За безумием вслед

      Когда Ника открыл глаза, вмиг он почувствовал, что солнечный свет за окном падает ему на лицо. В старом, совсем недавно отреставрированном доме он лежал на деревянной кровати, укрытый толстым пледом, а голова покоилась на мягкой подушке. Вышивка в виде соломенной шляпы поверх ткани признала, что вещи взяли с «Таузенд Санни».       Первая потеря сознания за годы жизни пришла нежданно: по утру разум его ощущал ноющую боль, позднее начало тянуть в сон, которому противиться Ника даже не пытался — отдался целиком. Но уж никогда прежде не падал он без сил. С нескрываемым удивлением крылья его подрагивали, а глаза метались по помещению.       Опираясь на старый матрас, неспешно встав с кровати, Ника подступил к окну — по ту сторону малость людей сновали по улице. Локти нашли опору на деревянной раме, а ладонь его коснулась мягкой щеки. Едва лицо его умылось светом утреннего солнца, лёгкая улыбка сама подступила к лицу.       За спиной раздался скрип распахнутой двери, и в следующее мгновение Ника услышал чужой возглас столь знакомого голоса, полного радости:       — Луффи!       Сабо, держа руками поднос с ароматной едой, замер, увидев Нику, однако привычного недовольства из-за присутствия Бога он не проявил — выглядел до одури счастливым. Вновь двинувшись, революционер подбежал поближе, оставил завтрак на столе и прижал тело брата к своей груди.       — Луффи! Не пугай нас так, прошу!       С недоумением ахнув, Ника слушал каждое его слово, отвечая взаимностью объятиям и ладонью поглаживая чужую спину в костюме. Однако ответить, к собственному замешательству, он не сумел, ведь Сабо продолжил:       — Сам позвал, заставил меня взять отпуск, и не дождался! Знаешь, как мы переживали? Не знаешь, ведь Ника сказал, что не может до тебя достучаться! Я так хочу тебя ударить, и ударю, клянусь, но сначала... — Сабо уткнулся лицом в чужое плечо, сгорбив спину, — ...скажи, Луффи, что больше ты нас не оставишь.       Но Луффи здесь нет. Лишь Ника в его теле принимает слова, предназначенные другому человеку, и неуверенно продолжает поглаживать Сабо по спине. Ребёнок, играющий в революцию, напуган — боится за собственного брата.       Бог Солнца не знает, точно не понимает, что ему делать: объяснить парнишке, что он поспешил? Высмеять человека за его глупость? Быть может, трусливо сбежать?       — Я... — пытался вымолвить слова Ника, но в горле комом встала гнетущая тяжесть. Разум подсказал: притворись тем, кем не являешься, дай человеку то, что он желает услышать. Но сердце просит оставить подобную жестокость тем, кто не носит звание брата Луффи. — Я тоже... скучал.       Никаких заявлений с чужого имени, лишь собственные слова. Ника ведь тоже может желать вновь встретиться с глупым человеком — он говорит за себя, вовсе не за Луффи!       Но Сабо, увлечённый лишь чувствами, не думал разумом, потому не сумел увидеть собственное заблуждение. С искренней радостью он отстранился, со смехом поднял тарелку с супом и протянул её в чужие руки:       — Твой повар тоже волновался. Таки ты проспал два дня, а это больше двадцати обедов! Мы с Эйсом старались есть за троих, но даже нам нужен ещё один рот. Ты ведь с нами?       С сомнением на сердце, Ника всмотрелся на мелко нарезанные мясо, плавающее в желтоватом бульоне. Руки он протянул к тарелке, обхватил её ладонями и вмиг ощутил тепло: блюдо изготовлено было совсем недавно — неужели Сабо каждый день стоял у его кровати, надеясь разбудить брата запахом свежей еды?       Хоть миру известно, что Ника — жестокий бог, не скованный рамками человеческой морали, не нашлось ещё тех, кто знают простую истину: наблюдать за печалью близких для Луффи людей ему тяжело. Быть может, то общее на двоих сердце виновно? Члены экипажа, братья — немногие, кого ранить он не сумеет, даже если возжелает — словно бы тело противится, едва рождается попытка!       — Потеряшка, ты, — он хлебнул супа, откинув ложку на деревянный пол, — вот вроде умный, да такой тупой. Вернуться легко, я ведь сильный! Но... — уверенный в том, что необходимо вымолвить простую правду, Ника попытался заявить о собственном присутствии. Однако едва взгляд розовых глаз упал на счастливое лицо Сабо и чужую улыбку, полную любви, вмиг слова его растеряли волю. Лишь одно сумели вымолвить уста:       — Но где Огонёк?       — Этот придурок! Простоял над тобою два десятка часов, а потом взял и уснул. Пришлось его перетащить в соседнюю комнату. — Насмехаясь над провалом брата, Сабо сложил руки на груди. — Можем к нему сходить. Или лучше я пойду, позову его. Ты ведь устал, подожди немного...       — Нет, идём! — Ника не желал оставаться один, потому подхватил рубашку Луффи, брошенную на стуле, и накинул её на тело. Вдруг он приметил, что красный тон одежды не теряет своего цвета в мгновения, когда кожа ласкается о ткань — не обращается безжизненным белым.       Сомнения всё сильнее закрадываются в сознании Бога. Каждый шаг, выход из комнаты и кроткий путь до двери был полон мыслей, страхов: впервые за шесть лет, проведенных с Луффи, он увидел нечто иное; впервые он не сумел уйти по ту сторону врат и уступить место у штурвала их тела; впервые сила его не лишает мир красок, обращая сущностью блеклой туманностью.       Первый раз за свою жизнь Ника руководит их движениями дольше простого часа.       Он не знает, что ему делать, потому следует за Сабо и позволяет революционеру вести их до Эйса, хранящего и крепко спящего на старой кровати с раскинутыми руками. Разбудить пирата — дело сложное, потому в дело идёт старый, но добрый метод, проверенный временем: труба.       — Сабо, какого морского дьявола?! — прокричал Эйс, потирая ушибленную ударом голову. Тотчас он спрыгнул с кровати и со злости попытался ударить брата, да промахнулся и сам споткнулся — видно, ещё не проснулся.       Сабо сдержанно усмехнулся, Ника нескрываемо засмеялся.       — Луффи! — воскликнул Эйс, поднявшись с пола и вмиг позабыв о возмущении. — Живой!       — Луффи! — повторил за ним Ника, указывая пальцем на своё тело. — Живой!       С привычной резкостью Эйс закинул свою руку на шею Ники и, игриво смеясь, свободной ладонью трепал его чёрные волосы.       С юных лет Эйс был безумно горделивым ребенком, и годы мало его изменили — ведь он тот, кто никогда не признает собственных чувств, особенно столь сковывающих, подобных страху. Ника понял это несколько лет назад, когда Луффи в свои тринадцать упал с высокого склона. Эйс тогда искренне беспокоился, спешил и боялся возможного исхода — но едва он настиг старшего брата и увидел его целым, мигом растерял все нежные слова, заявил лишь о чужой слабости.       Становясь старше, жестокость языка отступила под влиянием той нежности, что окружала его тело; ядовитые возгласы обратились мнимой беспечностью, которой Эйс подавлял самого себя:       — Ждать тебя было скучно, ну я решил поспать, пока не вернёшься!       Он улыбался, с любовью смотрел на старшего брата и вальяжно обнимал его плечи. Ника уставился на чужое лицо, после перевёл взгляд на Сабо, что стряхивал пыль с цилиндра.       Каждое слово, сказанное Эйсом отзывается смехом, но заложенные невзначай слова говорят о том, что томится в его сердце:       — Настолько ослаб, что опять собираешься отрубиться?       — Не, я есть хочу.       — Точно! — вмешался Сабо, — пошлите на завтрак!       Забрал свою шляпу, Эйс первым вышел из комнаты, сказав:       — Не отставайте!       Следом за ним, вздыхая, ступал Сабо, приговаривая:       — Чёрт бы его побрал...       Ника же стоял в комнате, наблюдал, как братья спорят и возмущаются, но смеются и веселятся. Далеко они не ушли, остановились в коридоре, ожидая «Луффи». Понимал Бог Солнца, что должен он вымолвить им своё имя, но сумел лишь убедить себя дождаться подходящего момента — быть может, вечером?       С лёгкой улыбкой он следовал за братьями Луффи, что вели к столовой. Увидев новый облик Серого Городка, Ника удивлённо ахнул и похлопал ладонями, ведь за пару дней преобразить разрушенные земли в настоящий дом для народа — достойно восхищения Бога.       Едва они прошли несколько метров, к Эйсу нежданно подбежал мальчишка с розовыми волосами и позвал с собою.       — Это кто? — спросил Ника.       — Понятия не имею. Феникс называет его Ублюдком, белоусые подхватили и давай повторять.       Долго ждать не пришлось, ведь вскоре Огненный Кулак вернулся с лицом, покрытым пылью.       — Ты чем там занимался? — спросил Сабо.       — Мелкий попросил снять доски с крыши. Ерунда. Вы лучше гляньте! — Эйс протянул им два яблока, а третье укусил сам. — Угостили!       Отказываться от еды никто из них не станет — Ника попытался отобрать яблоко у Сабо, но уронил своё; Эйс начал звонко смеяться, да подавился сам.       Ника кусал пыльный фрукт, подняв его с земли, и чувствовал, как губ его коснулся сок, что каплями опускался к шее. Он попытался вытереть слюну — размазал. Сабо дал ему платок, Ника уронил его.       — Молодец. Стирай теперь.       — Да ну, новый найдем.       Двигаясь дальше они заметили, как путь им преградила группа бывших рабов с неуверенностью, выраженной в их жестах. Обратились они к Сабо:       — Ваши советы нам очень помогли! Можем ли мы как-то отплатить вам?       — Лучшая благодарность — ваше счастье. Будьте свободны, и тогда я буду знать, что моя работа как революционера того стоит, — отвечал им Сабо с улыбкой, столь искренней и счастливой.       Крылья Ники, торчащие из загривка, с удивлением махнули перьями, а голова чуть наклонилась. Из любопытства он спросил:       — Чего это было?       — Само так получилось... — Сабо неловко усмехнулся. — Не могу я пройти мимо таких людей. Вчера помог немного, теперь каждый день слушаю их благодарность! Разок меня даже святым назвали...       — Ты-то, святой?! — Ника звонко рассмеялся, довольствуясь чужим бедственным положением.       — Ну-ка, и как часто они тебе поют баллады о любви? — поинтересовался Эйс.       — За сегодня это уже пятый раз! Пятый!       Каждое следом сказанное Сабо слово было полно жалоб на местных, но Ника чувствовал скрытое беспокойство. Революционер даже в отпуске остаётся верен своей роли. Бог Солнца молчаливо согласился с бывшими рабами: Сабо можно назвать святым.       Но мысли свои Ника сокрыл, ведь не будет же он хвалить столь глупого человека, Сабо! Лишь веселье исходило вместе с его движениями; одно глупое дельце сменяло другое. Вот Эйс случайно поджог бельё на натянутом тросе:       — Извините! Я достану вам новое!       И Сабо не приметил проходящего мимо пирата, столкнулся с ним плечом и, не услышав извинений, кинулся в драку:       — Никакой в вас, ублюдках, вежливости.       В мгновения, когда Ника смеялся над безумствами братьев, он невзначай запнулся о железную балку, которая, как выяснилось, поддерживала стену, из-за чего Бог оказался погребён кирпичами:       — Спасите...       Тела их укрылись пылью, плоть с любовью приняла синяки, однако с лиц не сходили искренне яркие улыбки. Вместе с людьми столь счастливыми, время движется удивительно быстро: утреннее солнце взошло к зениту, после опустилось закатом и ушло за горизонт. Во тьме ночного неба они не знали покоя, напевали фальшивые песни, мешая людям спать:       — Заткнитесь вы уже! — кричали им вслед из окон.       Наступил рассвет, с ним и завтрак, на который они пришли самыми первыми — настолько, что повара ещё не встали за плиты. Сабо взялся за сковороду и попытался пожарить яйца — подгорели. Они съели даже чёрную корочку.       Вновь вставшее к зениту солнце ослепляло, грело сами души. Не видевшие сна тела устали, оттого рты один за другим зевали. Нежданно Эйс стал покачиваться — уснул, да только земли он не коснулся, ведь Сабо и Ника успели его подхватить.       — Я отнесу его обратно, — сказал революционер, закинув брата на плечо и свободной рукой прикрывая собственный зевок. — И сам посплю. Ты тоже иди, Луффи.       Ника смотрел вслед уходящему человеку и с жизнерадостными прыжками махал ему рукою. На щеках сиял лёгкий румянец, спрятанный за пылью, а улыбка источала счастливый смех. Он совсем не устал, полон сил — вот только оставшись одному он не знает, чем можно себя увлечь.       Тело приняло лёгкий ветер, что попытался сдвинуть нитью спущенную к шее шляпу. Ника потянулся к ней, схватил руками и поднял над головою, протягивая небу и закрывая столь яркое солнце. Соломенная вещица принадлежит не ему — вдруг Ника вспомнил, ахнув осознал, что позабыл о главном.       Он так и не признал, не сказал, что Луффи здесь нет — принимал любовь братьев дорогого ему человека. Он ощущал искреннее удовольствие, смеясь от чужой свободы, и сердце просило большего. Эйс и Сабо разочаруются, точно будут злы — нужно сказать им! Но они ведь устали, должны отдохнуть.       Ника опустил шляпу на чёрные волосы и решил: он скажет им с наступлением нового рассвета, даже если придётся видеть, как чужое счастье обращается разочарованием.       Ника впервые захотел, чтобы рассвет никогда не наступил.