Forget-me-not

      — Ох, Ао-чан, это полностью моя вина! — в очередной раз воскликнула Козетта.       — Да что ты такое говоришь! — возмутилась её тётушка, деловито и умело взбивая плотными, крупными руками подушку. Женщина покачала головой, тяжёлый подбородок заколыхался над краем накрахмаленного белого воротничка. Закончив работу, она сунула подушку под спину Аоко, и та с благодарностью на неё откинулась. Следом в руки девушке настойчиво, не подразумевая возражений, сунули пиалу с зелёным чаем. — Ничьей вины тут нет, Козетта. Одно сплошное недоразумение!       С момента возвращения в спальню под лестницей Козетта сидела рядом на краю кровати и периодически порывалась приобнять Аоко, но так до сих пор и не решилась. Она вместе с пожилой и грузной Эпони-сан — к слову, оказавшейся добрейшей души персоной, несмотря на весьма суровое и пугающее лицо — хлопотали над ней, как две курочки-наседки над малым цыплёнком.       Весь «инструктаж», которым грозил охранник (ну, или само это слово звучало грозно), свёлся к подтверждению того, что Аоко уже слышала, с дополнительным перечнем местных бытовых мелочей: в частности, распорядок уборки, приёма пищи и к кому с каким вопросом можно обратиться в случае нужды. В отличие от безэмоциональных пояснений охранника со стороны тётушки Эпони всё это перемежалось заботливым «Ну-ну, обживёшься и привыкнешь» или предупредительно-беспокойным «Чтоб больше ничего такого не вышло».       Экономка ни секунды не сидела на месте. Пока Аоко куталась в одеяло и приходила в себя, каким-то волшебным образом оказался разобран чемодан, и все вещи нашли своё место на полках. На вешалке в душевой появились свежие белые полотенца и пушистый халат. Возле кровати из ниоткуда возникла новая пара тапочек…       Эпони-сан жила в самой большой комнате, первой по коридору.       В ответ на слова тётушки Козетта только вздохнула.       — Этот торт… Я сразу поняла, что ты купила ненарочно, с лучшими намерениями, вот и не хотела тебя огорчать с порога. Думала переложить потом на блюдо, а коробку выкинуть — никто бы и не заметил… Понимаешь, в этом доме, мягко сказать, недолюбливают всё, что связано с фамилией Шарлотта. Её и упоминать не стоит, особенно при директоре.       По её расстроенному милому лицу было видно, что она приняла всё случившееся близко к сердцу. Аоко с благодарностью пригубила чай, слегка остывший, но отлично настоянный, с приятной, пощипывающей нёбо горчинкой.       — Всё так глупо совпало, надо же мне было сплоховать именно в этот день! — продолжала Козетта. — Ниджи-сама очень редко появляется на кухне, да и обедать обычно не приходит — остаётся в университете допоздна, а я готовлю ему с собой бэнто. Если бы не моя оплошность с начинкой для эклеров… Видишь, он так разозлился из-за десерта, что не выдержал и примчался домой.       — Да хоть бы по десять раз на дню появлялся… Неужели так трудно сказать нормально, по-человечески, если тебя что-то не устраивает? — пробормотала Аоко. — И вообще при чём здесь ты? Это же он изначально вызверился на ровном месте! Далась ему эта черника…       — Ему мама в детстве пекла черничные, да, тётушка? — Эпони кивнула, её некрасивое лицо отчего-то погрустнело, а Козетта продолжила: — А клубнику любит его старший брат — там всё так сложно… Ох, что-то я увлеклась и болтаю лишнее, я же говорила, что их дела нас не касаются.       Аоко хотела ответить: «Очень даже касаются! Я же не сама себя из дома выкинула, не пойми за что!» — но потом вдруг поняла, что злости почти не осталось, только облегчение, что всё хорошо закончилось. Хотя закончилось ли?.. Та девушка, дочь хозяина, выглядела очень недовольной, когда проводила её в дом, — и предметом её недовольства была отнюдь не Аоко. А вдруг этот Ниджи окажется мстительным и злопамятным?       В любом случае Козетта и Эпони ей сочувствовали, но поддерживать не спешили: небожители и всё такое…       — Он вечно раздражается по мелочам. Но специально никого не задирает, — продолжила оправдывать хозяйского сынка Козетта. — Уж очень ты его рассердила, Ао-чан, его нечасто увидишь настолько злым. Обычно высмеет ядовито да пройдёт мимо. — Она увидела, как Аоко порывается что-то сказать, и быстро прибавила: — Лучше на меня обижайся, что струсила за тебя вступиться. Понимаешь, Джадж-сама обещал поручиться за меня, когда я в следующем году поеду поступать в кулинарный колледж во Франции. Даже рекомендацию составил заранее. Ну и вот… так эгоистично вышло!       — Всё в порядке, я понимаю… Что, неужели прямо во Франции? Самой-пресамой, настоящей? Ты настолько хороша?       — Ужас что творится! Эта ваша Франция через полмира! — подтвердила Эпони. — Но говорят, у моей крошки есть все шансы!       От их похвалы Козетта зарумянилась и повеселела, оглядываясь по сторонам:       — Знаешь, эта комнатка навевает воспоминания! Я на первых порах тоже здесь жила, когда заканчивала школу. Тесновато и шумно, но зато уютно. Тебе в этой комнате обязательно повезёт, как и мне!       — Шумно? — удивилась Аоко, опуская взгляд в пиалу, где всплыла вертикально вверх и крутилась у поверхности одинокая чаинка — и правда, на удачу… Девушка с удовольствием допила чай.       — Ага. Вот увидишь, вернее, услышишь, когда горничные начнут суетиться и бегать туда-сюда по лестнице — особенно по утрам.       Звучало не страшно, даже наоборот. Аоко начало казаться, что в этом огромном доме чересчур тихо, как в гробнице императора, — и не помешало бы немного живой суеты.       — А много здесь горничных?       — Под моим началом — трое. С ними ты как раз познакомишься этим вечером, детка. Да и с остальными тоже, — откликнулась Эпони, забирая поднос с опустевшей пиалой, чтобы отнести обратно на кухню. На пороге она остановилась, возведя глаза куда-то под потолок: — Сегодня же… Знакомство.       Последнее слово прозвучало веско и торжественно.       — Да-да, — улыбнулась Козетта. — Тебя сначала представят всем в доме, так здесь заведено, а потом мы познакомимся ближе, на кухне, после работы. — Убедившись, что дверь за тётушкой закрылась, она наклонилась к Аоко и доверительно прошептала: — Но чтобы не возникло больше никаких странных… ну… ситуаций, я, пожалуй, расскажу тебе немного о хозяевах. Знаю, знаю, я обещала не сплетничать за их спинами, но раз от неведения столько проблем… С госпожой Рэйджу ты уже познакомилась, она хороший человек, хоть и кажется холодной и замкнутой. По сути, она единственная, кто вступается за прислугу, но, к сожалению, она в этом доме не всесильна. Насчёт господина Ниджи ты тоже получила некоторое представление, а что до других…       — А почему Винсмоуки недолюбливают семью Шарлотта? — перебила её Аоко, которой доводилось кое-что слышать о Шарлотте Линлин, прозванной в прессе Большой Мамочкой. Но та прежде не представляла для неё интерес. В новостях о ней упоминали часто, но в очень странном контексте — бабушка обычно презрительно хмыкала и переключала канал, — а в школьном чате проскальзывали глупые и совершенно несмешные мемы. Оказывается, стоило интересоваться…       Козетта снова обернулась на дверь, потом наклонилась совсем низко, к самому уху Аоко, и выпалила, будто сообщала страшный секрет:       — Мало того что обе семьи в ссоре, так ещё и один из сыновей господина Джаджа сбежал из дома и обручился с дочкой госпожи Линлин, у них скоро свадьба!

***

      Козетта с Аоко одними из последних появились в просторной, отделанной мрамором и деревом гостиной.       Они тихо заняли свои места в конце чинно выстроившегося у дверей ряда слуг, за спинами которых на всю стену раскинулась вычурная чёрно-белая мозаика. Кажется, на изображении кто-то кого-то попирал ногами, но нельзя было утверждать наверняка — современное искусство оставляло множество вариантов для трактовки.       Аоко окинула взглядом людей под мозаикой: Эпони-сан, три горничные в форменных платьях, шестеро мужчин в одинаково строгих костюмах и с одинаково строгими, как на подбор, лицами — невозможно было различить, кто из них охранник, кто садовник, кто ассистент директора…       Козетта быстро и почти беззвучно, на одном дыхании, обозначила присутствовавших в гостиной молодых хозяев. Те расположились в районе диванной секции, широко распустившей по сторонам прямоугольные щупальца кресел и банкеток. Материал обивки был настолько белоснежным, что там и присесть казалось страшным, а уж представить, что кто-то случайно прольёт на тонкую замшу сок…       Вежливо улыбнувшуюся ей с сияюще-белого дивана Рэйджу Аоко и сама узнала. Как и её грубого младшего братца, который, как нарочно, уселся спиной к дверям, небрежно развалившись в не менее сияющем кресле. Сложно было не узнать этот дерзкий синеватый затылок — и как она могла найти его милым, хоть на миг?       Ниджи даже не повернул головы при появлении Аоко, но в её груди всё равно тревожно ёкнуло. Только бы не стал упоминать о ней при всех — в том самом издевательским тоне… Но нет, видимый ей уголок ядовитого рта только кривился, а сам рот оставался на замке. Должно быть, сестра знатно отчитала его сегодня.       Впрочем, и другой сын Винсмоуков, застывший у окна, — рыжевато-красные пряди волос чуть взбиты вверх и элегантно уложены на правую сторону — тоже не соизволил повернуться. Глаза за тонированными линзами стильных очков скользнули по новой для него девушке с безразличием, как будто Аоко для него была очередной банкеткой в мебельной композиции. Он тут же опустил голову и защёлкал стилусом по планшету в своей ладони.       Ичиджи. Старший сын и наследник корпорации, о котором Козетта отзывалась с опаской. Пока что, по мнению Аоко, тот выглядел больше нелюдимым, чем опасным.       Третий из братьев, пристроившийся на диване рядом с сестрой, — Йонджи — зевнул, расправляя богатырские плечи. На свои ровно зачёсанные назад волосы он явно не пожалел геля для укладки: когда он крутил головой, было видно, что те слиплись кончиками на затылке в единый острый уголок.       На фоне широких и угловатых мужских плеч Рэйджу выглядела хрупкой и изящной, но, похоже, обладала среди братьев определённым авторитетом.       Рэйджу, Ичиджи, Ниджи, Йонджи… В подборе порядковых имён чувствовалась определённая логика, и имя грубияна Ниджи перестало казаться совсем уж нелепым. Хотя в этой коллекции чего-то недоставало… Но Аоко не успела об этом задуматься, так как вдруг поняла, разглядывая одинаково завитушчатые и одинаково безразличные лица (точь-в-точь те же самые, что и у её сегодняшнего обидчика): выходит, все братья — близнецы. Тройняшки. Ну да, действительно, Козетта же упоминала, что им всем двадцать лет, а она в тот момент пропустила мимо ушей, не удивилась, просто запомнила.       Между тем в коридоре послышалась тяжёлая поступь человека, привыкшего по-военному чётко впечатывать обувь в пол, и на этот раз все присутствующие, без исключения, развернулись к двери.       Джадж Винсмоук был внушительным и высоченным и, когда ступил в комнату, расслабляя на ходу узел галстука, едва не задел пышной шевелюрой дверной косяк. Его усы остро топорщились над сурово поджатым ртом, вызывая ассоциации с самим Одой Нобунагой, не меньше.       Вслед за ним — сердце Аоко радостно всколыхнулось — вошёл её отец, одетый так же строго и сдержанно, как и прочие работники. Обычный недорогой костюм, но рядом с грузным, подавляющим директором, отец с его подтянутой фигурой смотрелся почти элегантно. Для Аоко с его появлением в комнате резко потеплело, будто повеяло всамделишной весной. Правда, не японской, с деликатным и едва уловимым ароматом цветущей сакуры. Нет, запахло апельсинами, гранатами и терпкими винными нотками — словно вместе с отцом в комнату просочился кусочек дикой и порывистой Испании. Во всяком случае, в его пронзительных золотистых глазах горело жгучее испанское солнце.       Он тоже её увидел, и его губы, обрамлённые тёмными, аккуратно подстриженными усами и бородкой, едва заметно раздвинулись в улыбке.       Аоко так засмотрелась на него, что почти позабыла про Джаджа. Директор тем временем прошёл вглубь комнаты и занял лучшее место — во главе белоснежного мебельного царства. В своём широком приземистом кресле он опять напомнил ей средневекового даймё, пристально и придирчиво всматривавшегося в лица слуг, в почтении замерших у входа (в случае внезапного нападения неприятеля их было не жалко).       — В нашем доме с сегодняшнего дня пополнение, — вырвался из могучей груди директора звучный и дребезжащий голос. — Новые люди у нас редки, хотелось бы представить эту девочку всем, как и полагается. Учитывая, что до меня уже дошли слухи о каком-то конфликте…       — Ничего страшного, отец, — указала рукой на сервировочный столик Рэйджу. Одна из горничных тут же подошла, без лишних вопросов наполнила бокал грейпфрутовым соком из графина, поставила перед ней и вернулась на место. — Я уже прояснила с Ниджи этот вопрос. Произошло небольшое недоразумение. Кажется, всему виной… кошка.       Она взяла в руки бокал и окинула брата холодным насмешливым взглядом, который Ниджи успешно проигнорировал. А вот Джадж с недовольством уронил:       — Опять кошка, Ниджи? Я всегда говорил, что от животных в доме одни проблемы. Ладно бы ещё пара обученных сторожевых псов, но кошка… От неё давно пора избавиться.       — Да она старая… Сколько ей лет? Пятнадцать? Шестнадцать? Сама скоро сдохнет, — равнодушно откликнулся тот.       Аоко негодующе вперилась в синий затылок: это он про Нясю так? Про тёплую, ласковую, дружелюбную и совсем не старую на вид Нясю? Да как у него язык повернулся такое сказать…       Бесчувственный и циничный Ниджи пал в её глазах окончательно и бесповоротно.       В это время Джадж вычленил острым взглядом Аоко среди домашних работников, тактично изучающих ворс дорогого итальянского ковра у себя под ногами, и поманил её пальцем.       — С Дракуль Михоуком все познакомились на прошлой неделе. А эта девочка — его дочь. Одним из условий нашего контракта было её проживание вместе с ним. Она не прислуга, но хорошо воспитана, знает своё место и будет соблюдать правила. Проблем от неё не будет, Михоук заверил меня в этом. А теперь представься всем, девочка.       Манера его разговора выходила довольно пренебрежительной. Но, возможно, он привык так общаться с подчинёнными.       — Шофёрская дочка, да? — Парень с зачёсанными стрелкой волосами опять зевнул и больше из привычки, нежели из вежливости, прикрыл рот кулаком.       В этот раз Рэйджу холодно посмотрела уже на него — но тот только фыркнул, закидывая за голову крепкие руки.       Наверное, Аоко стоило забрать назад свои недавние мысли про тренажёрный зал и нахала Ниджи. По сравнению с этим мускулистым качком Ниджи выглядел всего лишь любителем и по сложению был ближе к старшему из близнецов — тому, кто до сих пор не проронил ни слова и казался абсолютно незаинтересованным происходящим. Ичиджи уже закончил с планшетом и бросил скучающий взгляд на матово блестящие наручные часы.       Аоко вышла вперёд и остановилась рядом с креслом Ниджи, при этом невольно скосив на него взгляд: его губы ещё больше искривились в ухмылке. Ей захотелось стиснуть кулаки.       «Всё в порядке, забудь, больше ты с ним не пересечёшься, — напомнила она сама себе. — Козетта правильно сказала: он живёт в своём мире, а я в своём… Просто игнорируй его».       Несмотря на разумную мысль, игнорировать выходило плохо. Вдобавок Аоко чувствовала себя неловко под тяжёлым, буравящим взглядом директора, от которого так и хотелось обернуться и проверить, нет ли у неё за спиной школьной доски. Складывалось такое чувство, что все присутствующие только и ждали, как она заученно выведет мелом иероглифы своего имени.       Глупости! Она собралась с духом и поклонилась всем этим невежливым, равнодушным людям:       — Меня зовут Аоко. Я буду жить с отцом в вашем доме. Благодарю за вашу доброту.       …Когда все выходили из комнаты, она смотрела в пол — и увидела только промелькнувшие рядом с ней чёрные кожаные ботинки. По счастью, Ниджи не задержался рядом с ней и на миг. А вот Ичиджи, проходя мимо, задел её предплечьем и остановился, смерив её с головы до ног недовольным взглядом. Как будто Аоко при его появлении в метре от себя требовалось пасть ниц или как минимум предупредительно отскочить в сторону.       Он переключился на рукав своей чёрной рубашки, рассматривая его с таким видом, будто тот был безнадёжно испачкан. Неужели ждал извинений? Не может быть, не из-за такой же ерунды?       Аоко недоумённо глянула на него — прямо в лицо. Ичиджи чуть сощурил глаза, встречая её взгляд, и вдруг улыбнулся. Но в этой улыбке проскользнуло что-то настолько леденящее, что Аоко осознала: она только что опять оступилась в этом доме.       Степень тяжести неведомого проступка осталась неизвестна, однако тот определённо был учтён и зафиксирован.