За безумием вслед

      Первый раз имя Бога Солнца было услышано Сабо в юные девять лет. То стало мгновением, когда он смел ступить к простолюдинам и своими глазами узрел бедность народа; то были слова умирающего в грязном, укрытом вонью гнили переулке:       — «Ника, почему я больше не вижу солнца?»              Сабо по глупости своей ответил, неуверенно сказал:       — «Вы ведь за стенами сидите, дедуль... Выйдите из тени, там и солнце».       Минутами юный аристократ наблюдал, как старый смертник полз из переулка, внемлил его спонтанным словам. Но солнца он так и не увидел, не успел — растерял жизнь на пыльной земле прежде, чем желание его исполнилось.       Сабо искренне хотел помочь человеку, предлагал руку и плечо, да только старик лишь себя слышал, вновь и вновь повторял неясное: «Ника». К кому он взывал, отчаянно желал увидеть? Быть может, то имя его сына иль дочери, отца иль матери?       Мертвец не дал ответ, Сабо скорбно сбежал.       Второй раз имя Бога Солнца мелькнуло в старинной рукописи, найденной средь библиотечных книг. Ника — спасение, сама свобода и Солнце. Сабо с восхищением вчитывался в строки, удивлялся тому, что сотворило это неземное существо: изменило огромный мир, избавило его от боли и страданий.       То был первобытный интерес, обратившийся в вожделение: все книги и свитки с именем Ники оказались в руках юного аристократа, и к десяти годам в библиотеке он более ничего о Боге найти не сумел, потому устремился искать Свободу — свою ли, Бога, — за пределами дворца.       Но отыскать сумел лишь усталость. Юнцу, не видевшему жизни без золота и шелков, выжить оказалось сложно. Его ладони никогда не брали оружия, не разжигали огонь, вовсе не грабили бандитов; однако опыт приходит с верой, нескончаемой надеждой. Откинув свою кровь в грязь, Сабо искупал дорогой костюм в пыли, порвал одежду и омыл руки мозолями.       В мгновение, когда Сабо заполучил собственную свободу в жизни без аристократии, он отыскал нечто большее — человека, избившего его тело в кровь — брата. Эйс был ребёнком, свернувшим с нравственного пути к тропе безумия и тем, кто протянул ему грубую свою ладонь. Со страхом в разуме и смехом на сердце Сабо ступил с курса из золота, погряз в чужом безграничье и ощутил первобытное счастье.       В третий раз он услышал имя Бога Солнца тогда, когда позабыл о самом свете: кто такой Луффи? Кто такой Эйс? Кто такой Ника?       Разум укрылся туманной мглой, единственный уцелевший глаз недоверчиво смотрел на двух детей. Сабо не помнил их лиц, не понимал, почему они позволяют себе обнимать его раненое тело, отчего проливают горькие слезы. Единственное, что сумел он вымолвить сухими губами:       — «Кто... вы?»       Странные, непохожие на него дети представились братьями. Это невозможно — каждая их часть иная, чужая: большие глаза Луффи и веснушки Эйса, их чёрные волосы. Они сказали, что тому причиной кровь, ведь они — братья по собственному выбору, не скованные плотью.       Эйс неоднократно водил его по лесу, показывал одни места за другими: домик на дереве, в котором они жили раньше — Сабо не помнит, но делит с ними одеяло; логово тигров — хищных тварей, от которых Сабо увернулся с удивительно лёгкостью, словно бы делал это всегда; сгоревшие земли некоего «Серого Терминала», заставившие его ощутить странное отторжение:       — «Что это?»       Эйс вздрогнул, отвёл взгляд к младшему брату, который с улыбкою кусал найденное в лесу яблоко. Едва прозвучал последний хруст, как волосы Луффи неспешно обратились удивительными облаками, а одежда окрасилась белыми тонами. Вдруг он заговорил привычно звонким голосом, но столь чужими словами:       — «Одним глазом не видишь, забывчивый глупец? Это пепел».       Ахнув, Сабо сделал шаг назад, с немым вопросом уставился на Эйса, что хмурясь смотрел лишь на... младшего брата?       — «Я — Ника!»       — «Я забыл и тебя?»       — «Нет, — облака, возникшие в одно мгновение, игриво ласкались о щеки Сабо. — Ты никогда меня не знал, потеряшка!»       В следующий же миг дымка волос растворилась, вновь обратилась чёрными тонами и вернула Луффи, что лишь пожал плечами и со смехом убежал в лес. Сабо недоумевающе спросил Эйса, давшего лишь неясны ответ:       — «Это чёртов паразит — Ника, Бог Солнца».              Едва они вернулись в домик на дереве, как голова его нежданно ощутило ноющую боль, что не отпускала несколько ночей. Лишь в миг, когда поднялась температура, он понял, что стало тому причиной: воспоминания.       В разуме его вновь и вновь эхом звучит время ушедшего дня: старик отчаянно полз по грязной земле, желал увидеть свет и повторял это имя, имя Солнца — Ники.       Следующим днём Сабо схватил братьев за кисти и позвал их с собою, в деревню у подножья горы. Там их встретила библиотека, полная книг разных лет и истории, что так ему нужна. Ника — свобода рабов, отвага храбрых, любовь верующих. Он — спасение любому, того возжелавшему. Так твердили строки на листах бумаги, Сабо хотел им верить.       Но столь ли верны рукописи, правдивы ли книги? Существо в теле его брата иное: жестокое и неправильное, полное фальши и обмана. Оно проливает кровь не ради спасения, а во имя собственного смеха; ему наплевать на мольбы и смерти. Ника никогда не скрывал своих желаний, скинул любые ограничения людской морали.       Единожды Сабо спросил:       — «Почему?».       — «Всех не спасёшь. «Нику» не спасёшь. Солнце мертво».       — «Ты ведь ещё жив».       — «Считай, это предсмертный стон».              Что сокрыто в сердце Бога, таит в себе его сознание? Сабо не знал, не понимал чужих слов и действий. Отторгла его поступки, пытался остановить:       — «Он уже сдался, Ника! Убей его!»       — «Ну что ты, Потеряшка! Человек ведь сам виноват.       Совсем маленькое тело, едва головою настигшее коленей бандита, резиновыми конечностями обвило плоть мужчины подобно змеиной хватке, сковало его и ломало каждую частицу. Ника играл с мужчиной словно он — лишь деревянная кукла с соломенными руками.       Быть может, бандит виновен: он пытался убить Эйса, ударив его со спины — не сумел. Парнишка оказался сильнее и избил его металлической трубою, забрал белли и лишь после отпустил. Сабо не понимал, почему Ника решил вмешаться — ему не нравится слушать, как крики мужчины обращаются хрипами, а кровь омывает тело его младшего брата.       Потому Сабо замахивается трубой и бьёт по чужой голове, забирает у Ники столь прекрасное развлечение. Бандит больше не дышит, Бог Солнца смеётся и тянется с объятиями к другому ребенку.       — «Ты ужасен».       — «Ты такой же»       Сабо не любит Бога Солнца, но искренне восхищается светом младшего брата — Луффи. Его глупость смешна, сердце наивно, а разум столь чист, что вызывает желание одарить его всевозможной нежностью. Думал ли также Драгон, когда вернулся на остров Рассвета, желая проверить своего сына и ребенка, которого он спас?       — «Драгон, дай мне год! Я хочу вспомнить его!»        С минувшими месяцами Сабо вернул то, что когда-то принадлежало ему: собственную жизнь и чужие секреты, брата — сына Короля Пиратов. Сабо знает, отныне точно помнит. Но лишь одно его разум откинул: кто такой Луффи?       Монки Д. Луффи — прекрасный и искренний человек, любящий свою семью подобно святыне и постоянно предлагающего им мясо — он же тело Бога Солнца, безумного существа, совсем не походящего на его любимого брата. Сабо верит его доброте; он же отторгает то, что Луффи любит — Нику.       Отчего любовь столь сильна? Сабо не понимает, с недоумением спрашивает:       — «Луффи, почему ты даёшь ему всё, что он хочет?».       — «Это его свобода, Сабо, нельзя её забирать».       Но стоит ли свобода Бога убогих, мерзких смертей? Сабо не светоч, сам уподоблен греху: в Сером Терминале нападал со спины, резал плоть ржавым ножом и смел убивать ради сокровищ. Но никогда он не смеялся в лицо мертвецам, не рвал трупы крови ради. Вовсе не стремился растянуть чужие крики, ломать сознания бандитов лишь потому, что это, как искренне считал Ника, — весело.       Эйс, казалось, вовсе привык: перестал хмуриться и даже увидел в Боге Солнца продолжение их брата. Сабо же не сумел, видеть не желал, как существо в теле любимого брата улыбается чужой улыбкою с кровью на щеке. Луффи бы так не поступил — Луффи позволяет сделать подобное его руками.       В миг четырнадцати лет, когда Драгон вновь ступил на остров Рассвета, Сабо в последний раз попрощался с любимыми людьми и ушел, так и не вернув воспоминания о младшем брате, которые он так отчаянно желал отыскать.

* * *

      Пиратский мир не терпит мягкости человеческих сердец, губит жизни слабых душою и сильных тело, отнимая мечтания и надежды глупцов, ступивших в воды Гранд Лайна. Средь не ушедших к тёмному дну ходит молва, что собственные блага стоят любых белли.       И сколь сложной будет задача, не беда — найдутся ближние, что протянут руки и поддержат, помогут.       У Сабо ближних удивительно мало, хоть в окружении его сотни тех, кто готов подставиться под металлическую трубу из наивной веры в того, кого они называют начальником штаба Революционной Армии. Доверие безгранично, завораживающе, но до безумия отвергающее. Сабо уважает каждого из них, с удовольствием принимает помощь, но искренне открывает он свое сердце лишь немногим: Драгон и Коала, одарившие его столь необходимой свободой, Эйс и Луффи — его любимые братья.       — Это ужасно, — твердо сказал Сабо, сняв с себя оранжевую шляпу.       — Тебе идёт! — рассмеялся Эйс, поправляя на голове чёрный цилиндр. — И как ты это носишь? Кожа должна дышать, слышишь!       — Поэтому ты носишь бусы на голое тело? — скептично спросил Сабо, покручивая на своей шее чужие красные бусы.       Глупость юных пиратов смешна. Всю свою жизнь Эйс носил лишь свободную одежду, с недавних пор и вовсе отказался от всего, кроме шорт да обуви — шляпу и бусы, конечно, тоже оставил. Официальную одежду, пиджаки и костюмы он никогда не любил, однако спонтанно идея в его голове возникла: примерить цилиндр Сабо.       Но уж проблема: брат не желал оставлять голову без груза. Потому Эйс нашёл один простой выход: поменять собственную шляпу на чужую. Сабо возражать не стал — он просто не до конца понял, что произошло и почему вдруг в его хорошо продуманном образе появился оранжевый цвет.       С одним комментарием Татча, прошедшего мимо — А вам идут шляпки друг друга! Может и остальным махнетесь? — вслед за ними пошла и одежда. Потому нынче Сабо стоит едва не голым, а Эйс укрылся с головы до ног темными тонами.       — И всё-таки, это глупо. Давай назад, мне холодно.       — Холодно? Да ну, сегодня же солнце прям жарит.       — Но не настолько. Походу, из-за фрукта ты потерял чувство погоды.       Спорить Эйс не стал, ведь слова удивительно правдивы. Сила огня в его теле согревает в холодные зимы, давно он уже не чувствует дрожи под кожей.       Едва они решили вернуть каждый свою одежду, нежданно к ним подбежала навигатор из команды их старшего брата. С тяжёлым дыханием она, сбивчиво и уж спешно, спросила:       — Вы знали?       — Что именно? — недоумевающе уточнил Сабо, подкидывая в ладони нож Эйса.       — Луффи не может вернуться!       — Ну, знаем. А ты что, нет?       — Нет! Мы ведь его команда, почему никто не сказал?!       — Я думал, — Эйс неловко сложил руки на груди в пиджаке, — что вам Ника скажет.       Однако он смолчал, утаил — или счёл интересным делом то, как команда сама будет искать правду. Вероятно, истина такова. Нами сама это поняла, потому злость выступает в каждом её возмущении. Не прояви она интерес, когда Луффи вернётся, вовсе бы не узнала? Гнев точно оправдан, Эйс и Сабо кивают, соглашаются.       Хоть Нами и груба, жестока на словах, душою команду, близкий ей людей, она искренне любит. Оберегает каждого, старается дать им всё, что необходимо в долгом плавании. И едва стало ясно, что вернуться капитан может не скоро, она оповестила каждого из экипажа о беспокойной ситуации. Лишь Ророноа Зоро в неведении, потому как найти его Нами не сумела. Быть может, даже на этом острове он потерялся? Ежели оно так — мечник найдется сам.       — Совещание! — воскликнула навигатор. — Как братья капитана, вы приглашены на дело о его возвращении.       — И когда? — поинтересовался Сабо.       — Сейчас.       Не успели пираты сказать и слова, как женщина схватила их за руки и потащила вслед за собою.       — Дай хоть переодеться!       — Потом!       Путь в несколько минут привёл их к длинному деревянному столу, стоявшему под открытым небом у старого, явно брошенного дома, в котором никто не живёт — значит и люд здесь не ходит. Нами усадила их за стол, попросив немного подождать, и отступила к центральной улице.       Эйс и Сабо, сидя рядом друг с другом, недоумевающе переглянулись, пожали плечами и в следующий же миг отдались звонкому смеху.       В братской идиллии, разговорах о глупости, они не приметили, как вернулась Нами — а рядом с ней шли два человека, один из которых отбрасывал огромную тень. Эдвард Ньюгейт с немым вопросом посмотрел на сына за столом, Эйс лишь улыбнулся, приветливо взмахнул ладонью и указал на свободное место. К печали, стул слишком мал для тела Императора, потому присел Белоус на сухую землю. Марко расположился совсем рядом, между братом и отцом.       Нами вновь ушла, и ныне вчетвером они дожидались её скорейшего возвращения.       С минувшими минутами она привела последнего члена совещания, держа его за кисть. Ника, подобно заблудшему страннику, послушно шёл за ней и, едва сел за стул, уронил голову и уснул.       Кошка-Воровка подошла к столу, вздохнула и заявила:       — Мы потеряли двух человек! Всего за два дня! Я понимаю, что люди мы разные, — она оглядела революционера и пиратов вражеской команды, — но цель у нас одна.       Полный уверенности голос привлёк к себе должное внимание, не нашлось тех, кто высказался против. Лишь согласие послышалось со стороны Ньюгейта:       — Да как можно быстрее, двенадцатые не могут остаться без своего командира; Отец не может лишиться сына. Марко, ты сделал, что я просил?       Феникс кивнул, выпрямив спину ответил:       — Да, йо-й. Насколько стало ясно, остров поглотил Харуту, однако он жив, и это главное. Вот только почему исчез и Мугивара, мне не ясно. Знает разве что... — Марко глянул на Нику, что нескрываемо сопел, — ...он.       Краткое мгновение тишины разрушил нынче Сабо, искренне удивленный:       — Тогда чего вы ещё не спросили?       Нами воскликнула, до странного возмущённо:       — Так узнай я раньше, другое дело! Мы вообще думали, что Луффи и Ника как обычно поменялись! Придурок этот даже говорить ничего не собирался... — навигатор казалась искренне раздражённой. Вдруг она обратилась к Белоусу, задумчиво поглаживающему свои усы:       — Не подумайте, я не хочу вам грубить, но почему вы не рассказали ничего нам, товарищам Луффи?       — Думалось мне, что вам сказал сам Ника. Но, вижу я, что это не так.       Сабо с интересом наблюдал за переменой в лице Кошки-Воровки: раздражение сменило гнев, после обратилось в беспокойство. Женщина любит своего капитана как собственного брата, желает его скорейшего возвращения. Хорошая у Луффи команда, достойная будущего Короля Пиратов.       К ней Сабо чувствовал лишь уважение, понимал и стремления. Он ведь сам желает увидеть старшего брата, которого избегал несколько лет, лишь изредка обмениваясь звонками по улитке. Вот только не было революционеру дело до того, что пропал некий командир пиратов Белой Бороды, который порой мелькал в отчётах на его столе.       Лишь Луффи и Эйс имеют для него важность; лишь братьям он готов открыть свою спину.       Любовь к ним неимоверна, приносит опьяняющее наслаждение. Их звонкие голоса отдают теплым эхом в забитом ответственностью разуме, а жесты столь завораживающие, что Сабо и сам уступает, радостно смеётся. Рядом с ними он теряет самого себя — революционера.       Вновь он оказывается в воспоминаниях далекого прошлого, когда из собственной трусости решил оставить братьев, не дождался обещанных семнадцати лет и отступил в четырнадцать, ведь знал: если останется хоть на год, вернуться в армию уже не сможет — чувства не позволят. В силу собственного страха он избегал самых дорогих ему людей. Быть может, прав оказался Ника, что годами клеймил его рабом принятых решений?       — Скорее всего, дело в острове, — задумался Марко. — Но кроме Ники рассказать о нём никто не может, а сам он говорить отказался.       — А ты будь настойчивым, тогда точно скажет, — пожал плечами Эйс и снял с головы цилиндр, с точной меткостью кинул его на голову Бога так, что шляпа осела на мягких облаках. — Другой ты уже в зените, вставай.       Ника сонливо ахнул, протёр руками глаза и, приметив людей, недовольно простонал:       — Другой я спит сотню лет, Огонёк. Тело устало...       — Ты и так всю жизнь проспал, — насмешливо ответил ему Эйс, но вмиг сменился в лице, едва взор его упал на лик Ники — лицо его брата с привычным шрамом под глазом и розовыми глазами, которые перестали принадлежать Луффи в момент, когда Бог явил себя через резиновое тело. — Говори всё, что знаешь.       — Знаю? Не знаю... Много чего знаю! Когда Лили принимала гостей из Мариджоа, она подливала им странные травы в чай.       — Что? Какая Лили, какая трава?       — Лили, королева Ала-Ала... пустыни в общем! Трава такая, что они потом постоянно под себя...       — Стой, молчи! — Эйс грубо заткнул ему рот своей ладонью, перепрыгнув через стол.       Видно, Ника все ещё видит сны, вовсе не проснулся, иначе отчего он вспомнил Лили — давно падшую королеву со времён пустого столетия? Сабо помнит: имя её встречалось в старых архивах Революционно Армии, но бо́льшая часть рукописей была утеряна.       — Нефертари Д. Лили, — вздохнул революционер, смотря на Бога, — давно ушла. Сейчас правит её потомок, Виви.       — Ах, точно. Та Смельчанка!       Голубые волосы, уподобленные ясному небу, отразились в воспоминаниях Бога. Лили была удивительна: сильна и властна, нежна и столь же безумна, как само Солнце. Она одарила народ Алабасты свободой — стала любимой своими подданными; она посмела свершить небывалый грех — отказалась от место средь Мирового Правительства, за что заплатила собственной жизнью.       Хоть фрагменты отдают в разуме лишь эхом прошлого, Ника искренне желает узреть Лили, даже если минуло восемь сотен лет.       Подобно туманному прошлому, розовые глаза Бога мутнились: тела пред взором Ники расплывались, а сознание грозились уйти в небытие. Так быть не должно, точно невозможно — неправильно. Усталость не грозит неземному сознанию, а тело не вступало в битвы, от того не заимело травм. Так отчего же дрожь под кожей заставляла Бога столь тяжело дышать?       — Потеряшка... — протянул он, пальцами закрывая лицо и одним глазом поглядывая на Сабо удивительно напряжённо. Это ли существо последний день привлекало внимание громкими возгласами и шумными жестами? — Что-то не то, не так... Не понимаю.       — Не так? — отвечал ему Сабо, вмиг осознав, что никогда прежде не видел он Нику таким подавленным.       Богу не идёт быть тьмой; облака его вовсе перестали отражать солнечный свет, а цилиндр со стуком упал к земле. Удивительно тихий, он не вызывал привычного раздражение — Эйс и Сабо, всегда видевшие его в движении, хмурились, подавляли зародившееся беспокойство.       — Постойте... — неуверенно сказал Марко, руками упираясь в стол. — Ты сказал, что знаешь Нефертари Д. Лили, — он уставился на Бога, что наконец убрал ладони с глаз, да лишь чтобы их сменили крылья, укрывшие его лицо. — Но быть такого не может! Ника погиб задолго до того, как Лили родилась!       Казалось, сам ветер услышал гнетущую тишину и устремился вдаль, к безоблачному небу. Никто не желал говорить и слова, каждый смотрел лишь на Нику, что, казалось, не видел их. Белоснежное перо с его крыла утратило силу, неспешно осело на стол. Бог Солнца протянул к нему пальца и покрутил вещицу в руке.       Мгновением спустя раздался лёгкий смешок, вслед за ним уверенный, звонких смех из широкой, зубастой улыбке. Безудержный голос источался с каждым его жестом: ногами, что покачивались на стуле, руками, что хватались за живот удушающей хваткой.       — Надо же! Феникс, ты первый! Самый-самый первый заметил! Даже Потеряшка, — розовые глаза, столь тоже мутантные, глянули на Сабо, — не увидел. Хотя мне всегда казалось, что точно заметит... Ну, и ладно!       Революционер удивленно ахнул, переводил взгляд с Марко на Нику и пытался вспомнить те немногие записи о Боге Солнца, что хранятся в архивах Армии. Но сколько он не старался, не мог: старинные книги никогда не раскрывали историю со стороны смерти Солнца.       — Умер до потерянного столетия?.. Как же это... — он неуверенно схватился за волосы, выходящие из-под ковбойской шляпы.       — А как же твои рассказы? — вдруг сказал Эйс, зевнул и щекою уткнулся в ладонь. — Ты ведь нам все детство твердил: «тысячу лет назад, восемьсот лет назад!»       — Твердил! — согласился Ника, игриво качая головою. — То правда! Ты никогда не задумывался, почему я вообще здесь, с Луффи, с тобою и Потеряшкой.       Вовсе не думал, принимал как данное. Эйс плохо помнит то мгновение, когда грань между Луффи и Никой стёрлась — в разуме его они всегда вместе, фрагменты друг друга. Не было у него вопросов, как Бог явился в тело его брата; по крайней мере, до сегодняшнего дня.       — А знаешь почему, Огонек? — с наигранной нежностью спросил Ника, опустил ладони на стол и закинув на него ногу, после и вторую. Двумя лёгкими шагами он подступил к Эйсу, коленями коснулся дерева и ладонями обхватил чужие щеки, полные веснушками. — Потому, что «Ника» — лишь титул. «Ника» никогда не был человеком.       Голос его звучал тихо, но в молчании остальных каждое слово звучало чёткими тонами, отпечатывались в создании собравшихся людей.       — Титул? — грубо отозвался Белоус. Ника забыл о нём и, едва вспомнил, перевёл взгляд и увидел, что чужая рука лежит на рукояти бисэнто.       Ньюгейт готов вступить в бой с Богом, даже если сам Ника заточен в теле невиновного человека — брата того, за кого Белоус может вступить в смертельное сражение. Это ли не прекрасно? Императоры никогда не славились терпением и осторожностью — действовали лишь в угоду собственному эгоизму и желаниям. Все они, от жестоких Большой Мамочки и Кайдо, от добрейший Луффи и Белоуса, даже скрытных Шанкса и Багги — безумцы, захватившие океан в свои объятия.       Они не ведают граней, их не держат мнимые оковы морали и человечности. Потому Ника с удовольствием встретит каждого из них.       — Ника! — воскликнул Сабо, подскочив со стула и руками ударив стол. — Мы не одни, не забывай.       — Ах, — разочарованно вздохнул Бог, крылья его игриво скрыли широкую улыбку, — помню.       К собственному сожалению, он и сам скован мнимыми ограничениями. До тех пор, пока душа его не обретёт собственную плоть, вступать в сражения до самой смерти Ника не может — не имеет право. Хоть Луффи простит ему даже подобный грех, примет собственную смерть, сердцем Бог не желает убивать юного Императора, столь свободного человека.       Потому единственное, что ныне может Ника, это пожать плечами и спрыгнуть со стола, а после ответить на вопрос, что задал ему Ньюгейт:       — Титул, Усатик, титул! Первый «Ника» умер задолго до того, как началось Пустое Столетие. Второй «Ника» сражался с богами, но был запечатан. Мы лишь освобождаем мир, вот и всё.       — А третий «Ника»?       — Третий? Третьего нет. Точнее, он не захотел им быть.       — Тогда кто ты?       — Я? — Ника вальяжно отступал, покидая совещание. Розовые глаза, укрытые туманной пеленой, устремились к далёкому, необъятному солнцу. — Просто глупый фрагмент прошлого.       Облачные, белоснежные волосы унеслись с потоками тёплого ветра, уступив место черным локонам. Одежда его вновь обрела яркость цветов.       — Я «Ника». Но, если хотите, можете звать меня Луффи.              В следующее мгновение утратившее силы тело со стуком коснулось холодной, грязной земли. Лишь розовые глаза, укрытые черными нитями, сквозь пелену тьмы смотрели, как братья Луффи за миг устремились к нему. И даже сквозь тьму блаженного сна он чувствовал, как ещё одно перо с его крыла упало вместе с ним.