивнул. И голова снова заболела.   Мама сидела в саду, на уютной скамейке под деревом. Она не была накрашена, и волосы её были заплетены в простую косу. Но даже так, сквозь неумолимую печать времени было видно, какой она была, казалось, ещё недавно, красавицей. Она подняла хмурый взгляд на Лейва и ничего не сказала и, как показалось Лейву, не удивилась его приходу. Она молча подвинулась, освобождая место рядом с собой на скамейке. — Я никак не ожидала, — произнесла она хрипло. — Что ты станешь обо мне заботиться. Я всегда была уверена, что ты чёрствый, бездушный и слабохарактерный. Лейв поджал губы. Настроение резко испортилось. — Не обижайся, — сказала мама. — Ты такой обидчивый всегда был. Непонятно вообще как с тобой разговаривать. — Просто ты говоришь обидные вещи, — пояснил Лейв. — Я правду говорю. Ненавижу лицемерие. А ты вот, любишь. Сюсюкаешься со своими друзьями, никогда никому не говоришь правды. — Зря я пришёл, — пробормотал Лейв и хотел было встать, но мама схватила его за рукав. — Посиди уж, раз пришёл. Не переживай. Я уже не так долго буду тебя мучить. Время неумолимо. Время — наш враг. Оно хочет нашей смерти. Всех нас. И твоей тоже, помни это. Хорошо? — Хорошо, — кивнул Лейв. — Дай папиросу, — потребовала она. Лейв оглянулся по сторонам и, не увидев никого из медсестер, дал маме папиросу и поднёс огонь.  Положив ногу на ногу и красиво откинувшись на спинку скамейки мама закурила. — Мне снилась моя мама, — сказала она. — Ты её почти не помнишь. Мне её очень не хватает. А тебе будет не хватать меня. С этого жизнь начинает идти под откос, со смерти родителей. — Не думаю, что это правило, — возразил Лейв.  Мама хмыкнула и проигнорировала его ответ.  — Меня ни в коем случае не нужно хоронить. Никаких кладбищ, слышишь? Я не хочу гнить в земле. Только кремация. И потом сам выбери место, в котором тебе хотелось бы вспоминать меня и там развей. Хорошо, мой мальчик? У Лейва заслезились глаза, он посмотрел на маму и кивнул. — Ты такой добрый, хороший мальчик, Лейв. И всегда таким был. Как же ты от меня настрадался… Лейв почувствовал что сейчас разрыдается от этих безумных качелей. Он закрыл глаза, достал папиросу и тоже закурил. — Тебе нужно быть самостоятельным. Я же не могу за тобой присматривать. — Мама вздохнула. — Ладно. Иди. Тебе со мной тошно, я вижу. — Мама, нет, — воскликнул Лейв. — Не ври матери, — строго сказал она. — Это место тебя отравляет. Уходи.   Получив от Торарны пузатую склянку с маленькими белыми пилюлями, Лейв попросил воды и тут же одну выпил. На душе было очень погано. Попрощавшись с Торарной он вышел из здания и пошёл по большому старому саду к выходу с территории клиники, к остановке трамвая. Было удивительно больше не бояться сумасшествия. Слова доктора полностью развеяли все сомнения Лейва. Мир снова стал понятен и знаком, из него исчезли зыбкость и враждебность. Уже в трамвае Лейва окутало удивительное, нежное и очень приятное спокойствие. Он смотрел в окно на деревья, дома, дороги и было так тихо и мирно, так спокойно и безмятежно находиться тут, в трамвае, в дороге между пунктом А и пунктом Б, выключенным на время из реальности, из самого времени. Тревоги отступили, боль стихла, обиды утратили значение. Всё утратило значение и это было так правильно, так хорошо! Свою остановку Лейв чуть не пропустил, спохватившись в последний момент. Движения собственного тела казались замедленными, степенными. Любуясь синими просветами неба между зеленью деревьев, Лейв неспешно шёл домой. Дома, сменив одежду на домашнюю и перекусив, Лейв понял, наконец, что очень хочет спать и не стал себе в этом отказывать. Он разделся, залез под одеяло и сладко заснул крепким, спокойным сном без сновидений.