Глава 9. «Let it go»
16 сентября 2025 г., 22:26
Аоко в лёгком ступоре уставилась на застывший перед ней палец. На периферии зрения расплывшимися масками плясали лица одногруппников. Кто-то хихикнул, кто-то зашептал соседу на ухо, прикрываясь ладонью. Розовая группка Пероны прыснула от смеха.
Спину Аоко обдало противным холодком. Он и правда сказал это при всех.
Обзывательство было никакущим, даже не обидным, но смысл его заключался совсем не в этом. Крекер впервые за всё время выразил свою точку зрения на сложившуюся ситуацию. Сказал прямо то, что думает про неё, Аоко. Обозвав её во всеуслышание «ведьмой», он всё равно что вынес окончательный вердикт — чтобы ни у кого не осталось сомнений в том, как он к ней относится.
Взгляд Аоко скользнул вверх по его руке и впился в его довольное ухмыляющееся лицо. Крекер будто не понимал, что натворил. Но очевидно же, что вся неуклюжая провокация была тщательно спланированным ходом!
«Ему осталось сказать «фас» — и на меня накинутся даже те, кто оставался в стороне».
Она с вялой обречённостью отпихнула ладонью его палец — что ещё ей оставалось делать? Здесь все до единого были на его стороне. Крекер прекрасно это понимал, поэтому лениво убрал руку и заухмылялся ещё сильнее.
Но, как оказалось, не все. Не только студенты услышали его язвительные слова.
— Крекер!
Катакури-сэнсэй впервые не удержался и низким, гудящим от недовольства голосом приказал младшему брату покинуть аудиторию и не мешать другим заниматься. Брови преподавателя сурово сошлись над переносицей, придавая ему неожиданно грозный, почти хищный вид.
Все примолкли. С лица Крекера пропала ухмылка. Он покосился на брата, открыл было рот, чтобы что-то сказать — непонятно, ему или Аоко, — но передумал. После чего с недовольным смешком закинул за плечо рюкзак и ушёл — без возражений, но в его нарочито небрежной походке чувствовалось что-то напряжённое.
Катакури проводил его взглядом и, едва за ним захлопнулась дверь, сказал с вернувшимся к нему хладнокровием:
— Не забываем про задание. У вас остался час.
Он скользнул взглядом по побледневшей Аоко, чья фигурка одиноко маячила вдали за «королевской» партой, затем по тесной, притихшей кучке студентов перед собой и прибавил:
— Коби, на заднем ряду освободилось место, пересядь туда и помоги Асахикаве. Её прежний помощник был не ахти. А ваша группа достаточно большая, уверен, они справятся и сами, коллективным умом. К тому же мне будет интересно взглянуть на ваш график.
Группка первого ряда огорчённо взвыла, а сидевший в эпицентре этих стенаний Коби поправил дрожащей рукой очки и принялся собирать вещи. Поднявшись из-за стола, он обернулся. Нет, не на Аоко — он смущённо оглядывал сокурсников, как бы говоря: сами слышали, это не моя инициатива, мне так велел сэнсэй. Разве что руками не развёл.
К месту назначения он брёл медленно и понуро, как на эшафот.
В это время Аоко пялилась на нетронутый лист с заданием, переваривая случившееся. Имя Крекера, которое она недавно собственноручно вывела катаканой, смахивало на горсть мелких рыбных косточек. И правда: застрял в горле так, что не вдохнуть, ни выдохнуть… Сначала она потянулась, чтобы вычеркнуть его из листочка, но потом вздохнула и просто написала ниже фамилию Коби — ужасно не хотелось портить бланк.
Сам Коби в этот момент осел растерянным кулем на освободившемся стуле — наверное, чувствовал себя узурпатором. Аоко даже стало его жалко. Она порывалась растормошить его, сказать: хэй, не бойся! Тебя не станут презирать из-за меня — за то, что мне помогаешь. Наоборот, они тебе сочувствуют.
Но говорить такое вслух о себе самой казалось немного… нездоровым.
Наконец тяга к знаниям пересилила неловкость. Коби в сотый раз поправил очки, теперь уже основательно, словно приняв какое-то решение, и принялся рыться в рюкзаке.
У него, как и у Аоко, не было ноутбука. Все записи он делал в толстенной школьной тетради в клетку. Правда, по сравнению с аккуратными записями Аоко, у него там царил полный сумбур, и не было ни малейшего намёка на текстовыделители или стикеры.
Коби пролистнул тетрадь до чистой страницы и застрочил в ней со скоростью пулемётной очереди, заполняя клетки мелкими значками. В работе он пользовался острозаточенным карандашом; у него в пенале их лежал целый десяток. Аоко подглядывала за ним — в какой-то момент она уловила систему в наползавших друг на друга иероглифах и цифрах и принялась осторожно набрасывать кривую на графике и делать к ней пометки. Изредка она сверялась со своим блокнотом — глаз быстро цеплялся за ярко выделенные места.
Обязанности распределились сами собой.
В какой-то момент Коби, залившись краской от смущения и практически зажмурившись, протянул руку и чиркнул карандашом под неправильно выведенным участком кривой. Аоко в ответ ткнула верхом ручки в место с расчётами в его тетради, пробормотала одними губами: «Не пять, а пятнадцать», — и Коби вспыхнул ещё сильнее. После чего принялся яростно стирать ластиком половину записей, даже те, что не вызывали сомнений, — чтобы тут же покрыть это место новыми рядами вычислений.
Но атмосфера немного разрядилась. Спустя несколько минут Коби уже осмеливался делать шёпотом короткие комментарии. Аоко так же, шёпотом, отвечала или указывала на пробелы в расчётах. Коби кивал, сосредоточенно щурился и поджимал губы, что-то прикидывая в уме, — и практически перестал поправлять очки.
Удивительно, но они успели закончить вовремя. Когда Аоко подошла к кафедре, чтобы сдать заполненный бланк, первый ряд шумел громче всех, шипя, переругиваясь и поспешно перечерчивая в несколько рук работу. Перона сидела на своём месте с кислым видом, накручивая прядь волос на карандаш с симпатичной насадкой в виде летучей мышки — ни она сама, ни её подружки тоже не блистали в экономике.
Катакури-сэнсэй глянул на получившийся график и одобрительно хмыкнул в шарф. После чего положил бланк в отдельную стопку — в ней было всего два или три листочка.
Аоко с Коби переглянулись через всю аудиторию с невольными улыбками: кажется, им светил высший балл. Впрочем, её вынужденный помощник тут же спохватился и, опустив голову, принялся поспешно утрамбовывать в рюкзак карандаши, тетради и ластики.
Но Аоко всё равно была ему благодарна. И, конечно же, Катакури-сэнсэю, который принял её сторону, а не младшего брата. Разумеется, это могла быть всего лишь забота о соблюдении дисциплины. Но ведь Коби не просто так оказался её соседом — неужели сэнсэй заметил, что из-за Крекера её все избегают, и решил посодействовать хотя бы так, не вмешиваясь открыто?
Как бы то ни было, заступничество Катакури сгладило конфликт, и «ведьма» не произвела на окружающих того эффекта, на который явно рассчитывал Крекер. После занятий Аоко просидела целый час в библиотеке, но никто так и не предпринял ни единой попытки вызвать её на очередной «задушевный разговор».
«Может, — размышляла она, — я просто накручиваю себя, по привычке? И пора уже перестать заплетать волосы в хвост? Крекер высказался — все успокоились, убедившись, что он меня ни во что не ставит. Вот претензии его обожателей и сошли на нет…»
…Но на велосипедной стоянке выяснилось, что расслабляться было рано.
Аоко рассерженно закусила губу, рассматривая Козеттин велосипед, притулившийся чужеродной домашней уточкой среди пары коршунов крутых спортивных моделей. Кто-то решил, что будет очень весело спустить на нём шины. Сразу обе — чего мелочиться!
Она на автомате огляделась по сторонам, словно надеясь увидеть убегающего велосипедного вандала, но вокруг не было ни души.
За решёткой главных ворот взревел мотоцикл, пронёсся с оглушительным гулом по улице; в ослепительно сверкнувшем хроме отразилось оранжевое закатное солнце. Аоко прищурилась: байкер своими широкими плечами и коротким ёжиком волос чем-то напомнил ей Катакури-сэнсэя — если бы у строгого и сдержанного преподавателя внезапно оказалась роскошная чёрная куртка с металлическими заклёпками, а не привычный твидовый пиджак, чуточку перепачканный на локтях мелом…
Она снова уставилась на велосипед. Хорошо что богатенькие мальчики и девочки не унижались до того, чтобы резать шины перочинным ножом, как мелкие чимпира. Всё остальное тоже было целым. Даже не скинули цепь — должно быть, неведомый поборник социальной справедливости побоялся испачкать руки (или гламурный розовый маникюр) в смазке.
Просто чья-то глупая выходка. Снова.
Стоило не обращать внимания. Всего-то лишние десять-пятнадцать минут — сбегать в подсобку, попросить у завхоза велосипедный насос и подкачать шины, попутно выслушав пару историй, как Джимбэй-сан ходил по молодости в море на рыболовном траулере… Но Аоко всё-таки не выдержала и рявкнула в сердцах:
— ¡La reputísima madre que te re mil parió! Кто бы ты ни был — пошёл ты к чёрту! — Она резким движением распустила волосы и, встряхнув рассыпавшимися по плечам тёмными прядями, бросила ни в чём не повинную резинку на землю и яростно топнула по ней ногой. Ни крохи привычной для японца вежливой сдержанности. — Вместе со своим обожаемым любимчиком!
Окажись поблизости Крекер, тот точно расхохотался бы: «Видите, я был прав, настоящая ведьма! Мегера!» Но к вечеру все разошлись, стоянка была пуста, и некому было указывать на Аоко пальцем. Она поругалась ещё немного в пустоту и тишину, выпуская пар, пошатала руль, потрезвонила яростно звонком. Ситуацию это, конечно же, ни капли не изменило, но зато ей стало легче — стоило вырваться всему тому, что накопилось в душе за последние несколько недель.
***
Когда Аоко проходила мимо кафедры с одолженным насосом, дверь была широко распахнута. Преподаватели уже разошлись — и напротив входа виднелся пустой стол Катакури-сэнсэя. На спинке задвинутого стула одиноко висел знакомый твидовый пиджак… Аоко замедлила шаг, разглядывая его с невольным интересом: нет, быть такого не может… И Катакури-сэнсэй точно бы надел шлем! — Задерживаетесь после занятий? — неожиданно окликнул её замдекана, чья долговязая фигура выдвинулась откуда-то из лабиринта шкафов по направлению к столику, где пыхтел электрический чайник. — Похвально, похвально… Судя по количеству выставленных на столике банок с чайной заваркой и ни единого намёка на кофеварку, кофе на кафедре не признавали как класс. В руках Перосперо-сан держал очень изящную чашку с блюдцем — должно быть, свою личную. По фарфоровой кромке змеился золотистый узор, а белоснежная ручка была до того тонкой, что почти просвечивала. Похожий набор чайной посуды Аоко видела в прошлогоднем каталоге «Hermes». Что ж, замдекана всегда держал марку — и в отношении внешнего вида, и в отношении стиля — и подобная чашка ему невероятно шла. Во всяком случае, странно было бы представить его с кружкой из масс маркета — со стандартным принтом «Мы — команда», «Биг Босс» или «Слёзы студентов». Последняя, к слову, белела на соседнем столе — кажется, принадлежавшем непрошибаемой Цуру-сэнсэй. — Так получилось… — Аоко покраснела, пряча насос за спину. — Вы тоже задерживаетесь? — Разве это задержка? Вечер только начался. А дела сами себя не сделают, — улыбнулся замдекана тонкими губами, почти пропев последний слог — с едва уловимой мелодичной ноткой. Стрелки часов на круглом циферблате на стене показывали половину седьмого. В отличие от двух своих братьев (особенно от самого младшего!) Шарлотта Перосперо, похоже, воспринимал работу как второй дом. Вряд ли у него были жена и дети — Аоко подумалось, что не каждой дано стать спутницей настолько требовательного и ответственного человека. Во всяком случае, в свой первый дом он явно не торопился. — Быть может, чаю? Вроде бы у меня где-то завалялась коробочка с карамельным безе… — предложил Перосперо-сан и тут же отрывисто рассмеялся, как будто сказал что-то фантастически нелепое. Ну да, с чего бы человеку в его должности предлагать чай простой студентке… Аоко напряглась: а вдруг он прослышал о её тесной связи с Винсмоуками и решил это использовать в каких-то неведомых целях? Или, подобно Джаджу, детально и жёстко объяснить, почему не следует путаться с его младшим братом — и блюсти репутацию (на этот раз университета)? А может, Крекер успел ему нажаловаться, что какая-то девица выставила его перед всеми не в лучшем свете, и его выгнали с семинара? Но ведь это он сам себя так выставил… И отчего-то Аоко была уверена, что Крекер при всей своей невыносимости не принадлежал к тем, кто жалуется. Хотя кто знает этих Шарлотт… Ей уже и общения с Винсмоуками за глаза хватило — делать нечего, только гадать, что на уме у совершенно незнакомых людей! Но замдекана на её отрицательный кивок только пожал угловатыми плечами и бросил в заварничек щепотку чайных листьев. Чайные пакетики здесь, кажется, тоже порицались. — Жаль. — Он побренчал ложечкой по блюдцу, внимательно рассматривая Аоко — её раскрасневшиеся щёки и растрепавшиеся волосы. После короткого взрыва негодования на стоянке она забыла привести себя в порядок. — Тогда разрешите дать вам взамен небольшой совет. Только пообещайте не предавать мои слова Монэ, она поднимет меня на смех. Я не тот человек, от которого можно ожидать подобных советов… Нерешительно стиснув в пальцах насос, Аоко снова кивнула, на этот раз с согласием, — и он продолжил: — Даже самым лучшим студентам иногда полезно ненадолго отвлечься. Переключиться на что-то, проветрить голову, не принимать ничего близко к сердцу. Знаете выражение «отпустить и забыть»? Некоторым и в самом деле помогает… Хотя лично мне больше помогает чашка хорошего чёрного чая. В нашей семье это стало почти традицией. Взять, к примеру, «Эрл Грэй». Обожаю «Эрл Грэй»! Ох уж этот пленительный аромат бергамота, сразу настраивает на позитивный лад!.. Когда Аоко двинулась дальше по коридору, обдумывая неожиданный совет, то услышала, как Перосперо-сан начал что-то негромко напевать себе под нос, помешивая ложечкой чай (скорее всего, с бергамотом). Звучало знакомо: «Let it go, let it go…»***
«Холодное сердце» Аоко посмотрела когда-то украдкой, поздно ночью, когда бабушка уже спала — ведь та терпеть не могла западную анимацию. В школе тогда про мультфильм говорили на каждом шагу; девочки вешали на рюкзак брелоки и обменивались блескучими стикерами, а мальчишки хвастались плюшевыми снеговиками, вытянутыми из игрового автомата на станции. Аоко не хотелось прослыть среди одноклассников белой вороной. Да и сама история оказалась отличной и чем-то откликалась в её душе. Жаль только, что у неё самой не было младшей сестрёнки… Правда, вообразить себе замдекана, спальня которого была украшена постерами с Эльзой и Анной, у Аоко выходило плохо. Наверное, ему просто нравилась песня — прилипчивая, но в то же время красивая и наполненная смыслом. Аоко вела велосипед по тротуару по направлению к дому Винсмоуков и тоже напевала эту песню — беззвучно, одними губами. «Отпусти и забудь, что прошло — уже не вернуть…» — после суматошного дня это впрямь звучало неплохим советом. Возможно, стоило прислушаться и не держать в голове негатив. Аоко взглянула в наливающееся чернильной синевой вечернее небо, глубоко вдохнула и выдохнула. «Я поговорю с ним!» — вдруг решила она. Стоило сделать это с самого начала. Прояснить взаимные претензии — и, возможно, извиниться. Всё-таки во многом конфликт с Крекером начался из-за её собственной предвзятости. Она первая обозвала его чучелом. Он стопроцентно обиделся — вот и нагрубил ей. И ещё больше обиделся, когда она не уступила ему место… Не то чтобы Аоко решила разом сдать отвоёванные с таким трудом позиции. Но поговорить-то можно было? Вдруг бы Крекер осознал, насколько низкими были его поступки — и поступки других, с его попустительства? Даже богатые избалованные мальчики могли обладать каплей мозгов и здравого смысла… Всё-таки они оба уже взрослые, студенты университета. От последней мысли Аоко тут же скептически хмыкнула, вспомнив саму себя — месячной давности. Все её прежние ожидания (новые друзья, новая взрослая жизнь) теперь казались наивными и нелепыми. В месте, где она очутилась, все были более-менее одного круга, многие давно знали друг друга и оттого недолюбливали пришлых. Представители старинных семейств и вовсе держались особняком. Пора было взглянуть правде в лицо: она была чужая, и её бы не приняли, даже не случись глупой стычки с Крекером. В этом частном университете все спокойно относились к тому, что получили свой статус по праву рождения, а не за личные заслуги. И глядели на ботаников свысока — мол, сразу видно, что простолюдины будут делать всё, прыгать выше головы, лишь бы прорваться в высшие круги. Для них знания считались привилегией, которой не кичатся, ведь за тебя должны говорить итоговые оценки за семестр, а не протянутая рука и навязчивая инициатива лезть вперёд… К тому же для многих наследников семейных бизнесов, чьё место в обществе было определено чуть ли не с рождения, обучение было больше для галочки — они использовали это время для налаживания личных связей. А выгода от связи с никому не известной девчонкой была сомнительная… В любом случае — она слишком отвлеклась на то, что было несущественным. Ведь её изначальной целью было жить с отцом. Стать самостоятельной. А всякие дурацкие Крекеры и его фанаты — всего лишь неприятное временное явление. — Но я всё равно с ним поговорю! — упрямо объявила Аоко крошечной звёздочке, проклюнувшейся в вышине. В этот момент в кармане куртки глухо «пуру-пурукнул» телефон. Не останавливаясь, Аоко достала его, разглядывая экран, обрамлённый сверху резиновыми улиточными рожками. Смешная ден-ден-муши из детского аниме в последнее время стала невероятно популярным маскотом и была повсюду. Особенно часто ею украшали чехлы смартфонов, а многие ставили милые улиточьи звуки вместо мелодий вызова. Среди подростков даже само слово «смартфон» стало упоминаться реже — говорили просто: «ден-ден-фон». Под помеченным улиточкой сообщением, которое Аоко отправила бабушке прямо в библиотеке (не утерпела до вечера, чтобы рассказать о своих успехах с докладом и графиком), стояло короткое: «Меньшего я не ожидала». Аоко перечитала несколько раз этот скупой ответ, не зная, как к нему относиться — если это была похвала, то весьма специфическая. Но вместе с тем это было первым сообщением от бабушки за долгое время… — Добрый вечер! — неожиданно окликнул её женский голос. — Ты сегодня поздно. Даже Ниджи уже давно дома. Аоко оторвала взгляд от телефона — перед ней у забора, сковавшего дом Винсмоуков дополнительным серым панцирем, стояла Рэйджу. На её красиво подведённых губах играла улыбка. — Как насчёт того, чтобы поужинать со мной? — не дожидаясь ответного приветствия, предложила Рэйджу.
