За безумием вслед

      Ника видит каждый их взгляд, брошенный извне; слышит сокрытые мысли людей, подавленные страхом и переживаниями. Они, столь милые и хрупкие существа, искренне верят, что их игривое притворство достаточно сильно, чтобы обмануть Бога. Глупцы ставят на его здравомыслие; смертные с толикой разума знают, уверены в своей правоте: Солнце — истина мироздания в безумии.       Спина его ласкалась о холодную землю, покрывая пылью выцветшую одежду. Ника устремил любопытный взор ввысь, снизу поглядывая на людей, снующих по городку. Раскинув руки и ноги он смеялся вновь и вновь, едва о его белоснежное тело спотыкались грязные ботинки.       Поведение и действия, их говор до экстаза смешон. Одни нервно трепещут:       — Я не хотела! Позвольте вас отряхнуть...       Другие отступают с томным криком:       — Извините!       Но самыми интересными предстали те немногие смельчаки, смевшие оскорбить Бога. Они — та необходимость, одаривавшая его столь прекрасным блаженством! Небывало сладкое чувство проникает в его тело, вызывает звонкий смех, едва они, неописуемое необычные создания, дают волю своим устам:       — Блять, уйди хоть на скамью! Если уж лежишь без дела, то помогай!       Ника наигранно подумывал, покрутился на земле и подпрыгнул, игриво выхватил из рук человека стальные трубы и отнёс их пиратам, отстаивающим городок. Лица их показались Богу столь смешными, что он не удержал груз в руках и уронил его на себя — упал и запутался резиновыми конечностями в металле.       Люди, погрязшие в непонимании, помогли ему выбраться. Стали они чуть смелее и, едва дело оказалось конченым, попрощались с уходящим Богом настойчивым рукопожатием.       Крылья его, выходящие из загривка, трепещут на ветру вместе с облаками, выступающими подобно частицам парящей плоти. Покачиваясь и напевая старинные песни, Ника ступал в неясность, минуя дома и тропы: двигался прямо лишь краткие минуты, пока ветер не привёл к нему блаженный аромат величественного творения — мяса! Казалось, сердце вот-вот выпрыгнет из груди, а щеки воспылают красками пылающего солнца.       Тело следует своим желаниям, подавляет разум и устремляется вслед за манящим запахом, отдающим травами и специями, соусами и добавками. Кирпичное здание, намеченное табличкой «кухня», встретило его стуком посуды и мужскими голосами, неясными ему словами:       — Татч, у нас фритюрница подохла!       — Да ну, опять? А фурнитура что, до этого же помогла.       — Так мы её отдали плотникам, у них с оборудованием муть была.       — Точно, забыл! Тогда, парни, сделаем в духовке!       Средь странных и сложных слов Ника услыхал знакомое, приятное слуху — курица! Много крылатых существ он поглотил за свою жизнь: порой кидал их в огонь, обгладывал; проглатывал сырыми, после находил под своей кожей мешающие белые перья.       Тело его неподвластно вздрогнуло, едва в разум ступило воспоминание искаженного от боли лица бровастого повара из команды Шляпки. Ника искренне не видел проблемы там, где её отыскал Санджи. С грустной улыбкой он приготовил величественный пир из прожаренного, хрустящего снаружи и мягкого внутри мяса, после сказал бессмысленную, глупую фразу:       — «Ника, я приготовлю тебе всё, что только захочешь, только скажи».        Бог Солнца ничего не сказал, лишь широко улыбнулся и подёргал крыльями; он никогда не насытится едой, так зачем же тратить на подобные свободное от беспокойств время? Но вкус, спору нет, блаженный: подобен небесным благам! Он полюбил готовку бровастого повара и мясо, манящее его душу.       — Уже готово? — с интересом спросил Ника, встав около незнакомого пирата.       — Минут десять и можно накрывать на стол, — не задумываясь ответил Татч, регулируя огонь. Повар не обратил внимание на гостя, увлечённый своим делом.       — Может уже можно?       — Потерпи, друг. А пока сходи за стаканами, с чаем вкуснее будет.       — Хорошо!              Оглядев серую кухню и людей, разбитых по стульям и поглядывающих на него подобно он — инородное существо, Ника вдруг понял, что совсем не знает местности. Однако проблемы мгновением разрешилась, едва один из пиратов ненавязчиво указал на шкафчик, висевший над потолком       — Держи! — зажав в руках свыше десяти стаканов, он скомканно, не желая уронить, протянул их повару.       — Спасибо, — начал Татч наконец повернувшись к светлоликому Богу, но растерял все слова, едва узрел божественный лик.             — Возьмёшь? Или их куда поставить?       — Поставь, да... сюда вот, — повар пальцем указал на свободный угловой стол. С удивлением на сердце он взирал, как Ника осторожно ставил стаканы один за другим, игриво двигал руками и посмеивался.       Рассматривая каждое облако, витающее по кухне, вглядываясь в чужие розовые глаза, увлечённые посудой, Татч недоумевал: давно ли в его обители — кухне — осел Бог? Переводя взгляд на товарищей, сидящих за столами и выпивающих вечерний алкоголь, он жестами просил у них кроткого объяснения.       Пираты смущённо отворачивались, пожимали плечами и откашливались, чем рассказали всё необходимое: никто не заметил, как Ника ступил на кухню. Или они столь пьяны, что не приметили источающую свет фигуру.       Божество их онемения не приметило, вовсе не увидело, увлечённо наблюдая за мясом, скрытым решеткой духовки.       — Готово? Готово же, да? — уперев колени в холодный пол, он с волнением подал голос.       — Еще нет, — Бог иль человек, недожаренным кормить повар не станет, гордость не позволит.       Пираты и местные средь столов подавили лёгкий смех глотком тёплого пива. Татч смущённо почесал затылок.       — А теперь готово?       — Нет.       — Точно-точно?       — Точно-точно. Хочешь кальмаров? — он открыл дверцу шкафа и вытянул тарелку с сушеными морепродуктами.       Ника с рвением выхватил данный ему перекус из чужих рук, осел на пол и принялся смаковать, блаженно покачиваясь и отпуская одобрительные, полные восхищения стоны, которые утихли лишь к моменту, когда было подано главное блюдо.       Крупная, нежная курица, с любовью сготовленная для дорогих друзей. И которая, к несчастью, тотчас же оказалась в руках Бога, что не желал делиться! Татч, смелый в своем желании накормить семью, попытался отобрать мясо у незваного гостя — Ника лишь усмехнулся и демонстративно оторвал ножку, закинул её себе в рот и проглотил, не оставив даже кости.       — Будь добр! Погляди на этих бедных, — Татч руками указал на пиратов, — голодающих людей! — ребята стукнулись кружками пива, один мужчина не сдерживаясь рыгнул.       — Я как-то больше на голодающего похож... — Ника притворно надул губы.       — Не похож!       — Похож!       Бог Солнца сделал шаг назад, отступил; Татч ступил вслед за ним, желая вернуть украденную у него курицу. Двигаяcь вокруг стола, они шли совсем рядом, но столь далеко — Ника смеялся, убегая от повара, совсем не видя окружения и стены, нежданно оказавшейся за его спиной.       Но побежденным Ника не выглядел, вовсе нет: он довольно улыбался, смотрел снизу вверх на Татча, который прижал его у углу.       — Тебе некуда бежать, сдавайся!       — Уверен? — Бог подбросил тарелку, заставив повара устремить на неё взор. Едва минули мгновение, он одним прыжком выбрался из плена, поймал курицу и схватился за старую, крупную люстру. Насмехаясь над удивленной толпой, он вытащил язык и натянул веко свободной рукой. Но резкий, звучный треск сверху заставил его опешить.       С потолка упал небольшой камушек, стукнулся о пол, после посыпался и песок. Малая трещина разрасталась, привлекая к себе всеобщее внимание. Ника перевёл взгляд осознанных глаз на Татча, бросил блюдо к общему столу; повар победоносно ухмыльнулся.       Древняя, убитая временем люстра пала, с собою забирая Бога, с небес спустила его к земле. Поваленный под грудой из камней и металла, Ника лишился блаженной победы, пришлось признать своё поражение в нелёгком бою:       — Сдаюсь...

* * *

      Вечернее солнце отступало за дальний горизонт, омывая темнеющее в ночи небо багровыми красками закатного света. Красивое, приятное сердце зрелище заставляло улыбаться.       Эдвард Ньюгейт любит океан, видит в нём своё призвание — но лишь дети его приносят в тусклый, ветхий дом средь вод яркий свет, саму надежду и мечты. Он их капитан, товарищ и Отец — опора и стойкость, вера и правда, потому действия его стоят сотен сокровищ: подвести своих сыновей, предать доверие дочерей? Нет столь ужасающего права у человека с титулом Императора.       Но когда на лезвии муракумогири держится вовсе не голова врага, под ногами не лежит тело дворянина, а руки его не омыты кровью, то тело неспешно тонет в страхе, тяжестью сжимает его горло. В боях всё до безумия просто, дело уверенной привычны и взмаха орудием; суть семьи требует иного, хочет получить нечто большее — любовь.       Император имеет право на страх, Белоус с трудом отыскал в себе слова, поведал сыну о жестоких реалиях их экипажа:       — Едва ли минует пару лет, настанет конец. Экипаж Белой Бороды не вечен, сынок.       Эйс, скинув ноги со склона и мгновением перевёл взгляд с алого заката на капитана. Он, сбросив с головы шляпу, неверующе спросил:       — Команда расформируется?       — Да. Два года, вероятно, не больше.       Лёгкий, до странного теплый ветер омыл сдавленные тела. Эйс не понимал, не осознавал причину своей печали: быть не может, что жалких шести месяцев оказалось достаточно для любви, привязанности к странной пиратской команде, забывшей о приключениях ради убогой игры в «семью». Столь бессмысленная глупость не способна соблазнить его сердце, так почему разум отчаянно желает вернуться на Моби Дик, стоять плечом к плечу с пиратами, наречёнными ему товарищами?       — Что потом? — Эйс не желал слышать ответ.       — Не знаю. Может, дети вернутся на родину, а может продолжат странствия на других кораблях.       — Но как это касается меня?       — Ты мой сын, часть экипажа, — Белоус недоумевающе заявил, — и это важно для всех нас.       — Нет же, — Эйс покачал головой, — не это. Никто ведь не знает, иначе ребята не были бы такими веселыми. Значит, ты никому не сказал, кроме, быть может, Марко. Так зачем говорить мне, так еще и сейчас?       Ньюгейт дал волю неспешному смеху. Юнцы в нынешней эпохе умны, но столь же глупы в своей прямоте.       — Территории, сынок. Мы экипаж, правящий водами Нового Мира, держим десятки островов под своей защитой. Как думаешь, что случится, если оставить их?       Начнется война, кровопролитная и жестокая; она унесет жизни тысячи невинных, стольких же захватит в рабство, повесит на тела оковы и лишит свободы. Семьи падут, дети будут голодать — пираты начнут охотиться за их сокровищами, а мировое правительство осадит на города немыслимые требования, начнут изымать белли, ведь люд, выбравший быть во власти пиратов, не стоит их защиты.       — Они умрут, — хмурясь признал Эйс.       — Хуже, сынок, будет хуже. Смерть не страшна. Жизнь, где на гроб не могут бросить и горсти земли, лишь осквернят, не пощадят и детей... это страшно.       — Ты видел?       — Видел. Когда Роджер положил начало эпохи Короля Пиратов, мир растерял свою доброту. Правительство не справлялось, пиратов было слишком много; несчастные умирали, бесы смеялись в лицо мертвецам. Порой я удивляюсь спокойствию морей, — Ньюгейт нежно улыбнулся, — но ему настанет конец. Скоро начнется война, быть может, у нас осталось лет... пять. К тому моменту я буду мертв. Но не позволю и вам пойти со мной, слишком рано.       — Значит, готовишься... к своей смерти?       — Да.       Эйс ничего не ответил, смолчал. Легенда пиратов Белой Бороды обречена на страдания. Доведи они историю до конца, держась вместе — падут сотни, тысячи средь экипажа; разойдись они сейчас, города и жизни в их власти омоются кровью невинных; сдавшись правительству, капитан примет на себя всю ненависть мира, защитит своих детей, но оставит их без Отца, заставит проливать горькие слезы на его могиле.       — Я не уйду без боя, — заявил Белоус, — верь мне. Острова передам, найду хороших людей, которым смогу доверить.       — Как мой брат?       — Как твой брат.       Послышался громкий, искренний смех:       — Он-то свои территории не проверяет, а тут твои! — Эйс накинул на голову шляпу и привстал, отряхнув шорты от грязи и пыли. Теперь всё встало на нужные места, он увидел свою роль и признал её, с удовольствием ступил ей навстречу. Если Отец желает отыскать человека, которому он отдаст свою власть, то так тому и быть: его сын сделает всё, что в сумеет.       — И как, Луффи подходит?       — Он похож на меня.       — Да ну, бред! — Эйс скептично уставился на Отца, пытаясь увидеть в нём частицы старшего брата.       — Не бред! Помнишь, как он мне угрожал? Парень не хотел делиться семьей! На его месте я поступил бы так же. — Белоус звонко рассмеялся.       — А Ника?       — А он что? Его эпоха давно прошла, даже Божество должно это понимать. Да и мир сколько лжёт, привирает. Ты сам скажи, он станет нам врагом, пойдёт против людей?       — Нет, никогда. Он мучает в основном работорговцев, иногда шутит над правительством, — Эйс вздохнул, но вдруг просиял. — Помнишь, как газеты кричали, что стены Импел Дауна разукрасили граффити?       — Помню, Татч и Харута тогда громче всех злорадствовали.       — Это был Ника. Как он туда попал я не знаю, но слышал, что ему помогала эта змея, как там её...       — Боа? Я слышал, что Императрица симпатизирует ему и Мугиваре...       — Да, она!              Они говорили много, смеялись и даже спорили, как настоящие отец и сын. Просидели на холодном склоне до мгновения, когда солнце усталостью ушло за водную гладь.       Покидая склон, ступив вслед за Отцом в городок, где его ждёт дорогой брат, Эйс вновь прокручивал слова Ньюгейта и вспоминал пути, оставленные за спиной; людей, отказавших взять его руку и пойти навстречу приключениям; разбитые грабежами и раздорами страны с бедными людьми, погрузившимися в отчаянные поступки — уподобятся ли им территории Белоуса, сильнейшего человека, едва он падёт под выстрелами войны?       Разум, годами не видящий истину, ломался под воздействием осознания. Не был он никогда в пелене иллюзии счастьем; знал, что смерть и жизнь, плен и свобода идут об руку с пиратством. Потому Эйс ступил на этот путь: хотел ли спастись, отбросить кровь, быть может, пытался отыскать собственный конец? Выбор был им сделан в ранние года, едва Сабо и Луффи насильно осадили его рядом с собой. Он сам ступил на тропу жестокости, у него была сила — был выбор.       Но права выбора лишены те, кто из орудия держали лишь мотыгу, а предельная их жестокость — отрубание голов куриц. Слабость простого люда заставила их осесть по углам, прятаться и ждать, терпеливо внемлить решениям властных, сильный людей — они знают: едва пираты и дозорные усомнятся в их праве жить, истории длинною в года наступит укрытый кровью конец.       Эйс видел, чувствовал жалость к таким людям — страна Вано, скованная властью Императора, стала ему хрупкой ступенью к самосознанию. Но ни Ямато, лишенный свободы, ни О-Тама, познавшая голод, ни явили ему причину, сердце неравного существования простых людей.       Под молчание уст и крики разума они вернулись в Серый Городок, трудом людских рук окрашенный белыми тонами. Солнце взошло за горизонт, уступив место ночной глади звёздного неба, но улицы, укрытые светом возведённых фонарей, не стихли — народ собрался в единый круг, явно видел нечто удивительное. Эйс глянул на Отца, который лишь почесал затылок. Интерес велик, потому они, пользуясь ростом Ньюгейта, подступили ближе, лишь чтоб узреть странные, вызывающие смех фигуры.       Завитые блондинистые волосы спутались под мокрым цилиндром, двигались в такт жестам парня, что насмешливо твердил:       — Правильно говорят, солнце плавит мозг... Тебе бы меньше днём выходить, быть может, поумнеешь.       Напротив него, явно злой и раздражённый, стоял Ника. Облака вокруг его тела парили, тянулись вслед за руками, которые возмущённо кричали:       — Я и есть солнце! Возьму и расплавлю твой глупенький человеческий мозг!       — Люди умнее всех богов, которых я знал. Жаль, что кроме тебя больше никого не видел.       — И не увидишь, они прогонят твое убогое тело. Даже для жертвы не подойдешь, слишком грязный.       — Уж если я грязный, то ты и вовсе гнилой, Боженек.              С каждым новым мгновением уста их сочились наигранным смехом, шли вровень со вздохами и лицами, выражающими притворную радость. Толпа им внемлила, слушала и кричала — поддерживала то одну, то другую сторону. Люди улыбались, веселились, комментировали каждое их оскорбление. Эйс с недоумением оглядел знакомых ему брата и Бога, после обратился к Татчу, стоявшему чуть в стороне и жующему крекера.       — Давно они так?       — Минут может двадцать. Хочешь сухарики?       — Да, спасибо. Откуда здесь Сабо?       — Блондинчик этот? Так вот, как его зовут! Понятие не имею: он вдруг пришёл, со всеми вежливо так поздоровался, представился твоим и Мугивары братом, а потом... о, так он твой брат?       — Да, самый лучший. Так что там дальше?       — Ну... потом он позвал Нику, они поговорили и началось это.       Они всегда такими были, с ранних лет, Эйс то уж точно помнит. Находили проблемы там, где была видна лишь мягкость — не ведали дружбы, видели лишь разность личностей. Вновь прокручиваемая шарманка схожих тем оборачивалась конфликтами: Ника смеялся над Сабо годами, называл его пленником собственной жизни; в ответ Сабо старался терпеть, тщетно пытался отыскать чужого расположения — но сдался, признал, что Бог не увидит в нём соратника, потому перешёл на путь грубых слов, идущих в разрез с его образом.       Наступившая трагедия, травмы разума лишь усугубили дело. Медленно они теряли грань здравого смысла, отпускали ограничения и ломали друг друга вновь и вновь. Сабо научился бить по больному, о Нике узнал нечто, что сам Бог скрывал. Эйс ничего не спросил, смолчал, не желая брать на себя бремя знания.       Знать и не нужно вовсе, даже так его любят: Луффи ли, Ника, Сабо — они его семья, каждый из них.       Потому Эйс счастлив, с любовью делает шаг навстречу шумной толпе, всматривается в свет, источаемый Богом. Он громко смеется, увидев, как Сабо схватил Бога за язык, что насмехался над ним, и потянул его, пытаясь повалить. Дал о себе знать громким криком, принял объятия и с радостью ступил им навстречу, погладил облачные волосы и ненароком погасил огонь конфликта близких ему людей.       Но разум вдруг задумался, тело удивлённо спросило:       — Сабо, а ты чего тут вообще забыл? И Ника, ты же, кроме как ради драк, обычно не выходишь...       — А эти тебе не сказали? — скосившись на Бога, спросил революционер. — Я ради вас отпуск взял, первый за несколько лет!       — И дальше бы работал, по самый гроб... — пожал плечами Ника.       — Существу, что проспало собственную эпоху, лучше молчать.       — И дальше бы спал, если бы не вы все, трое!       Эйс драматично вздохнул, руками прикрыл лицо. Никогда его семья не была похожа на воплощение счастья, но безумие их — сама любовь, потому за ладонями, скрываемыми губы, он нежно улыбнулся, вспоминая, как на самом деле скучал по этим лишенным разума глупцам.