Линией на ладонь

Арсений просыпается резко и быстро, как бывает, когда либо подсознание выпихивает тебя из накалившегося кошмара, либо ты скинул одеяло и успел замёрзнуть. По ощущениям, прямо сейчас у него комбо из обоих вариантов, поэтому он по привычке тянет руку вправо, чтобы дотронуться до тёплого и безопасного, но пальцы встречают лишь равнодушие прохладной простыни. Арсений открывает глаза, словно под ним не кровать, а пустыня, в которой затеряться — верблюду раз плюнуть, но уже на середине движения век вспоминает: Антон в командировке. Не будет ни собственного носа на его груди, чтобы успокоиться под биение родного сердца, ни притягивающей к себе ближе сквозь сон ладони, ни невнятного мурчания, которое обычно звучит как «Арснй, сё хршо», но по эффекту превосходит все самые чётко сформулированные аффирмации и убеждения, которые он слышал. Арсений пробует произнести вслух знакомые слова сам — и тут же чувствует себя глупо. Вздыхает, заворачивается в одеяло, как гусеница, и готовится уснуть, но и с этим ничего не получается. Он ворочается с боку на бок, укладывается на живот, считает кудрявых Антонов, прыгающих с качелей, высовывает из кокона одну ступню, не позволяя ей, однако, свеситься над полом… Всё не то. Тело привыкло засыпать в объятиях Антона или хотя бы в непосредственной близости от него, чтобы воздух был как облако сахарной ваты со вкусом их смешавшихся ароматов. Это не что-то, что ты осознаёшь каждую секунду, большую часть времени оно проистекает фоново, но ты точно знаешь, что оно есть. Сейчас же тут лишь один Арсений, который отказывается признавать, что в первую же ночь порознь ему не хватает альфы. Помучившись ещё несколько минут, он сдаётся и ложится на другую сторону кровати. Подушка пахнет Антоном — его смехом, лучиками у глаз и скрытой силой, и успокаивает, обволакивая его почти тем самым привычным теплом. Арсений засыпает, не фиксируя, что сжал один её край так, словно иначе она сможет вырваться и убежать, сверкая пенными пятками. До утра он больше не просыпается. Будильник звонит в семь, обрывая мутный сон, в котором его каламбурошные футболки, с которых он начинал свой путь дизайнера, ожили и захватили правительство и всю власть в стране, провозгласив Арсения королевой-матерью. Мелодия поначалу органично вплетается в происходящее, ведь его как раз ведут к Железному трону, который, по идее, Стальной, ведь выплавлен не из мечей, а из миллиона иголок. Арсений успевает начать волноваться о степени приятности такого экстравагантного иглоукалывания, но музыка становится всё громче, пока не разрывает сон и не возвращает его обратно в постель. Он вслепую тянет руку к тумбочке, чтобы выключить отсчитывающий биты будильник, но не находит ни первого, ни второго. Проморгавшись, понимает, что остаток ночи так и проспал на половине Шаста, поэтому приходится сдвинуться, чтобы достать до телефона. Отключив будильник, он видит висящее уже пару часов в телеге сообщение: «Доброе утро! Хорошего дня! Люблю до Луны и обратно тебя». Улыбка сама зажигается на губах, когда Арсений думает о бедном сонном Антоне, которого подняли ни свет ни заря на работу, но который тем не менее не забыл ему написать и не поленился сделать это в стихах. Арсению хочется соответствовать, поэтому, подумав, он отправляет ответное: «А я тебя — всеми реками мира! У тебя всё получится! А ещё ты — красивый!». Потом снова утыкается в Антонову подушку носом, дышит пару секунд их общим ароматом и поднимается, чтобы отправиться в душ. На работе день проходит быстро. Арсения растягивают в разные стороны все накопившиеся задачи, связанные с выпуском новой коллекции, и хотя вместе с ним трудится проверенная годами команда, он слишком сильно хочет, чтобы всё получилось идеально, чтобы не перепроверять каждую деталь десятки раз. Где-то сильно после обеда удаётся перекусить чем-то, что он даже не способен идентифицировать, и параллельно попереписываться с Антоном, у которого как раз перерыв между встречами. Тот рассказывает об удачном совещании и записывает кружок на фоне небоскрёбов, чтобы Арсений оценил архитектуру и безоблачное синее небо. Арсений же смотрит только на зелёные глаза, улыбающиеся губы и выглядывающие из-под кепки осветлённые кудряшки. Его «Лучшее, что я видел в жизни» относится именно к ним, и, кажется, Антон как всегда понимает его правильно, потому что от него приходит смущённый стикер, а вдогонку — «Нет, самое лучшее видел я». Если Арсений и улыбается экрану дольше положенного, то никто ничего не докажет. Закончив с делами и вернувшись домой, он вдохновлённо готовит ужин по новому рецепту, пританцовывая по кухне, и едва не накрывает по привычке стол на двоих. Оставленная на шкафчике пустая тарелка в итоге укоризненно смотрит на него, портя аппетит и настроение, но Арсений мужественно съедает свою порцию и только потом убирает негодяйку обратно. Спать он ложится сразу на половину Шаста, но всё равно полночи ворочается, постоянно просыпаясь. Нормально уснуть удаётся только ближе к утру. В заскочившем в последний вагон сне он стоит босиком на капоте «Тахо» перед окнами тюрьмы и поёт: «Прошу вас, Мистер Тюремщик, отпустите моего милого на свободу». На нём — красный блестящий костюм и очки в тон, а Антон, выглядывающий сквозь решётку, побрит налысо, и у Арсения даже во сне сердце замирает от ужаса, однако он продолжает выступление. Рядом абсолютно не в такт танцует вальс бухгалтер Димка Журавлёв с берёзой, а Артём Гаус, правая рука Арсения, кружит в танго их самый первый манекен, сосланный на склад из-за общей дряхлости и непрезентабельного внешнего вида: кто-то разрисовал весь его торс членами разной степени реалистичности (Арсений никогда не признается в авторстве, эту тайну знает только Шаст). Будильник врывается в тот самый момент, когда Антон выходит из ворот тюрьмы и спешит к Арсению. Он всё ещё до безобразия лысый и почему-то одет в плюшевый леопардовый комбинезон, но всё равно любимый, однако Арсений не успевает дотронуться до него, разбуженный впервые в жизни бесящим хитом «Продиджи». Взглянув на экран, он к тому же понимает, что, видимо, будильник звонил уже не единожды, потому что встать Арсений должен был час назад. Приходится нестись в душ и забивать на завтрак, ведь именно сегодня у него важная встреча по поводу аренды помещения для будущего показа, которую никак нельзя перенести. Он успевает вовремя, но переговоры затягиваются, голова болит, а первый законный кофе он получает лишь спустя пять часов. Уставший и злой, он добирается до чата с Антоном, где его уже ждут несколько кружков, только в обед. Отвечает на каждый, жалуется на арендатора и коварный будильник, а в конце выражает надежду на то, что Антон в командировке не забывает есть, тоскуя по борщу, а то знает он этого пищевого консерватора. «Арс, ну оно фиолетовое, нормальная еда такого цвета не бывает», «Это выглядит так, словно кто-то оттуда вылезет и сожрёт меня», «Курица и ананасы — это как пиво и мороженое: только для извращенцев». Антон объявляется, когда Арсений уже почти приходит в себя, накачанный кофеином и окончательно утвердившийся в намерении выпустить всех моделей на подиум босиком. Его новая женская коллекция должна олицетворять природу и свободу, а в таких обстоятельствах ножки всегда дышат. Арсений и сам выйдет босиком в конце, чтобы закрепить эффект. Он как раз представляет Олесю в летящем лёгком платье, с ветром в волосах и с не стеснёнными ничем ступнями, когда приходит сообщение. «Сам-то не забудь, небось сидишь сейчас с двумя стаканами кофе, заменяющими завтрак, обед и ужин.» Арсений смотрит на свой стол, на котором стоят три одиноких стаканчика. Почти, товарищ экстрасекс, но не совсем. «За кого ты меня принимаешь?» «За талантливого творца, который вскочил на Музу, умчался в неведомые дали и не замечает ничего вокруг.» Антон как никто другой знает, что Арсений в процессе творческой магии забывает не только о еде, но даже о том, чтобы сходить в туалет. Но стикер с показывающей язык лисой он всё равно получает. В ответ Антон присылает кружок, в котором делает вид, что ловит его и прижимает к груди. Это точно было в каком-то старом фильме, и Арсений тоже чувствует себя героем на экране, потому что таких, как Антон, не может существовать в реальном мире. Однажды он его уломает выйти на подиум в специально под него созданной одежде, и мир точно схлопнется от внешней и внутренней красоты Антона. Это пока мечты, но Арсений точно воплотит заветную задумку. «Пора бежать, любовь моя. Жду селфи с едой. Целую.» Арсений отправляет вдогонку заигрывающее: «Я и еда вместо одежды? Антон Андреевич, экий вы проказник», но сдаётся мысленному укоряющему взору и просит Артёма заказать ему салат и какой-нибудь десерт. Пока ждёт, успевает списаться с Олесей по поводу предстоящего показа. До него ещё несколько месяцев, но Олеся не просто модель — королева, всегда открывающая и закрывающая его шоу, а её популярность в последние годы резко возросла, поэтому всегда лучше уточнить заранее. Они, конечно, дружат, да и Олеся всегда напоминает, что именно он открыл её миру, но всегда лучше уточнить, чем молча решить за человека. Когда еда прибывает, Арсений с максимально серьёзным лицом, но засунув вилку в рот и позволив зелёному листу свеситься рядом, делает несколько фотографий. Большинство отбраковывает как недостаточно концептуальные, но последняя ему нравится. Именно она и отправляется Антону. Ответ приходит почти сразу. «Это моя толстовка?» Арсений смотрит на фото, которое только что сделал, потом — на себя. И правда, он одет в зефирную толстовку Антона, хотя даже не помнит, как вытаскивал её из шкафа. Растерянность он традиционно маскирует игривостью — в этом Арсений настоящий профи. «Трусы тоже твои.» «Ты надел трусы? В Москве что, резко похолодало?» Арсений закатывает глаза, улыбаясь. Подумаешь, раз или два вышел из дома без них, теперь всю жизнь припоминать будут. Он съедает салат, переписываясь с Шастом, потом тот снова убегает на встречу. Напоследок присылает грустное селфи — брови трагично изгибаются, уголки губ опущены, но в прищуре глаз танцуют смешинки. Арсений проводит неприлично много времени, разглядывая изображение и предвкушая момент, когда увидит его вживую. Антон прекрасен и на фото, и на видео, но никакая камера не передаст солнечный свет в его глазах, тот самый, что горит на закате, раскрашивая серый мир. О, боже, он правда такое подумал? К концу недели, видимо, придётся откапывать паблики вконтакте с омежьими цитатами и слать их Антону. Тот тогда точно прилетит быстрее, решив, что Арсений заболел. Посмеиваясь про себя, Арсений вспоминает про принесённый десерт. Обычно он равнодушен к сладкому, за редким исключением в виде домашних тортов, но сегодня ему почему-то захотелось. Может, из-за пропущенного завтрака или просто настроение подходящее. Арсений снимает плёнку с контейнера, слышит знакомый запах и замирает. У него и правда едет крыша или это просто совпадение? Дело вот в чём. На первый нюх Шаст пахнет колой. Арсений даже в детстве был равнодушен к газировкам, предпочитая воду или сок, поэтому в первую их встречу запахом не проникся. Кола и кола, вполне нейтрально, ведь бывают запахи рыбы или хлорки, в конце концов. Антону с его кудряшками и кошачьими улыбками это даже подходило. Но оказалось, что запах Антона, как и сам Антон, очень обманчивый и только на вид простой. Он менялся, раскрываясь то беззаботными летними пузырьками, то почти алкогольной терпкостью, и таил в себе тысячи оттенков, которые Арсений как гордый обладатель обострённого обоняния мог разгадывать часами. В первый год их отношений он даже вёл дневник, в который записывал нюансы аромата Шастуна. Антон до сих пор просит его прочитать, но Арсений отнекивается, потому что задумал оформить всё это художественно, добавить соответствующие описаниям иллюстрации, красивые шрифты, кожаную обложку и подарить ему без повода, просто в случайный день, чтобы показать, как сильно любит его каждую секунду своей жизни. Сам Арс пахнет специями. В юности это больше походило на булочки с корицей, что дико его злило, потому что к омегам и так слишком часто относятся с долей снисхождения, а если кто-то при этом ещё и пахнет сдобой и обладает симпатичным лицом? Умножьте на три. Но постепенно добавились острота и какая-то восточная нотка, запах перестал быть простым и понятным, что Арсению очень нравится. В моменты злости он благоухает чем-то похожим на ладан (Антон в одну из таких ситуаций пошутил: «Простите меня, святой отец, ибо я согрешил», и тогда они оба неожиданно открыли для себя новый кинк), зато радость дарит ему схожесть с горячим глинтвейном в морозный вечер. Слаще мёда, пьянее, чем вино — кажется, так Антон описывал Арсов счастливый запах? Их общий аромат — коктейль, в котором переплетаются корица, кола, что-то лимонно-вишнёвое, пряное, но с кислинкой, сладкое, но не душащее. Лучший в мире запах, как считают они оба, и никто в здравом уме не стал бы с ними спорить. Пирожное, лежащее перед Арсением сейчас, пахнет ванильной колой. Не Шаст, но общее точно имеется, и соскучившийся Арсений взбудоражен так, словно ему снова шестнадцать, а мимо прошёл и подмигнул капитан школьной сборной по баскетболу. Рука почему-то подрагивает, когда он тянется пластмассовой вилкой к десерту, отламывает кусочек и везёт его в рот. Это влажный бисквит, пропитанный каким-то слабоалкогольным ликёром и дополненный плотным кремом. Хотя, может, градусов в нём и нет, но эффект на Арсения десерт оказывает действительно пьянящий. На языке взрывается кола с горьким шоколадом и карамелью, приглушённая ноткой мускатного ореха и свежестью мяты. Арс съедает пирожное, облизывает вилку и нюхает плёнку до тех пор, пока в кабинет не врывается Заяц с образцами ткани в руках. Бродя вечером по магазину, он добавляет к привычному набору продуктов четыре литра колы. Это заставляет его испытывать иррациональный стыд, словно кто-то знакомый вот-вот выскочит из-за холодильника с мороженым и закричит: «Ага, попался! Я знаю, что ты делаешь!». Это глупо, Арсений понимает. Даже если бы ему встретился условный Дима Позов, который знает, чем пахнет Антон, в курсе, что тот уехал, и свяжет нездорово блестящие за голубыми стёклами глаза Арсения с тёмной жижей в ярких пластмассовых бутылках, то… буквально ничего такого. Скучает и скучает. Спасается, как может. И вообще это только его дело. Поэтому когда на кассе он замечает леденцы с ароматом колы, то бросает на ленту и их. Это всё, конечно, не способно заменить того, по кому он тоскует, но как будто лучше хоть что-то, чем ничего, потому что Арсению беспокойно. Это беспокойство нельзя увидеть, но он словно осязает его ставшей слишком голой, как небо без облаков, кожей. Именно оно заставляет его вместо своей пижамы надеть на себя Шастову и его же розовые носки натянуть почти до колен. Один стакан колы он выпивает, морщась от попавших в нос пузырьков, другой ставит на тумбочку и, уставший за этот долгий день, отрубается мгновенно. Просыпается он, слыша в ушах собственный сдавленный голос, выстанывающий «ещё». Телефон показывает полночь, то есть проспал он меньше часа. Губы горят, раздражённые фантомной щетиной, запястья ноют, как будто их сжимали и долго держали над его головой, метка пульсирует, словно Антон на самом деле укусил его секунду назад. Арсений медленно дышит, задерживая воздух внутри, но успокоиться не получается, и тогда он топает в ванную, зажигает свет и смотрит на своё отражение. Губы выглядят обычно, а вот глаза на него уставляются совсем шальные. Арсений пялится на метку, надавливает на неё пальцем, но ничего необычного не чувствует — кожа и кожа. Вот если бы коснулся Шаст, как он любит, сначала губами, легонько и невесомо, потом языком — раз, другой, третий, всё замедляя скорость, но усиливая нажим, а после — зубами, чтобы Арсений задрожал и выгнулся навстречу… Мысли взволнованные, воспоминания — горячее драконьего пламени. До Антона Арсений и не знал, что кто-то способен пробуждать в его теле столько приятных ощущений, да и что оно само такое чувствительное. Именно Антон обнаружил, что запястья — это звезда на ёлке его наслаждения, и от воздействия на них Арсений растекается тягучим зефиром, а внимание к ступням лишает его всех колючек разом. Что касается непосредственно секса, то тут они оказались совместимы на все двести процентов, и даже самая обычная близость, вроде тех вечеров, когда они оба дико уставали, а сил хватало лишь на скупую дрочку, превосходила всё, что было у Арсения до этого как в реальности, так и в фантазиях. Потому что с Антоном физическое и эмоциональное не противостояли друг другу, а пели в унисон, и Арсений пел вместе с ними. Может, оргазм расслабит его и поможет уснуть? С руками Антона это, конечно, не сравнится, но попытаться стоит. Он ложится в постель на спину, прижимает к себе очередную не свою худи и вспоминает последний Шастов гон, совпавший с его течкой, как тот с урчанием его вылизывал, а потом долго-долго трахал, не останавливаясь, даже когда Арсений проваливался в оргазм, и удовольствие было острым и сладким, постоянно распаляющимся заново, подгоняемым Антоновым рычанием и распирающим изнутри узлом. После Арсений двигался сам, пока Антон мог только скулить, и это было так невыносимо хорошо, что наслаждение его в итоге вырубило. Он тогда очнулся чистый и переодетый в пижаму, а Шаст спал рядом, сжимая его в руках. Отдохнув, они сплелись заново, Арсений забрался сверху и, вжав Антоновы ладони в подушку, устроил ему настоящие скачки, и это вновь было жарко до искр из самого сердца костра, но сейчас он почему-то фокусируется именно на том пробуждении, когда о нём позаботились, и вместо того, чтобы возбудиться, он обнимает Шастову худи и засыпает. В этот раз обходится без снов, но просыпается он всё равно уставшим и едет на работу через силу. Он бы мог остаться дома, ведь над ним нет начальства, но, скорее всего, в таком настроении он лишь накрутит себя до изнеможения, а в офисе можно отвлечься хоть на что-то. Хотя в итоге получается не очень. Не помогают ни сообщения, ни леденцы, ни самовнушение, ни очередная Шастова толстовка на своём теле. Это не заглушает ни тоску, ни беспричинное волнение, которое накрывает его через равные промежутки времени. У него никогда подобного не было, чтобы разлука с кем-то мешала на физическом уровне. Конечно, у него и Шаста раньше не было, а когда появился всерьёз, они не расставались дольше, чем на день. Арсений что, превращается в тех омег, которые без альфы не могут и шага сделать? Эта мысль не задерживается, но добавляет неприятного осадка к бултыхающемуся вареву из тревоги внутри. Когда Арс просит на обед колу и пару вчерашних пирожных, Гаус пару секунд смотрит на него так, словно Арсений заговорил на клингонском, но быстро справляется с удивлением и обещает всё исполнить. Арсений ждёт его с впервые за день проснувшимся предвкушением, но вчерашнего эффекта нет. Пирожные горчат, а кола на вкус напоминает забродившее варенье. Дома становится ещё хуже. Вещей перестаёт хватать, они быстро теряют нужный запах и пахнут лишь Арсением. Он тянет из стирки ещё одну Шастову пижаму, торопливо, как воришка, хотя никого рядом нет. Укладывает её вместе с джинсами на кровать, как будто это не ворох одежды лежит, а сам Антон. Это кажется глупым, он же не печальная девочка из мультика с варежкой вместо щенка, а взрослый самостоятельный человек. Но как раз по этой причине он и может делать всё, что угодно, разве нет? Никому от этой одежды хуже не будет, до приезда Шаста он её постирает и сложит в шкаф. Этого хватает на одну ночь. Следующим вечером Арс притаскивает плед из гостиной. Шаст любит в него укутываться, когда рубится в плойку, и он пропах им насквозь. Вещей на кровати теперь так много, что приходится их как-то иначе раскладывать, чтобы не выглядели неряшливым комом. Арсений размещает их по бокам, что-то скручивает и укладывает в ногах. Ощущения странные, чем-то напоминающие детство и построение лабиринтов из подушек и одеял, но всё это наделено каким-то особым смыслом, который от Арсения ускользает, поэтому он сворачивает с тропинки, которая ведёт к размышлениям, и топает ровно по той, где просто нужно красиво разложить вещи, чтобы почувствовать себя хорошо. Это он может, и это ему поможет. Закончив, он бегло осматривает границы своего уютного мирка, но больше его занимают ощущения внутренние, поэтому он ложится, обняв плед, и закрывает глаза. Запах Антона окутывает со всех сторон. Арсений нежится в нём, как в шёлке, и дышит полной грудью. Безопасно. Почти идеально, но не совсем. Как мираж, сладкий сон, после которого придётся проснуться, но в моменте нет ничего важнее. Он медленно выдыхает, сбрасывая накопившееся напряжение, и представляет, что Шаст сейчас рядом. Лежит в считанных сантиметрах и смотрит так, как он один умеет. От этого взгляда сердце превращается в растопленный шоколад, а Арсов запах теряет все оборонительные нотки, распускаясь сладким нектаром (слова Антона). Ему хорошо. Тепло и уютно, словно он птенец в гнезде. Арсений распахивает глаза и садится. На полное осознание уходит меньше секунды — очень жаль, что его мозг почти всегда так быстро включается. Арсений смотрит на кровать, на свёрнутые и расправленные вещи, на себя в центре этой вакханалии. Такое ни с чем не спутать, удивительно, что он не понял сразу. Он построил гнездо. Впервые в жизни. Спокойствие исчезает, словно его не было. Вместо него на правах близкого друга без предупреждения возвращается стыд. Это как? Это зачем? Кризис среднего возраста наступил раньше положенного? Арсений всегда считал гнездование если не пережитком прошлого, то как минимум сомневался в его нужности. В чём прикол вообще такого мероприятия? Но ладно, если кому-то в кайф, то пожалуйста, но Арсений ведь не такой. Арсений не может так смехотворно нуждаться в запахе альфы, чтобы пытаться заменить его вещами. Рука тянется к лежащей ближе всего к нему пижаме, чтобы сбросить её на пол и после отнести обратно в стирку, но пальцы сжимаются на мягкой ткани, прижимая её к постели, и отказываются разрушать границы. Он осматривает их большую, сделанную на заказ кровать, заваленную Антоновыми вещами, и чувствует себя среди них крошечным, потерянным и одиноким. Ложится, обняв плед и прижав колени к груди. Думает: сейчас, ещё минутку, а потом уйду в гостиную, но так и засыпает. Утром просыпается, укрытый Шастовым пледом, по-прежнему в центре гнезда, и разнонаправленных мыслей и ощущений так много, что приходится оставить их на кровати и уйти, но они без спроса тащатся за ним на работу. Он сегодня явно на полуфункциональном, но профессиональная выдержка и привычка позволяют не вылетать в другие мысли надолго. Зато когда рабочий день близится к концу, он понимает, что не хочет домой. Там — гнездо, которое его пугает, и он не понимает, что с ним делать, и тишина в квартире напоминает холодец, в котором он — недоваренный кусок мяса, болтающийся на дне кастрюли. Поэтому Арсений принимает здравое решение проводить дома как можно меньше времени. Он выматывает себя работой, зато приезжает в квартиру поздно и, поужинав и помывшись, заваливается спать. В гнездо, но сил обдумывать это не остаётся, поэтому план можно считать успешно реализованным. Сотрудников задерживающийся позже босс не удивляет, ведь они не знают, что он сидит в офисе до десяти часов. Зато очень удивляется Антон, который звонит в один из вечеров по видеосвязи. Арсений так торопится принять вызов, что забывает, где находится. — Приве-е-е-ет. Антон улыбается, рассматривая его пиксельного двойника, потом внезапно хмурится. — Ты что, ещё на работе? — Да что-то вдохновение напало. — Арс. Арсений поджимает губы. Обратная сторона взаимопонимания — партнёр всегда видит, когда вы врёте. — Дома без тебя одиноко. Он запивает эти страшные, но так легко вылетевшие слова, из стоящей рядом бутылки, и тут же слышит удивлённое: — Это что, кола? — Максим забыл. — Арсений вздыхает. — Не знаю, зачем я вру. Это моя кола. — С каких пор ты пристрастился к газировке? Сам же меня вечно ругаешь. — С таких, как она пахнет тобой. У Антона лицо делается виноватым, потом — всепонимающим, потом — до такой степени любящим, что Арсений против воли оглядывается, удостоверяясь, что рядом точно никого нет и никто не увидит Шаста таким… арсеньевским. — Ты поэтому домой не идёшь? — Антон спрашивает тем мягким, особенным тоном, который почти как тот, что он использует в обращениях к котятам и щенкам, но не совсем. Он тоже исключительно арсеньевский. — Я тоже очень скучаю, а у меня здесь даже нет твоих вещей. В следующий раз обязательно захвачу с собой твоё бельё. — Извращенец, — мечтательно тянет Арсений. Таким тоном этот эпитет ещё явно не произносили, но всё когда-то случается в первый раз. Арсений бессилен: он видит своё поплывшее изображение в углу экрана, но это всё не важно, потому что вот он Антон, улыбается ему сквозь сотни километров, и не считает его тоску глупой. — Может, поискать здесь глинтвейн. Или какую-нибудь выпечку со специями. — Устроишь свою версию «Американского пирога»? Антон смеётся. — Ну и кто здесь извращенец, Арсений Сергеевич? Внезапная идея приходит в голову и тут же озвучивается. — Устроим секс по телефону и проверим? — Лучше любовь по телефону. Я тебя люблю, Арсень. Арсений ненавидит сокращения своего имени из уст других людей, но это воздушное «Арсень» каждый раз запускает его шариком в звёздное небо. Арсений десятки, если не сотни, раз слышал от Антона признания в любви, но это всегда рушит в нём кривые внутренние стены и запускает строительство новых, цельных и уверенных. Просто это Антон, который с самого начала не желал вписываться ни в какие стандарты и не требовал от Арсения соответствия ожиданиям, вместо этого медленно и вдумчиво раскрывая его душу и шепча ей исцеляющие комплименты. Арсений словно был черновиком, на котором другие люди оставили свои неряшливые пометки, а Антон все их стёр и переписал его каллиграфическим почерком, оставив кучу пустых строчек для новых открытий. — И я тебя люблю. *** Арсений выбегает из кухни в прихожую раньше, чем ключ успевает провернуться второй раз, и как только дверь открывается, влетает в Антона всем телом. Тот от неожиданности едва не падает, но в секунду ориентируется, бросает вещи на пол и подхватывает Арсения под бёдра. Тот обезьянкой оплетает его конечностями, тычется носом в шею — наконец-то, наконец-то! Антон кое-как протискивается внутрь квартиры со своей драгоценной ношей, спиной прикрывает дверь и на неё же опирается, удобнее перехватывая Арсения. Тот свои действия мало осознаёт, лишь вжимается ближе и дышит глубже, ведомый необходимостью быть рядом с Антоном. От Шаста пахнет им самим, а ещё — дорогой, пылью и дождём, это так вкусно и нужно, что Арсений буквально в шаге от того, чтобы вгрызться в его кожу зубами, и плевать, что Антон наверняка весь потный. Ему мало, мало! Он отлепляется от шеи, обхватывает ладонями щетинистое лицо, нежно проводит большими пальцами вдоль бровей и впивается поцелуем в мягкие губы. Целует сразу жадно, глубоко, вылизывает рот Антона, впитывая в себя вкус колы, утреннего чая и радости, которую транслирует его альфа. Арсений чувствует, что дрожит от переполняющих эмоций, и хочет остановить время, чтобы запомнить этот момент, залить его эпоксидной смолой и поставить в красивой рамке на полку. — Так меня ещё не встречали. Скучал, мой хороший? Антон улыбается, вроде бы поддевает слегка, но Арсений чувствует, как крепко его руки сжимают, не давая отстраниться, и знает, что Антон скучал не меньше. Но спрашивает ради тревожной своей части: — А ты? — Конечно. Каждую секунду. И если ты дашь мне хотя бы помыться, то я покажу, как сильно. Ему хочется завалить Антона прямо на этот коврик с непонятной надписью «йоды просто лежат», который ему подарили в одной из командировок, сцепиться всеми конечностями и никогда не отпускать. Или раздеть и удостовериться в обещаниях сию же секунду. Но включается разумная его часть и напоминает, что Антон устал и наверняка хочет принять душ, поесть и поспать. Арсений нехотя расцепляет хватку и упирается ногами в пол. Не удержавшись, снова чмокает Антона в губы, в родинку на носу, ещё раз в губы. Им командует не страсть, но нежность. Чуть позже, говорит он себе, и титаническим усилием воли отходит на шаг, позволяя Антону раздеться. Тот светится, глядя на него с лукавой улыбкой, и совсем не помогает держать себя в руках, пока тело Арсения так сильно жаждет, чтобы его подержали именно родные окольцованные пальцы. Арсений осматривает прихожую в попытке отвлечься и вспоминает, что Антон до его коварного нападения что-то нёс. — Антон, ты что, бросил чемоданы снаружи? Как будто это не сам Арсений его вынудил. — Они или ты — выбор был очевиден, звезда моя. Успевший снять куртку и обувь Антон открывает входную дверь и затаскивает чемоданы внутрь, поэтому не видит, как Арсений на секунду жмурится от восторга. Внутри всё поёт: Антон дома, он вернулся. Арсений даже почти не смущается своего забега, потому что слышит, как счастлив Шаст. Тот проходит мимо, ласково чмокая Арсения в макушку, и направляется в ванную. Сам Арсений волевым усилием отправляет свои ноги на кухню, а не следом за альфой. Он достаёт тарелки и чашки, хотя сложно сосредоточиться на чём-то, кроме желания обнять Антона и никогда не отпускать. Соберись, говорит он себе, всё будет, дай ему отдышаться. Сейчас Антон вымоет руки, потом сходит за чистой одеждой, примет душ и окажется лапательно доступен, пока будет есть ужин, а Арсений будет пытаться не сожрать его. Антон как раз заглядывает на кухню, осматривает хлопочущего Арсения довольным взглядом и обещает: — Я быстро. После уходит в сторону спальни. Арсений открывает холодильник и застывает. В голове мигает красным. Антон идёт в спальню, а ведь прямо там до сих пор прячется нечто, чему Арсений так и не нашёл оправдания. Арсений догоняет его перед самой дверью, не давая повернуть ручку и закрывая собой проём. — Туда нельзя. — Почему? Арсений открывает рот, но тут же закрывает его обратно. Как об этом сказать? — Там сюрприз? — подсказывает варианты Антон. Арсений нервно хихикает — сюрприз, да, можно и так назвать. Вот это ты охереешь, когда его увидишь. Антон перестаёт улыбаться, вместо этого взволнованно всматривается в его лицо. — Арс, ты начинаешь меня пугать. Что-то случилось? — Нет, ничего такого. — Но я чувствую, как ты волнуешься. Что там? Арсений предпринимает мужественную попытку пошутить: — Может, любовник? — С твоим прыжком на меня на пороге это мало вяжется. Арсений опускает взгляд, берёт паузу на заново научиться дышать и признаётся котам, занимающимся йогой на Антоновых носках: — Там… гнездо. Тишина повисает стеклянная, мелко вибрирующая от басов напряжения, как и сам Арсений. Он слышит Антоново удивление, чувствует его кожей, и представляет распахнутые от шока глаза, его открытый рот — ну да, возможно, Арсений раз или десять отзывался о гнездовании с, скажем так, пренебрежением. Потом его сжатых от волнения пальцев касаются чужие, мягкими волнами вплетаются между ними, предлагая расцепить судорожную хватку. Арсений смотрит, как одна рука Антона тянет обе его ладони выше, к своей груди, а другую он чувствует на спине и после уже не видит ничего, прижатый к Шасту. Почти сразу этого становится недостаточно, он высвобождает свои руки и обнимает Антона за талию. Тот больше не фонит удивлением, на смену ему приходит… нежность? — Арс, всё хорошо. Не волнуйся, я туда не войду. Это звучит… странно. Вместо полноценного облегчения Арсений ощущает, как его разрывает надвое. Одна его часть благодарна и успокоена, она точно знает, что Антон не врёт и не нарушит границ его хрупкого равновесия. Но другая, глубинная, противится такому повороту, и Арсений перестаёт понимать себя окончательно. Антон наверняка чувствует его внутренний раздрай, потому что очень мягко спрашивает: — Посмотришь на меня? Он предлагает, не давит и не решает за Арсения, готовый услышать отказ, если Арсений так захочет, поэтому не поднять голову невозможно. На лице Антона нет ни осуждения, ни недовольства, оно светится любовью в глазах и принятием в улыбке. Антон касается его губ своими практически невесомо, не уводя поцелуй дальше, но обозначая связь и намерение: я рядом, я поддержу, всё хорошо. После отстраняется и совсем другим тоном, от которого мурашки на коже бросаются врассыпную, спрашивает: — Хочешь со мной в душ? Я пойду включу воду, а ты захвати мне чистые вещи из шкафа, хорошо? Арсений беспомощно кивает. Антон уходит настраивать воду, а Арсению нужно ещё пару минут, чтобы переварить происходящее. Не то чтобы получается полностью, но фасад укрыт водоотталкивающей плёнкой — выстоит, если не случится буря. В комнату он заходит, старательно не глядя на кровать, словно там лежит что-то живое и наблюдает за ним сквозь полумрак. Беспокойство снова скребётся внутри, и он торопливо хватает с заметно опустевшей полки Антона вещи и несётся прочь так, словно накроватный монстр вот-вот его догонит. Но в душе Антон своими горячими касаниями прогоняет его прочь, вытесняя жаром и страстью. Он стоит, прислонившись к стене, пока Арсений вжимается в него, и трётся, и поднимается на носочки, чтобы сплестись языками, чувствуя, как руки на талии стискивают его крепче. Желание заменяет воздух и убирает любые намёки на стыд, а когда пальцы Антона приветственно скользят ниже, изо рта вырывается обессиленное ожиданием: «О, боже, да». Он захлёбывается в запахе Антона, и краснеет под его пристальным любующимся взглядом, и совсем не ожидает любопытных пальцев между ягодиц, которые предательское тело радостно принимает. Арс стонет, то толкаясь бёдрами в руку, ласкающую спереди, то пытаясь насадиться на пальцы сзади. Он судорожно сжимает мочалку, которая непонятно когда оказалась в руке, слыша, как ванную заполняет запах его собственной смазки, и охает, когда рука Антона отпускает член, подхватывает его ногу под коленом и поднимает выше. Арсений распластывается по альфе, словно в танце, и звук, который он издаёт в момент, когда их тела так откровенно соприкасаются, ещё долго звучит в ушах. Антон наклоняет голову и лижет метку. Сначала мелко и быстро, согласно его внутренней кошачьей натуре, но потом нажим усиливается — на сцену выходит альфа. Арсений даже не способен в очередной раз восхититься скорости, с которой Антон переключается, потому что весь он — одна сплошная жажда. — Чего ты хочешь? От низкого, властного тона смазка течёт сильнее и уже разрисовывает напряжённые бёдра. Арсений хочет его внутри, но место для двух высоких мужчин неподходящее, а поза ему слишком нравится, нравится чувствовать себя ведомым и беспомощным, распятым на Антоне и уверенным, что о нём позаботятся. — Твои пальцы. Глубоко. Арсений бросает ненужную мочалку и упирается ладонями в плитку, чтобы хоть как-то снизить нагрузку, но это мало помогает: как только Антон скользит указательным пальцем внутрь, Арсения приклеивает к его телу намертво. Вода рядом бежит оглушающе громко, но ещё чётче Арсений слышит комментарии Антона, с которыми тот толкается внутрь. «Вот так, мой хороший, прогнись немного — да-да, именно так, прекрасно. Как в тебе горячо и тесно, а ведь то, как ты сжимался на моём узле, до сих пор выжжено на моих веках. Сможешь кончить только от пальцев? Постараешься ради меня?» Арсений умирает от каждого его слова. Угол неудобный, Антон иногда толкается глубоко, но сбивается с ритма, поэтому больше кружит и гладит внутри, чем проникает, да и его запястье вряд ли долго выдержит, но Арсения кроет беспощадно. Он не знает, что хуже — Антоновы пальцы или слова, он вряд ли понимает сейчас разницу между ними, ведь мир превращается в точку-родинку на груди Антона, а чуть выше — освещающая его Луна: отпечаток его, Арсовых, зубов. Он кончает сильно и ярко, впиваясь зубами в метку и глуша в ней сытый стон. После непослушной рукой скользит между их телами и сжимает пульсирующий Антонов член. Тому хватает пары смазанных движений и всё ещё сомкнутых на метке зубов, чтобы высоко простонать и провалиться в оргазм. Спустя, кажется, вечность, Арсений разжимает зубы и чувствует, как Антон опускает его ногу. Ему срочно нужны любимые губы, поэтому он поднимает голову и встречает поцелуй на полпути. Одним склеенным комом они шагают под струи душа, и Арсений чуточку зол на воду, потому что она посмела их разъединить. Дыхание ещё сбитое, но необходимость сменяется желанием позаботиться. Арсений намыливает ладони и моет Антона, пока тот делает с ним то же самое. Теперь голод другой, Антон называет его «трогательный, потому что ты такой в обоих смыслах сразу после оргазма». В душе пахнет ими обоими так концентрированно, что никакому гелю не под силу перебить этот аромат счастья. Антон никак словесно не комментирует тот факт, что из шкафа Арсений захватил два комплекта Антоновых вещей, но его взгляд, пока они одеваются, заставляет снова краснеть. Они ужинают под рандомную серию «Теории большого взрыва», практически не расцепляясь, и вскоре Антон начинает зевать, утомлённый долгим перелётом. Арсений не успевает открыть рот, как Антон сам спрашивает: — Переночую сегодня на диване? Это неправильно. — Но… Неправильно. — Всё нормально, Арс, правда. НЕПРАВИЛЬНО. Он хочет объяснить, но как объяснить то, что ты сам не понимаешь? Получается сказать только: — Прости. — Ну ты чего, я не злюсь совсем, ты же слышишь. Арсений и правда не чует в его запахе никаких негативных эмоций, но лучше себя от этого не чувствует. Они вместе чистят зубы, Антон всё время держит его за руку, из-за чего сам орудует щёткой непривычной левой рукой. Арсений понимает, что альфа делает, и бесконечно благодарен, но он расстроен. Собой, ситуацией, дурацкими инстинктами и всем миром. Антон уходит, пожелав спокойной ночи, а Арсений ещё пару минут стоит в ванной, чувствуя его губы на своих. Потом щёлкает выключателем и идёт в спальню, но перед дверью замирает. Он мог бы тоже лечь с Антоном в гостиной и притвориться, что всё как обычно. Он хочет к Антону, но его тянет и в гнездо. Идеальный и самый нужный вариант очевиден — он должен войти туда с Антоном. Но… Ощущение неправильности достигает своего пика и заставляет опуститься на пол в коридоре. Тут же гаснет свет в гостиной — Антон явно дал ему время дойти и только потом выключил лампу, потому что он как раз про такие важные мелочи. Теперь вокруг темно, лишь слабый отсвет идёт из кухни, освещаемой снаружи то ли Луной, то ли фонарём. Арсений обычно так думает про Антона — свет, горящий во мраке. Тогда почему он сейчас не рядом с этим светлячком, а сидит на полу с подогревом, которого не хватает, чтобы согреть его изнутри? Арсений ругает себя последними словами. Они должны были лечь спать вместе после разлуки, в их постели, обнявшись, а он всё испортил. Что с ним не так? Он не доверяет Антону? Нет. Он боится осуждения? Антон не из таких людей в принципе и тем более не с ним. В чём тогда дело? Почему ему так страшно? Почему кажется, что это как познакомить Антона с кем-то, с кем Арсений изменил ему или что-то в таком духе, хотя гнездо построено из его вещей и пахнет им же? Он боится показать настолько уязвимую часть себя? Ему ведь было сложно открываться. До встречи с Антоном Арсений отрицал в себе очень многое, объясняя простым: у меня был не самый приятный опыт. Дело в этом? Он думает: ничего такого. Думает: да какая разница. Когда это было. Живут же люди. Арсений, звучит в голове голосом Антона. Не приказ, но просьба сказать правду самому себе. Ладно, да. Его первые отношения были провалом. Конечно, он и до Руслана встречал неадекватов. Прогресс прогрессом, но людей с дремучим сознанием вокруг всегда хватает. Был, например, один альфа на его курсе, который свято верил, что борьба омег за равноправие сводится к желанию иметь узел. Не в себе, а себе. Стахович, видимо, из книг по психологии прочёл лишь одну, и ту в кратком изложении с корявым переводом, где «солнце вставала», а «мысль был очень умный», судя по чуши, которую он задвигал, но он на самом деле считал себя избранным не за какие-то достижения или навыки, а за нарост на члене. Типа из всех возможных вариантов — узел? Как же скучно ты живёшь. Такие у Арсения ничего, кроме недоумения, не вызывали. Но были люди гораздо хуже. Были те, кто медленно, исподволь, внушали ему страшные вещи под видом заботы и любви. Это началось ещё в детстве, в родительском доме, и тогда он с этим не мог справиться, ведь даже не знал, что нужно бороться. В школе и универе тоже хватало тех, кто знал лучше, каким Арсений должен быть и чему обязан соответствовать, но с годами он научился в рефлексию и анализ, и хотя это было трудно и больно — разбирать свой фундамент по кирпичику и проверять, какие из них созданы им, а какие затесались по ошибке чужих ожиданий, у него с каждым разом получалось всё лучше. А потом случилась первая любовь. Арсений, не веди себя, как девочка. Арсений, я решаю, как лучше для тебя, потому что я опытнее. Арсений, эти твои колготки… ты, конечно, можешь носить всё, что хочешь, но что люди подумают обо мне? Серьёзно, Арсений, ты пишешь стихи, тебе что, тринадцать? Арсений, это мои родители, неужели ты не мог хоть раз прикинуться нормальным омегой? Арсений, зачем ты каждый раз меня выводишь. Мужчина не должен волноваться о внешности, зачем тебе все эти банки и тюбики? Зачем ты купил эти клоунские тряпки? Дизайнер? Серьёзно? Это так теперь портних называют? Что-то он отрицал сразу же, другое сначала принимал за разницу мировоззрений и восприятий, пытался говорить и объяснять, но получал на каждое «меня это задевает» презрительное «у тебя что, скоро течка?» или «не раздувай из мухи слона». Окей, думал он, может, разговоры — это не их язык любви, но существуют же другие. Можно не уметь общаться словами через рот, но при этом транслировать чувства касаниями, поддержкой или поступками. Но Руслану было не интересно. Он хотел переделать Арсения под себя, чтобы было удобно и просто самому Руслану, а не им обоим. Уже потом Арсений понял, что тот просто хотел видеть рядом с собой красивую картинку с максимально упрощёнными мыслями, мечтами и притязаниями. Ему нужен был кто-то, заглядывающий альфе в рот, смиренно ожидающий дома и априори согласный со всем, что тот скажет. Арсений примерил на себя этот отталкивающий образ и сразу же скинул. Какой смысл в отношениях, в которых ты не можешь быть самим собой и чувствуешь себя хуже, чем без них? Но до этого он пытался бороться. Какие-то слова Руслана падали на благодатную почву, ведь Арсений и так всегда чувствовал себя неправильным. Не альфой, но и омегой нестандартным, его всегда тянуло выбраться из клетки, в которую его настойчиво пихали. Мать хотела, чтобы он был хозяйственным и послушным, а отец стыдился того, что его сын не альфа. Руслан видел в нём того, кого нужно перевоспитать, а сам Арсений бросался то в одну крайность, то в другую, но нигде целиком не подходил. Его усилий всегда было недостаточно. Они расстались, причём оскорблённый решением Арсения Руслан ещё долго рассказывал о нём небылицы всем знакомым, но это уже не задевало, и вроде бы всё, окей, смятую страницу мы переворачиваем и начинаем новую. Но в его голове успел незаметно сформироваться странный образ того, каким он то ли должен, то ли хочет быть, сотканный из впитанных в детстве установок, требований Руслана и общества, собственных тайных мечтаний, эдакий Франкенштейн из нескольких разных паззлов, которого залили клеем, чтобы неподходящие детали не вываливались из чужих мест. И так как что бы он ни делал, всё равно никак не мог вписаться, после скандального расставания он выбрал максимально дистанцироваться от своей природы. Это был период бунтарства, который дался ему тяжело. Сильные блокаторы, смена поведения и имиджа, уход из театра и дизайна на скучную офисную работу. Он даже представлялся незнакомцам альфой или бетой, благо, рост позволял, а актёрский опыт помогал, но дальше флирта никогда не продвигался. Не хотелось обманывать кого-то, кто может включиться эмоционально, не хотелось в принципе ничего, кроме этого спектакля одного актёра, в который он превратил свою жизнь. Он отрицал омежью часть себя, гнал прочь нужду в принятии и любви, мягкость прятал за нарочитой развязностью, и неизвестно, к срыву какого масштаба это однажды бы привело, если бы на одном из корпоративов, на которые он ходил, лишь бы меньше оставаться наедине с собой, к нему не подсел Слава. С Чепурченко они тогда работали вместе уже почти год, но Арсений, избегающий привязанностей, не знал о нём практически ничего. Тем сильнее было его удивление, когда тот сел рядом и заплетающимся голосом заявил: — Я знаю, что ты омега. Зачем ты над собой издеваешься, тебе же плохо. Ошарашенный и растерянный, Арсений молча смотрел на него, не зная, что сказать, но Слава как будто ответа и не ждал. Он кивнул сам себе и ушёл через пару минут, а когда они встретились в лифте через пару дней, никак не показал, что что-то помнит с того вечера. Арсений же забыть не мог. Он словно взглянул на свою жизнь со стороны и осознал грустную правду: ему и правда плохо. И если ему плохо в чужой роли, то, может, станет хорошо в своей? Это было трудно, но он начал наводить порядок. В голове, в работе, в жизни. Вернулся в дизайн, слез с блокаторов, походил к психологу, всеми силами стал откапывать настоящего себя среди руин прошлой жизни. Когда встретил Антона, казалось, всё уже более-менее переосмыслено и отрефлексировано. Но в первую течку, которую они решили проводить вместе, его накрыло такой истерикой, что Антон хотел вызывать скорую. Благо, Арсений успел его остановить. Никаких страстных срываний одежды друг с друга и бесконечных оргазмов дальше не случилось — Антон нежил его и баюкал в объятиях, гладил запястья, шептал ласковые слова и делился альфьей уверенностью. Арсений тогда впервые в жизни понял, что такое полная безопасность рядом с альфой: когда у тебя все трусы мокрые от смазки, комната пропахла желанием, а альфа со стояком наперевес делает тебе чай и целует в лоб. Антон — первый человек, который заставил Арсения чувствовать себя не просто особенным, а уникальным. Он показал, что Арсений важен и ценен, независимо от пола или нюансов характера, и что он может быть тем, кем захочет, он имеет на это полное право. Тут до него доходит. Коридор словно на миг освещается, хотя он продолжает сидеть в темноте. Арсений думал, что принятие Антона избавило его от багажа сомнений и ложных установок, но прямо сейчас дело не в Антоне. Арсений не сомневается в нём. Дело в том, что никто не сможет принять тебя за себя. Благодаря Антону Арсений перестал себя прятать. Но что-то глубоко внутри, какая-то маленькая испуганная часть, не желающая снова быть раненой и воздвигающая вокруг заборы из вибраниума, проснулась и пришла в ужас от того, что он построил гнездо. Гнездо — это слабость, ахиллесова пята, протянутая миру обнажённая душа с ленточкой — держи, ломай, сокрушай. Нет, думает Арсений. Гнездо — это доверие и любовь. Спасибо, крошка-лисичка, что защищаешь меня, но мой мир — Антон, и он никогда не причинит мне боль. Он собирает всю свою смелость и топает в гостиную. Глаза успели привыкнуть к темноте, поэтому он без проблем доходит до дивана и садится возле него на колени. Антон спит, открыв рот. Он ничем не укрыт, ведь Арсений утащил его плед, и даже не стал о нём спрашивать, чтобы Арсения не тревожить. Этот мир его не заслуживает. Морщинка, заметная даже в слабом свете с улицы, пересекает его лоб, и сердце Арсения сжимается точно таким же рисунком. Арсений пальцами осторожно её разглаживает и уже хочет убрать руку, как Антон хватает его запястье и подносит к носу — жест такой инстинктивный, такой родной и знакомый, что внутри падают небеса и накрывают Арсения осколками-лепестками. Открывшиеся через секунду глаза Антона — его вечные Галактики. — Что случилось, хорошик? Сердце Арсения тонет в нежности. Он встаёт, протягивает Антону ладонь и спрашивает: — Пойдёшь со мной? Антон не задаёт вопросов, словно понимает, что Арсений сейчас способен только действовать. Сплетает их пальцы и послушно идёт за Арсением в спальню. Приходит нелепая мысль, что он бы так с ним и на заклание пошёл, и Арсений сжимает его ладонь крепче. Дверь открывается легко, порог перешагивается ещё легче. — Включим свет? Арсений кивает, растеряв по пути все слова. Они так и лежат позади, рассыпанные по коридору, словно хлебные крошки, но Антон отыскал его и без них. Всегда отыскивал. Не отпуская его руки, Антон тянет их дальше и включает лампу на тумбочке. Перед кроватью замирает, с интересом рассматривая сокровенное, потом поворачивает голову к напряжённо следящему за ним Арсению и поднимает брови, словно спрашивая, уверен ли он. Арсений уверен, поэтому кивает, не способный разомкнуть пересохшие губы. Антон целует тыльную сторону его ладони прежде, чем разомкнуть хватку, потом осторожно ставит колено на постель и, совершив какой-то полуакробатический прыжок и едва не завалившись назад, оказывается внутри гнезда. Тут же пытается стать как можно меньше и втянуть длинные конечности в себя, чтобы ничего не задеть и не сместить. Арсений стоит и смотрит на Шаста в его гнезде (Шаст в его гнезде!) и чувствует, как мокнут глаза. Тот устраивается удобнее, с любопытством всё рассматривая, но, почуяв соль, переводит взволнованный взгляд на него. — Всё хорошо? — Более, чем. — Ты ко мне планируешь присоединиться? — Да, только ещё минутку постою. Это должно быть неловко, потому что Антон лежит в его гнезде (Антон лежит в его гнезде!) переживающим котёнком, а Арсений стоит над ним и смотрит, почти не моргая, как маньяк, но тугой шар в груди наконец лопается и засыпает внутренности мягким конфетти спокойствия. Арсений достаёт из шкафа ещё один плед и ползёт к своему альфе, касается благодарно губ и поворачивается спиной. Антон укрывает их пледом, большой ложкой обнимает, пряча от всех в своих объятиях, пропихивает колено между его ногами и целует за ухом. Его запах окутывает любовью и солнечным теплом, и Арсений наконец-то расслабляется каждой клеточкой своего тела. Он не слышит, как начинает мурлыкать, как застывает тронутый и восхищённый Антон за его спиной, как счастье в его собственном запахе достигает наивысшей точки. Ему идеально.