Forget-me-not

      Комната водителя находилась сразу над гаражом; снаружи туда вела отдельная лесенка. Аоко понравилось подниматься по гулким металлическим ступенькам. В этом было что-то приключенческо-авантюрное — не то что пройти по коридору от кухни до спальни.       — Ты живёшь здесь отдельно ото всех, как мудрый старец-отшельник на горе, — засмеялась она, устроившись рядом с ним на диване и кромсая вилкой кусок нежного желейного торта.       Козетта расстаралась, чтобы сгладить неприятное дневное происшествие, и торт вышел ничуть не хуже испорченного, немного другим, конечно, но по виду как из кондитерского магазинчика. У неё действительно был талант. После ужина на кухне, где атмосфера оказалась куда теплее и доброжелательнее, чем в подавляющей гостиной (даже суровые охранники за общим столом стали менее походить на манекенов, а горничные с улыбками любопытничали, выведывая у Аоко, кто она и откуда, и лукаво стреляя глазками в сторону невозмутимого Михоука), деликатная Козетта, догадавшись, что Аоко с отцом соскучились и хотят побыть наедине, вручила им блюдечки с десертом. И под пустяковым предлогом выставила с кухни.       — Вот, значит, каким ты меня видишь? — заломил бровь отец, зорко посматривая на неё поверх своего блюдечка. — Сочувствую, нет ничего хуже, чем есть вкусности в компании стариков.       — Не придирайся к моим сравнениям, я же шучу, никакой ты не старый!       — Древний… — продолжал бесстрастно подначивать он. — Песок сыпется… Перестал брать в руки меч из-за того, что скрип суставов оглушает противника.       — Хватит! — Аоко от смеха едва не поперхнулась тортом: разве можно так безбожно врать о себе? Да он даже на свой возраст не выглядел — как минимум лет на десять моложе…       Михоук сжалился над ней и умолк. В уголках его губ проскользнула тень сдерживаемой улыбки. В течении пары минут слышались лишь сосредоточенный стук ложечек, да приглушённо бормочущий на стене телевизор:       — Переходим к новостям политики: дочерний филиал Джермы Инкорпорейтед в центре крупного скандала. Документы с маркировкой компании обнаружены в секретной химбиолаборатории в одном из государств Юго-Восточной Африки…       С тающими во рту желе и бисквитом они разобрались быстро, почти синхронно поставив на столик опустевшие блюдца. Аоко забралась на диван с ногами, борясь с детским желанием опустить голову на плечо отца — ей же не десять лет! — и принялась рассматривать обстановку.       Это была мужская комната: привычный серый цвет мешался со строгими оттенками коричневого. За ту неделю, что отец здесь жил, помещение уже немного утратило стерильно-выхолощенный вид и приобрело определённую индивидуальность. Рядом с диваном высилась стойка с тренировочными синаями, в углу на деревянной подставке красовалась защитная экипировка для кэндо, чуть потёртая, не раз побывавшая в бою, но по-прежнему солидная и крепкая: шлем, нагрудник, щитки. Аоко не сомневалась, что где-то в глубинах шкафа нашлось место и спортивному кимоно с хакама. И коробке с наградами.       Да, отцу было запрещено официально заниматься кэндо, но невозможно просто взять и выкинуть из жизни то, что так долго составляло неразрывную часть этой самой жизни… Михоук перехватил её виноватый взгляд и спокойно сказал:       — Время пролетит быстро.       Его пальцы обнимали чайную чашку так изящно, будто бокал с вином. Аоко закусила губу: даже в этом ему пришлось себя ограничить. Работая водителем, он, ценитель тонких вин, не имел права брать в рот ни капли алкоголя.       — Так что случилось с кошкой? — вдруг поинтересовался Михоук.       Аоко не собиралась рассказывать о случившемся — во всяком случае, в деталях. И Козетту попросила о том же. Она знала отца: тот точно бы не сдержался и врезал нахалу, позволившему себе поиздеваться над ней, невзирая на любой статус. И тогда бы им пришлось в этот же вечер паковать вещи. Но раз всё закончилось хорошо — значит, и вспоминать про это не стоило.       Аоко убедила в этом не только Козетту с её тревожной тётушкой, но и саму себя.       — Ха, глупо так вышло… Бедное животное оказалось на улице, и я… ну, знаешь, решила вернуть его в дом… — Она вскочила с дивана, сняла синай со стойки и сделала выпад с замахом. — Смотри, я совсем разучилась держать его правильно. Последние несколько лет не было времени посещать додзё. Кисть совсем не гнётся!       Аоко терпеть не могла врать и надеялась таким нехитрым манёвром отвлечь его.       Михоук ловко откинулся спиной назад, к спинке дивана, когда кончик синая прошёл перед его носом. Из чашки, само собой, не пролилось ни капли. После чего он каким-то неуловимым движением толкнул ногой столик, опустил на него чашку и одновременно подхватил выброшенной вбок свободной рукой второй деревянный меч.       — А на самом деле её выкинул на улицу один из хозяйских сыновей? Избавиться хотел? — Всё-таки его трудно было сбить с толку. — Из того что я слышал мельком, у меня сложилось впечатление, что в этом решили обвинить тебя.       — Вовсе нет!       Его меч ушёл в сторону, поднырнул, обвивая её собственный, — отец провернул хитрый финт, словно они фехтовали на шпагах, и сделал ловкую подсечку ногой. Довольно нечестный приём, больше подходящий для пиратской стычки во время абордажа. Аоко упала спиной на диванные подушки, и её синай с весёлым стуком покатился по полу.       — У нас просто вышло небольшое недоразумение, — привстав на локтях, выдохнула она. — Он же видел меня впервые. А с кошкой… С кошкой уже всё в порядке, честно!       «И с той, и с другой», — мысленно добавила она, заправляя за ухо упавшую на лицо длинную прядь волос.       — Ладно, — лаконично согласился Михоук. Лучшая черта отца, по мнению Аоко, заключалась в том, что он, полностью соответствуя своим внешним хладнокровию и замкнутости, никогда не задавал лишних вопросов. И верил ей на слово.       — А теперь к новостям общества и культуры, — самозабвенно вещал диктор. — Уже через час Шарлотта Линлин возвращается в город из деловой поездки по стране. Насколько стало известно нашему корреспонденту, она взяла под своё крыло очаровательную девочку. Передаю слово Широ-сан, которая дежурит сейчас в аэропорту… Широ-сан?       — Да, Танака-сан, всё так и есть. Порадуемся за малютку Анану, она обрела новый дом…       Михоук выключил трескучую трансляцию.       — Всё, пора отправляться спать.       — Но, пап… — запротестовала было Аоко, которой не хотелось, чтобы этот уютный совместный вечер так быстро заканчивался.       — Завтра у тебя важный день, надо хорошо выспаться, — строго, словно маленькой девочке, объявил Михоук и нагнулся за упавшим синаем. Едва он вернул оба меча на подставку, как Аоко подскочила и обняла его со спины, крепко-крепко. Секунду спустя он высвободился — только для того, чтобы повернуться и так же крепко обнять её в ответ.       — Ты на меня не сердишься? — вдруг ни с того ни с сего спросил он. Его голос дрогнул. — Я столько лет отсутствовал, а потом по собственной прихоти вырвал тебя из знакомой жизни, привёл в чужой дом, где тебе предстоит столкнуться со всякими трудностями…       — О чём ты говоришь? — Она зарылась носом в его плечо. — Ты же меня спас, освободил, как заколдованную принцессу из старого поместья с призраками.       — Спасают принцесс принцы, а не горе-отцы, — усмехнулся Михоук.       — Не нужны мне никакие принцы! И у меня всё отлично, я справлюсь. Мы вместе справимся…       Ни один самый роскошный дом в мире не стоил этих мгновений тепла и доверия между родными людьми. К чёрту всех дурацких богатых мальчишек! Ради такого можно стерпеть любые их выходки.

***

      Ранним утром Аоко вывела велосипед из калитки и, перед тем как её закрыть, с беспокойством похлопала по карману, проверяя, что выданная ей охранником карта-ключ на месте. Не хватало при возвращении снова застрять под забором, подобно уличной кошке…       Велосипед ей одолжила Козетта — та когда-то ездила на нём в школу, и спереди до сих пор красовалась милая плетёная корзинка. Отец, разумеется, не мог пользоваться служебным автомобилем в личных целях и развозить Аоко туда-сюда, куда ей вздумается. Но она не видела ничего страшного в том, чтобы покрутить педали: погода стояла отличная, а университет был не так уж и далеко — несколько кварталов вниз по улице, вдоль блестящей двойной ленты железной дороги.       В приподнятом настроении Аоко оглядела сонную, пустынную улицу и замерла: напротив закрытых гаражных ворот стоял Ниджи, одетый с иголочки, всё в тех же наушниках и скрестивший на груди руки. Кончики длинных пальцев нетерпеливо пристукивали по локтю.       Ничего себе, ранняя он пташка… Когда Аоко выходила с кухни после завтрака, директор только-только отдал распоряжение сварить ему кофе.       Она поспешила пройти со своим велосипедом за его широкой спиной, стараясь двигаться, как можно тише, чтобы он её не заметил. Испытывать судьбу и снова связываться с этим придурком? Ещё чего!       Консьерж в будке у шлагбаума вновь смерил её придирчивым взглядом. На этот раз максимум придирчивости пришёлся на её транспортное средство — как будто рядом с этим районом даже на велосипеде ездить было зазорно, нечего было и показываться без собственного автомобиля. Провожая Аоко немигающим взглядом, консьерж поправил очки внутренней стороной запястья, как будто и собственные пальцы в чём-то перед ним провинились.       На аккуратном белом прямоугольнике на его пиджаке стояла только короткая фамилия — «Куро». Не человек, а функция. Впрочем, на медных начищенных табличках на стене позади него тоже значились сплошь фамилии: Капонэ, Донкихот, Дю Фельд, Винсмоук… В прошлый раз она так волновалась, что совершенно не обратила на них внимания.       Аоко обернулась, окидывая взглядом ряд крыш соседних домов. Ближайшая походила на зубчатый шпиль средневековой башни. Сплошь богатые иностранцы…       Впрочем, неудивительно для токийского пригорода с крупным международным портом и кучей представительств иностранных компаний. Некоторые из них были основаны едва ли не с открытия страны, полтора века назад. И часть «гайдзинов» — взять тех же Винсмоуков — стали вполне себе оседлыми. Во всяком случае, когда она приезжала сюда месяц назад подавать документы, иностранцы и полукровки встречались ей на каждом шагу, и после скромного японского городка в глазах рябило от ярких причёсок и экзотических черт лица.       Аоко со своей внешностью, даже несмотря на цвет глаз, по сравнению с ними казалась едва ли не чистокровной.       Она стрелой промчалась на велосипеде вниз по улице, наслаждаясь бьющим в лицо ветром и сдувая падавшие на щёки вишнёвые лепестки. Должно быть, неделю назад, когда начался учебный год, вся улица была окутана бело-розовыми цветочными облаками — совсем как дорога у храма, когда Аоко уезжала…       Светлые лепестки так и порхали в воздухе. Пройдёт денёк-другой, случится дождь или налетит штормовой ветер — и всё это великолепие разом осядет на землю. Но не сегодня.       Возможно, её одноклассники… ох, нет, одногруппники, это же не школа… Что, если её одногруппники этим же вечером пойдут на любование цветами? Это же лучший способ познакомиться и узнать друг друга!       Хотя вряд ли… Аоко погрустнела: скорее всего, они все уже сходили — в минувшие выходные сакура была в самом цвету.       Из-за мелких бюрократических проволочек она опоздала на занятия на неделю. И на год — из-за того, что бабушка после старшей школы поначалу и мысли не допускала об университете, считая это напрасной тратой времени и денег — до тех пор, пока отцу не удалось её убедить.       Но, благодаря рекомендательному письму, которое она с видимой неохотой вручила Аоко с собой, никто в деканате не посмотрел на неё косо. Аоко понятия не имела, как бабушке удалось раздобыть рекомендацию от самого Сэнгоку-сан — отставного морского адмирала, жившего по соседству, — однако его имя определённо имело вес и произвело самое благоприятное впечатление.       Хотя и к фамилии «Асахикава» высокий, худой как жердь замдекана, отдающий предпочтение винтажной одежде (судя по стильному шерстяному пальто), отнёсся с долей уважения. И его взгляд, острый, проницательный, видящий, казалось, каждого студента насквозь и моментально развешивающий точные ярлыки: «бездарь», «лентяй», «хм, а из этого может выйти толк», — немного смягчился.       Впрочем, куда большее впечатление на него произвели оценки из школьного аттестата. После серии быстрых, взятых наобум, из головы вопросов по математике, обществознанию, географии и английскому он прокомментировал секретарю деканата:       — Неплохо, весьма неплохо, Монэ, — и та незамедлительно внесла в свежезаведённую карточку студента какую-то пометку. Как оказалось впоследствии, этот экспресс-тест заменил вступительные экзамены.       К своему стыду, Аоко забыла спросить его полное имя, запомнила только, что секретарь, преувеличенно сдержанная в своих строгих очках в роговой оправе и чем-то напоминавшая птицу грациозными движениями рук, плеч и шеи, величала его «Перосперо-сан». С уважительной и в то же время слегка снисходительной улыбкой.       В любом случае — расправив плечи, Аоко с задором сжала велосипедный руль — дело сделано, в университет она поступила. А друзья найдутся сами собой. Студенты — люди взрослые, общительные, целеустремлённые. Это вам не глупые школьники, у которых на уме одни дразнилки…       …Ниджи вышел из машины, когда она свернула к кованным воротам, за которыми виднелся административный университетский корпус — старинное красно-кирпичное здание европейского типа. За поднявшимся стеклом на водительском месте Аоко успела заметить выразительный отцовский профиль. Автомобиль плавно тронулся, оставив на тротуаре своего пассажира, небрежно закинувшего за плечо дорогой кожаный рюкзак.       Нет, не может быть, чтобы ей так не везло! Этот хам — что, тоже здесь учится? Хотя, если ему двадцать, он наверняка уже на третьем курсе.       Она нахмурилась: неужели он специально встал раньше всех и приказал её отцу подать ему машину, чтобы с удовольствием прокатиться? Или решил показушно продемонстрировать им обоим свой статус? А что, если в отместку за вчерашний выговор от сестры Ниджи всю дорогу поддевал отца и отпускал насчёт неё, Аоко, шпильки?       Да нет, не настолько же он низок и злопамятен…       «А вдруг он специально меня подкарауливал, чтобы извиниться? — промелькнула вдруг наивная мысль. — Ещё там, перед гаражом? Просто слишком гордый, чтобы делать это при всех».       Она остановилась, пропуская вперёд пару студенток и притворившись, что выискивает взглядом стоянку для велосипедов. Идти дальше Аоко не решалась. Ниджи, как нарочно, встал прямо посреди раскрытых ворот, отчего объехать его стороной, теснясь к самым створкам, выглядело бы нелепо и трусливо. А если пройти рядом — полагалось поздороваться.       Хотя что в этом такого страшного и критичного? Подумаешь, она просто разминётся с ним и произнесёт нейтральной, ничего не значащей скороговоркой: «Доброе утро, Ни…»       Аоко запнулась посреди собственных размышлений.       Она поняла, что не знает, как к нему обращаться. Не «Ниджи-сама», в конце-то концов. Он ей не хозяин. «Ниджи-сан» — чересчур уважительно (больно много для него чести!). «Ниджи-кун»? Они же не школьные друзья… Просто «Ниджи» — если он из-за одной несчастной начинки для эклеров взбесился, то тем более взбесится от подобной фамильярности…       Пока Аоко колебалась, он первым её окликнул, будто не перегородил путь намеренно, а только сейчас увидел:       — Эй, кто это у нас там? Никак шофёрская дочка?       На его лице играла знакомая противная ухмылка.       Нет, никакого доброго утра Ниджи точно ей желать не собирался. Как и просить прощения за вчерашнее. Он пару секунд щурился на утреннем солнце, разглядывая Аоко, после чего достал из нагрудного кармана солнечные очки. В них его лицо разом стало на порядок отчуждённее и противнее. Он сделал несколько шагов ей навстречу.       — Я вчера представилась, — напомнила она, в свою очередь подходя ближе и едва сдерживаясь, чтобы не огрызнуться. — Я не «шофёрская дочка», а Аоко. Асахикава Аоко.       — «Синеглазка с Рассветной Речки», — язвительно, чуть сфальшивив, переиначил Ниджи. — Слишком красивое и благородное имя для приблудной кошки, ты не находишь?       Он хотел ещё что-то добавить, но внезапно умолк, внимательно вглядываясь в её лицо. Кончики его пальцев потянулись к Аоко, ухватили её за подбородок и легонько вздёрнули тот вверх. От неожиданности она даже не успела возмутиться такому нахальству. Только растерянно уставилась на него широко раскрытыми глазами.       Их обогнула очередная группа студентов, кто-то засмеялся, приметив эту сцену. Но Ниджи не обратил на них ни малейшего внимания, слегка поворачивая её подбородок то вправо, то влево, словно загипнотизированный её лицом. Как-то незаметно испарилась его ехидная ухмылка.       Аоко была так ошарашена, что позволяла ему это творить беспрепятственно, вместе с тем невольно разглядывая его в ответ: прямой длинный нос, высокие скулы, красиво очерченный рот — когда его не портит кривоватая язвинка, твёрдая линия подбородка…       — Надо же, они и вправду синие… Я решил, что показалось, — наконец произнёс Ниджи, хрипло разбивая окутавший их зыбкий транс, и, спохватившись, отдёрнул пальцы — будто брезговал к ней прикасаться.       После чего на полном серьёзе припечатал, вынося свой вердикт:       — Всё с тобой ясно. Кошка-полукровка.