Forget-me-not

      Разговор с Пероной и её подружками оставил у Аоко довольно гадкое впечатление.       После этого она полчаса просидела за столиком в столовой, бездумно перебирая палочками порцию риса с овощами, которую Козетта на первых порах заботливо положила ей с собой в бенто. Распаренный, подкрашенный куркумой рис пах вкусно, но Аоко не находила в себе силы отправить в рот хоть крупинку. В горле стоял неприятный комок.       Пусть она не подала виду, но её унизило подобное отношение. Аоко ничего им не сделала, а они были готовы смешать первого встречного с грязью из-за какого-то никчёмного, мятого парня. Подумаешь, баскетбол! Этого Крекера и в команду-то, небось, из-за одной мамочкиной фамилии приняли.       Но в их пылающих праведным гневом глазах эта фамилия непостижимым образом возносила его на пьедестал. В то время как саму Аоко они посчитали человеком второго сорта, независимо от её достижений, — ведь у её отца нет роскошного особняка, прибыльной фирмы и известного в деловых кругах имени. Хотя раньше отца часто фотографировали для спортивных журналов, репортёры даже охотились за ним, чтобы взять у него интервью…       В конце концов, она со вздохом закрыла коробочку с нетронутым обедом.       Когда Аоко вернулась на лекции — в этот день все занятия проходили в одной и той же аудитории, — Крекера там уже не было. Только зря потратила время по дороге, воображая его сидящим на освободившемся «королевском» месте с насмешливой ребяческой присказкой: «С места встала — место пропало!»       Удивительно, но он не тронул оставленные ею блокнот и пенал. А ведь с него сталось бы мстительно смахнуть их со стола на пол. Но, как оказалось, радоваться было рано.       В блокноте на следующей чистой странице, на всём свободном пространстве, кто-то нарисовал чёрной ручкой (взятой из её же пенала!) непристойную картинку: обнажённая девушка томно развалилась на троне из учебников, запрокинув ногу за ногу. Рядом стояла приписка: «Королева-заучка».       Неизвестный художник подошёл к делу мастерски: пропорции, тени и проработка деталей были на высоте, и, несмотря на стилизацию под мангу, точно переданные черты лица и причёска не оставляли сомнения в том, кто именно послужил ему прообразом. Разве что размер груди был преувеличен как минимум вдвое…       Вспыхнув до корней волос, Аоко обвела взглядом макушки сокурсников, безуспешно выискивая неведомого фетишиста. Студенты шушукались, поглядывая на неё через плечо. Кто-то тихонько прыснул в кулак.       Возможно, это был кто-то из свиты Пероны или даже она сама — это же они её заучкой обозвали. Хотя сложно было представить заносчивую Перону, старательно вырисовывающую во всех деталях чужую женскую грудь пятого размера… Следом взгляд ожидаемо опустился к ломаной надписи «Cracker» на столе, но в ней не было заметного сходства с изящными, каллиграфически выписанными иероглифами «Королевы»… Должно быть, у Крекера и правда хватало поклонников, желавших поставить на место зарвавшуюся выскочку — и угодить тем самым своему кумиру.       Аоко поджала губы и, стараясь не выдать суетливыми движениями своего волнения, аккуратно вырвала лист с вульгарным рисунком, сложила его пополам и сунула на дно сумки.       Наверное, всё-таки стоило пересесть и забыть про существование Шарлотты Крекера до выпускных экзаменов. Она же собиралась сосредоточиться на учёбе, а не бодаться каждый день с капризными богатыми мальчиками! Не с одним, так с другим… Да и на верхотуре ей прежде сидеть не приходилось. Подумаешь, попробовала разок и понравилось — точно так же понравится и в любом другом месте…       — …Асахикава-сан? Асахикава-сан?       Аоко вздрогнула и подскочила, осознав, что Катакури-сэнсэй обращается к ней по имени. На экране проектора маячили новые, незнакомые ей формулы.       — Вы не хотите ничего добавить к сказанному? После обеда вы стали довольно молчаливы.       — Простите, сэнсэй, я задумалась… и пропустила ваши слова.       — Думать на лекциях — это хорошо, это я поощряю. Но только если думать по предмету обучения.       Все засмеялись. Аоко поклонилась и села с красными от стыда щеками.       «А ведь сэнсэй тоже Шарлотта», — вспомнились ей слова подружек Пероны. Он не выглядел высокомерным, под стать своей богатой семье, но вдруг и он, подобно младшему брату, прямо сейчас прятал под шарфом ухмылку?       Как назло, в глаза ей вновь бросилось выцарапанное на парте имя… И остаток лекции она просидела, не поднимая головы и гипнотизируя его взглядом.       Сначала Винсмоуки в своём сером доме, теперь Шарлотты… Бабушкина строгая тень за створками сёдзи… Всюду неписаные правила и запреты, всюду нелепая, несправедливая иерархия, расклеившая невидимые ярлыки: где тебе сидеть, что тебе говорить, кому кланяться, кому уступать и подчиняться…       «Cracker». Ещё один, на этот раз материальный, ярлык.       Аоко сплела под столом пальцы в замок и стиснула их крепко-крепко: ну уж нет, добровольно она никуда не уйдёт. Сегодня она отвоевала это место — и, если понадобится, сделает это снова. И пусть думают, что хотят.

***

      В тот же день, после занятий, она зашла в деканат и попросила баночку краски.       — Так получилось, что… эм-м…       Несмотря на свой решительный порыв, Аоко всё-таки заколебалась, переводя взгляд с долговязой фигуры замдекана на преподавателей кафедры, чьи макушки торчали над заваленными бумагами рабочими столами — среди них находился и Катакури. Дело было не в том, что она боялась родственников Крекера или трепетала перед громкой фамилией «Шарлотта». Вот ещё! Она просто не любила ябедничать.       Объяснение неожиданно пришло само:       — Я нечаянно поцарапала парту. Собирала вещи в сумку и задела металлической заклёпкой.       — Ах, вот как? — нахмурился замдекана, но не рассердился, а что-то прикинул в уме. — Что ж, похвально, мисс, что вы не прочь загладить свои промахи. Зайдите в кабинет 305, это дальше по коридору, и попросите у Джимбэя, нашего завхоза… Монэ, в какой цвет нынче красят столы в аудиториях?       — Коричневый, — прогудел из-под шарфа Катакури-сэнсэй.       — Мокка, — с мягкой улыбкой поправила его секретарь.       — Попросите баночку краски цвета «мокка» и кисточку, скажите, что я лично разрешил.       — Спасибо, Перосперо-сан! — воскликнула Аоко и поспешила покинуть деканат, чтобы избежать дальнейших расспросов; чёрные пряди её волос только и мелькнули в воздухе.       Старичок-преподаватель в круглых блестящих очках улыбнулся ей вслед:       — Надо же, просто поразительно, какая ответственность! Нынешняя молодёжь не так уж и безнадёжна.       А Перосперо в задумчивости потёр острый подбородок:       — Катакури, что там творится у младших курсов? Ты же обычно читаешь в той аудитории лекции. Девочка настолько ответственна — и дело действительно в случайной царапине?       — Она… заняла место Крекера, — лаконично пояснил младший брат.       — А-а, тогда всё ясно! И что, неужели он не был против? — Перосперо откинулся на спинку стула. Они переглянулись, и Катакури пожал плечами. — Так-так-так… Выходит, она не просто ответственна, а гиперответственна. Передай ей, чтобы не торопилась возвращать краску. Крекер стопроцентно пометил своё место во всех аудиториях…

***

      На следующее утро, к невероятному удивлению (и облегчению) Аоко, Крекер никак не отреагировал на свежевыкрашенную парту. Даже не подал вида, что его задело скрывшееся под ровным слоем «мокки» имя.       Он только хмыкнул, когда Аоко первая же пострадала от собственного стремления к справедливости и вынуждена была просидеть все занятия, держа блокнот на коленях и поневоле морща нос — резко пахнувшая краска плохо просохла за ночь.       Всю неделю Аоко стойко продолжала совершать набеги на его территорию, отвоёвывая парту за партой, в какой бы аудитории ни очутилась. Стоило найти самый высокий — или самый выигрышный в плане обзора — стол, и на нём ожидаемо обнаруживался личный крекеровский «ярлычок». Казённая баночка с краской ни дня не пылилась без дела и даже обнажила дно… Завхоз, добродушный коренастый мужчина, носивший вместо спецовки широкую, некогда ярко-жёлтую юкату и деревянные сандалии, хвалил её за содействие косметическому ремонту, до которого у него никак не доходили руки.       Аоко сама не знала, что на неё нашло. Но всякий раз, усевшись за заново выкрашенным столом, испытывала прилив гордости. Всё-таки от неё в этом мире что-то зависело.       К слову, удерживать за собой место оказалось несложно — достаточно было приходить каждый день вовремя, ведь Крекер постоянно опаздывал. Тем не менее он продолжал садиться рядом, иногда при этом кого-то сгонял, если соседнее место было занято, — и бедолага, в отличие от Аоко, беспрекословно подчинялся и шустро собирал вещи. В какой-то момент Аоко начала подозревать, что со стороны Крекера имел место хитрый стратегический манёвр: он выжидал, как хищник, лениво притворяясь сонным и безразличным, до тех пор пока выбранная им жертва не утратит бдительности и не совершит роковую ошибку.       Скорее всего, он надеялся, что Аоко не выдержит и сломается от его давящего, угнетающего присутствия.       Его многочисленные самопровозглашённые миньоны, включая Перону и Ко, пока что больше её не задирали. Но переглядывались и перефыркивались при её появлении. Аоко старалась их не раздражать. Ей было достаточно того, что она отстояла своё достоинство, и теперь старалась сфокусироваться на лекциях, демонстрируя им, что ей не было дела до всяких там Крекеров, а сидеть поблизости было уже его личной инициативой.       Не то чтобы это спасало: в глазах окружающих, вероятно, Аоко была виновна уже в том, что волей-неволей очутилась в личной зоне их кумира, куда многим путь был заказан. Но новых оскорбительных рисунков в блокноте так и не появилось — как минимум потому, что теперь она тщательно следила за своими вещами. Правда, однажды она нашла возле парты дохлого воробья, но окно было открыто, и это можно было списать на проделку одной из многочисленных университетских кошек.       В любом случае Крекер и его мнимые обиды были ей неинтересны, с его появлением Аоко с удвоенным усердием, не поднимая головы, начинала строчить ручкой в конспекте.       Крекер всегда приходил, когда ему вздумается, вваливался шумно и беззаботно, без извинений, по-прежнему небрежно одетый и чуточку помятый. Хотя с памятного дня их первой встречи на голове у него воцарился относительный порядок: длинные, доходящие до лопаток волосы были стянуты у затылка в хвост. Половину пар он спал, а если сидел и слушал — то со скукой, подперев щёку ладонью. С Аоко он больше ни разу не заговаривал, разве что иногда косился на неё — с хитрым изучающим прищуром.       Шепотки девчонок в его сторону зачастую были полны восхищения, Перона не врала: поклонниц у него действительно хватало. Но он лишь огрызался и шикал, стоило тем заступить ему дорогу. Или отпускал плоские шутки, не утруждая себя подбором слов, — девушки краснели, уязвлённо прикусывая губы, но подчинялись. Похоже, он ни во что не ставил женщин.       Да и в целом Крекер был ужасно нелюдим и невежлив с окружающими, предпочитая держаться в одиночестве. А ещё вечно грыз мелкие сухие крекеры, сыпя повсюду крошками и словно оправдывая тем самым своё странное имя, — даже посреди лекции! Но ему всё сходило с рук.       По сравнению с Крекером Ниджи казался более общительным — ей довелось несколько раз с ним столкнуться на университетских дорожках. Ну, как столкнуться…. Завидев его подтянутую вихрастую фигуру, Аоко старалась незаметно свернуть в сторону или поспешно доставала телефон и отворачивалась, делая вид, что чрезвычайно поглощена чтением только что пришедшего сообщения. Актриса из неё была плохонькая, но, на её счастье, после встречи у ворот тот, казалось, полностью утратил к ней интерес. И подлавливать нарочно больше не собирался.       Обычно он был в компании модно одетых старшекурсников — должно быть, одногруппников. Ронял с кривой ухмылкой какие-то шутки, а его приятели принимались хохотать. Интересно, они тоже были привлечены его фамилией и деньгами? Или же Ниджи выбирал себе в окружение равных по статусу людей — и вправду умел смешно шутить?       В последнем Аоко сомневалась: все его прежние кошачьи аналогии и именные каламбуры были ужасно глупыми.       Как бы то ни было, Ниджи явно любил находиться в центре внимания. Девушки, хоть и держали дистанцию, глядели на него заинтересованно и в обрывках случайных разговоров упоминали о нём с не меньшим придыханием, чем о Крекере. Наверное, все они велись на картинку богатого и недоступного парня и попросту не догадывались о его скверном характере. Впрочем, как раз сегодня утром Ниджи сопровождала красивая девушка — её собранные в высокий хвост волосы были выкрашены в похожий небесный оттенок…       …Задумавшись об оттенках, Аоко машинально посмотрела с верхнего ряда вниз, на яркую Перону — экзотический розовый цветок в окружении цветков попроще.       Может, ей тоже покрасить волосы?       Мысль сначала показалась кощунственной, но ведь бабушки здесь не было… Да и не целиком, совсем чуть-чуть, несколько прядей — осветлить на пару тонов до слабой, просвечивающей на солнечных лучах рыжины или добавить радужного оттенка. Её глазам хорошо бы подошёл фиалковый или даже синий, как у той студентки…       Она тут же поморщилась: если опять столкнётся с Ниджи, и тот это заметит — точно переименует её из «Синеглазки» в «Синевласку». Или того хуже, начнёт ехидничать, что она с него копирует! А если он в детстве был таким же противным, как и мальчишки в её школе, то с него станется заявить, что Аоко в него влюбилась!..       Аоко представила это и резко передумала красить волосы. И вообще, бабушка всегда твердила, что стоит гордиться классической японской красотой.       «Ты очень красива, Аой, почти как я в молодости — если бы не эти дикие глаза…» — любила повторять она. А на день Святого Валентина — в последний школьный год Аоко — в шкафчике для обуви неожиданно обнаружились целых четыре любовных письма — правда, анонимных, никто так и не признался лично…       В старших классах Аоко тоже нравились пара мальчишек: один из параллельного класса, великолепно игравший на скрипке, и другой, чуть постарше, — улыбчивый помощник продавца в овощной лавке. Хотя за обоими она предпочитала наблюдать издалека. Было страшно просто так взять и подойти, сказать: «Не хочешь встречаться? Давай обменяемся номерами телефонов! Или подпишись на меня на страничке в соцсети…» Да и мысли о сопутствующих свиданиям атрибутах вроде объятий и поцелуев заставляли её смущаться и замыкаться в себе.       Разумеется, благодаря интернету Аоко прекрасно знала, что такое секс, и в голове время от времени бродили смутные стыдные фантазии, но она пока не осмеливалась переносить их на реальных людей (хотя многие её сверстники в старших классах были вполне опытными и раскрепощёнными).       Выходило странно: Аоко всегда считала себя храброй и решительной, но только если дело не касалось романтических отношений между мужчиной и женщиной.       Для неё проще и безопаснее было эти отношения и их интимную сторону воображать — например, с любимым персонажем книги или манги. Или с исполнителем популярной молодёжной рок-группы, чей постер висел у неё дома над столом. В каком-то роде этот парень был недосягаем и идеален, практически нереален — достаточно для того, чтобы представить, как его длинные пальцы, крепко и уверенно зажимающие струны на грифе бас-гитары, так же крепко и уверенно касаются её тела: поглаживают под коленом, проходятся по внутренней стороне бедра, по животу, накрывают и сжимают грудь…       Аоко встрепенулась и покраснела: как это невинные размышления о цвете волос перетекли к этому? Неожиданно она поймала взгляд Крекера — тот в кои-то веки не дрых, уронив голову на скрещенные руки, а пялился на неё из-под локтя одним глазом. Причём с таким ехидством, будто её мысли транслировались на экране вместо презентации, и он прочёл их все до единой!       Это было глупо, но Аоко покраснела ещё сильнее и как могла отгородилась от него учебником.       Впрочем, по окончании занятий непонятное смущение быстро выветрилось, столкнувшись с неприглядной реальностью. Спустившись по лесенке между рядами и протолкавшись через группу оживлённо болтающих студентов, Аоко обнаружила в своих длинных распущенных волосах жвачку…       Приклеили мастерски — резиновая масса не просто случайно зацепилась, а намертво облепила целую прядь и довольно высоко, немного не доходя до шеи. Аоко шокированно обернулась: шедшая позади Перона в этот момент как раз надула розовый, пахнувший клубникой пузырь. Лопнув его, Перона втянула жвачку в красиво накрашенный рот и показала ей язык.       Это могло быть совпадением… но больше походило на очередное предупреждение. Им было мало того, что Аоко игнорировала их кумира. Требовалось, чтобы он вообще не глядел в её сторону. Но разве об этом не с ним самим следовало говорить?!       Или это сделал сам Крекер, пока она витала в облаках? Не потому ли глядел с такой язвинкой?..       Или другие творили это с его прямой подачи?       Аоко прикрыла волосы ладонью и ушла, едва сдерживая подступившие слёзы. Это было уже чересчур.

***

      …Щёлкнули ножницы; на пол душевой упала тяжёлая, отливающая агатом прядь волос. Аоко осторожно прошлась по оставшимся прядям гребнем, внимательно изучая их в зеркале: к счастью, прореха в густых волосах оказалась не слишком заметной, замаскировать её будет несложно. Но сам факт отнюдь не радовал. Может, чтобы такого не повторилось, стоит на занятиях заплетать косу?..       «Ага, или вообще постричься налысо… Так, Аоко, стоп! Что за пораженческое настроение! — мысленно осадила она саму себя строгим отцовским голосом. — Подумаешь, взрослые люди устроили вместо учёбы балаган… Главное — не отступать, и они в конце концов отстанут».       Аоко встала под душ, подставила лицо щекочущим струям, пытаясь расслабиться и отрешиться от обиды. Постепенно это сработало. Настолько, что когда она задумчиво провела мочалкой по своей небольшой, но красивой, слегка заострившейся от прохладной воды груди, то не разозлилась, а лишь фыркнула, вспомнив ненароком рисунок недельной давности.       Ничего себе, пятый размер! Ну и фантазия у кого-то…       Она расчёсывала влажные волосы, всматриваясь в вечернее небо за окном, когда заглянувшая в комнату Эпони-сан передала, что директор хотел с нею поговорить.