Obedient

      Если бы несколько лет назад Блицу рассказали, как будет устроена его жизнь, он покрутил бы пальцем у виска. Или пристрелил беднягу, осмелившегося ляпнуть такую чушь. Зависит от настроения.        И всё же, он был тут. Целовался мокро и жадно с принцем, сидящим у него на коленях, и собственнически сжимал перья у него на талии. Одежда за ненадобностью была скинута на пол ещё минут десять назад. Столас издавал просто невероятные звуки каждый раз когда их языки сталкивались друг с другом и наклонялся всё ближе и ближе. Храни Сатана его гибкость.        Столас в своей развязности был просто невероятен. Блиц обожал его, наверное, больше позволенного, но это была целиком и полностью вина принца. Нельзя быть… таким. Блицу хотелось трахнуть его на всех возможных поверхностях и во всех возможных позах, заставить кричать так, чтобы до потери голоса, на глазах у всего Ада, чтобы все знали, что Столас его. Никто больше не имеет права прикасаться к нему так. Никому больше не позволено видеть его слёзы, слышать его стоны и мольбы. Его птица. Его партнёр. Любовь всей его никчёмной жизни.        Ему следует трахнуть Столаса прямо сейчас, или его возбуждённый мозг совсем сойдёт с ума.        Он провёл рукой ниже, по чужому бедру, сжав его с довольным стоном. Столас разорвал поцелуй, и его тон звучал повелительно:        — Разве я говорил, что ты можешь прикасаться ко мне?        Блять.        Столас редко брал на себя инициативу. «Реже, чем хотелось бы» — постыдная мысль, которую Блиц быстро подавил. Но когда он делал это, его статус становился очевидным. Перед Блицем был принц, величественный и всемогущий, имеющий полную власть над ним и требующий безукоризненного подчинения. Тот, кто мог бы лишить его жизни в одно мгновение ока, следовало только захотеть. Эта мысль, вызывавщая в самом начале животный страх и желание сбежать, со времен стала поводом для гордости. Потом — начала завораживать. После — возбуждать.        Блиц еле сдержал ухмылку, демонстративно убирая руку:        — Ты прав. Извини. Можно прикоснуться к тебе?        Столас высокомерно улыбнулся, глядя на него сверху вниз:        — Нет, — отчеканил он. — У меня на тебя другие планы, дорогой.        — Что ж, не держи меня в подвешенном состоянии, детка. Я… — он оборвался на полуслове, уставившись на принца. Столас лениво массировал собственный клитор.       Ох, блять.       Стало чертовски жарко. Он, наверное, покраснел, потому что сова похабно заулыбалась, явно довольная чужой реакцией.        — Ты будешь смотреть, как я трогаю себя. И тебе запрещено прикасаться как ко мне, так и к себе. Садись, и если ты будешь хорошим мальчиком, то я, может быть, разрешу тебе меня трахнуть. Ты понял?        Его голос звучал гипнотически. И даже почти не дрожал, несмотря на продолжающуюся стимуляцию. Блиц сглотнул.        — Да, Столас.        Столас провёл пальцем по его подбородку и оставил лёгкий поцелуй между рогов.        — Чудесно. Располагайся, дорогой.       Принц слез с его коленей, и Блиц сдвинулся к краю кровати, освобождая место у изголовья. У Столаса была ебейше огромная кровать. Даже в сравнении с размерами самого Столаса. У Столаса в его ебейше огромном дворце вообще всё было ебейше огромное. В отношении секса это было крайне удобно.        Блица вело, хотя Столас ещё даже ничего не успел сделать. Когда принц устроился у изголовья кровати, раздвинул ноги и возобновил движение, Блиц чуть в обморок не упал от вида его мокрой клоаки. Он помнил это скользкое ощущение на своих пальцах, мог воспроизвести его. Ему хотелось этого так сильно, что становилось почти больно.        Столас смотрел прямо на него, лаская собственный клитор. Сатана, какой же он красивый, думал бес. Такой возвышенный. Недосягаемый.        Столас был недоступным сокровищем, высотой, которую никогда и никому не удалось бы покорить, мечтой в исполнение которой не веришь ни единой минуты, но которую теплишь в сердце и жадно прокручиваешь в мыслях. Столас был самым красивым видом, самой восхитительной музыкой. Столас был привилегией, посланной Блицу непонятно откуда за какие заслуги. Столас был его прерогативой. Блиц, возможно, забывал моргать.        Столас ввёл в себя сразу два пальца, и его глаза слегка прикрылись. Христос на палке. Смазка громко хлюпала, стекала между его ног, пачкая перья и оставляя пятно на простыни. Блиц так сильно хотел ощутить её на своём языке. Он был так возбуждён, что едва мог соображать. Смотрел, как загипнотизированный, стараясь охватить глазами всё и сразу. Принц пробормотал что-то. Кажется, это было его имя.        — Ммм, дорогой, — промычал Столас. Вот теперь его голос дрожал, — Хочешь знать, о чём я думаю? — бес быстро закивал, — Я думаю о тебе. О твоих пальцах, о твоём прекрасном члене и невероятном языке. Думаю о том, как волшебно сейчас ощущались бы твои пальцы, как ты трахал бы меня, пока я в подробностях рассказываю тебе, какой ты хороший мальчик и как хорошо ты заставляешь меня себя чувствовать.        Блиц был близок к потере рассудка. Ебучий принц Ада лежал перед ним невообразимо мокрый, хотя прошло всего несколько минут, стонал так громко и выгибался так откровенно, а всё из-за него. Потому что думал о нём, представлял его, желал его. Эта мысль отозвалась пульсацией в его члене.       — Ты тоже хотел бы этого, не так ли? — продолжал принц. — Хотел бы наполнить меня своим членом, попробовать меня на вкус, ублажать меня, быть для меня хорошим. Тебе нравится это, правда ведь? Предполагаю, ты мог бы кончить от одной только мысли об этом.        Блиц громко простонал, потому что блять, да. Он готов был кончить прямо сейчас, ни разу не прикоснувшись к себе. Он практически проскулил в ответ:       — Да, Столас, блять, пожалуйста. Я буду хорошим. Всё, что угодно для тебя.        Обычно бредить было ролью Столаса. У совы фильтра на слова либо вообще не существовало, либо он просто не удосуживался его включить. Блиц хоть и немного, но следил за языком, даже в состоянии крайнего возбуждения. Но не сегодня. Сегодня у него не было достаточно сил, чтобы задумываться о том, что он говорит. Сегодня его способность ясно мыслить полностью покинула его. Сегодня ему не хотелось фильтровать свои слова. В нём не осталось достаточно здравого ума, чтобы строить сексуальные предложения и устраивать шоу. Всё что он мог — умолять, жалобно смотреть, стонать и скулить. И именно этого, как он знал, и хотел его партнёр. О, он прекрасно знал, насколько его партнёру нравилось доводить его до состояние ноющего и трясущегося месива. И чёрт бы побрал этого самого «партнёра» за то, как хорошо у него каждый раз это получалось.       Столас не послушал его, вставляя в себя третий палец и возобновляя толчки с новой силой. Он помахивал бёдрами, насаживаясь на собственные пальцы. Бес изо всех сил напряг мышцы, стараясь прийти в себя, потому что он был чертовски серьёзен насчёт того, чтобы кончить от одного только взгляда на Столаса. Но он знал, что не мог кончить раньше принца. Нельзя, не позволено.        Столас перестал удерживать зрительный контакт и зажмурился, отчаянно добиваясь собственного высвобождения. Когда он кончил с громким криком, Блиц увидел звёзды. Принц откинулся на спину, практически ложась на кровать, и улыбнулся ему, лениво обводя пальцем свою щель:        — Нравится то, что ты видишь, дорогой?        Это было слишком. Всё происходящее было слишком, но это — особенно. Столас просто не имел права быть таким.       Вспоминая рассказы обо всём, что говорила о Столасе его мусорная бывшая жена, Блиц начинал зубами скрипеть. Как можно было считать его несексуальным у Блица просто не укладывалось в голове. Он хотел бы дать Столасу посмотреть на себя его глазами, показать, насколько он желанен. До дури. До боли. До пелены перед глазами и помутнения рассудка. Блиц, кажется, действительно мог бы сойти с ума от его великолепия. Ему нужно было оказаться внутри Столаса прямо сейчас или он умер бы на месте.        — Пожалуйста, Столас, — собственный голос показался ему чужим. — Да, блять, очень сильно. Ты бы, блять, видел себя. Я очень хочу тебя трахнуть, пожалуйста, позволь мне трахнуть тебя, позволь мне доставить тебе удовольствие, заставить тебя чувствовать себя ещё лучше. Пожалуйста.        Столас улыбнулся, глядя на него.        — Мой прелестный мальчик, — он потянулся к бесу и ласково погладил один из его рогов. — Ты был таким умницей. Такой послушный, такой терпеливый. Иди сюда.        Похвала разлилась в животе приятным теплом, которое Блиц не удосужился даже попытаться отрицать. Он быстро пододвинулся к принцу, устроился между его ног и наконец, наконец сжал эти великолепные бёдра. Не теряя не минуты, он вошёл, вызывая сверху довольное уханье. Бесу хватило пары отчаянных толчков, чтобы кончить с громким стоном. Унизительная, стыдная хуйня, после которой Блиц переменно сбежал бы, будь с ним кто-то другой. Но не его муж. Его семья. Столас. Это был, наверное, один из самых сильных оргазмов, которые он когда-либо испытывал. Он не знал точно, сколько времени прошло, прежде чем он наконец обмяк в любимых руках и услышал чужой убаюкивающий голос.        — Умница. — Столас вырисовывал узоры, обводя пальцами шипы на его голове. — Ты так хорошо справился.       Блиц промычал что-то невнятное.        — Ты устроил достаточно сильный беспорядок, знаешь, — начал принц после небольшой паузы, и в его голосе звучал укор. — Почему бы тебе не убрать за собой?        Он слегка надавил на чужой затылок, призывая спуститься ниже. Блиц чуть не подавился слюной при одной мысли об этом.        — Блять, да! — ответил он, оживившись.        Зрелище, представшее перед ним, было просто великолепным. Его собственная сперма смешалась со смазкой Столаса и выглядело это… интересно. Аппетитно. Он помедлил всего секунду, запечатлевая эту картину в своей голове, прежде чем наброситься на Столаса. Принц одобрительно простонал и потянулся вниз, чтобы положить ладонь на чужую голову, но смог дотянуться только до верхушки рогов.        Блиц обвёл языком его вход, старательно вылизывая, прежде чем продвинуться дальше. Он чисто физически не мог зайти языком так глубоко, как мог пальцами или членом, но того что он делал было более чем достаточно. Блиц уже давно выучил, в какое место нужно попасть, чтобы заставить Столаса петь и метаться по постели от удовольствия. И он знал, как Столас обожал его язык. Столас несколько раз особенно настойчиво говорил ему об этом. В своей обычной манере читать длиннющие монологи. Чёртов гей. Как будто Блиц был достоин того, чтобы ему посвящали речи.        Убедившись, что внутри не осталось ни следа от прежнего месива, бес вытащил язык, заменив его на пальцы и переключился на клитор, посасывая его. Столас вскрикнул и, судя по звуку, сжал простынь с такой силой, что порвал её. Похуй, подумал Блиц. Вообще на всё похуй, кроме Столаса, его удовольствия, его вкуса на языке и собственных стонов у его влагалища. Блиц мог сказать, что принц близок по тому, как тряслись его бёдра и как он сжимался вокруг бесовских пальцев.        — П-подожди, — голос Столаса дрожал. — Войди в меня. Я, — ах, блять, — я хочу кончить на твой член.        Блиц последний раз обвёл языком его клоаку прежде чем подчиниться. Им хватило нескольких толчков, чтобы практически одновременно перейти за грань. Столас с довольным уханьем откинулся на подушки и раскрыл руки для объятий, которые Блиц охотно принял, устраиваясь на пернатой груди.        — Как ты себя чувствуешь, дорогой? — мягко поинтересовался Столас, поглаживая беса по плечу.        — Охуенно, — отозвался Блиц. — Это было весело, спасибо.        — В любое время. — Блиц не видел его лица, но слышал, что он улыбается, и не смог не улыбнуться в ответ. В груди родилось мурчание, и он не стал его сдерживать. — Ты отлично справился, я очень тобой горжусь, — продолжил принц, и в его голосе действительно звучала гордость. — Я люблю тебя.        Блиц никогда не сможет к этому привыкнуть.        — Да. — ответил он, пряча в перьях свои порозовевшие щёки. — И я тебя.        Стыдная хуйня. Но какая же приятная.