Forget-me-not

      У воскресного неба был прозрачно-голубой оттенок, а быстро бегущие по нему клочья облаков казались не белыми, а какими-то сизыми, дымчатыми. Несмотря на порывы ветра, Аоко было очень уютно сидеть на гулких металлических ступеньках, ведущих в комнату над гаражом. На её плечах был стянутый с дивана плед.       Михоук расположился на несколько ступенек выше и аккуратно протирал тряпочкой лакированные щитки доспеха для кэндо. Четверть часа назад Аоко со смехом заявила, что ещё немного — и отец покроется пылью и паутиной вместе с ними. И вытянула его на свежий воздух.       За посыпанной толчёным гравием площадкой виднелись верхушки садовых деревьев. Эту часть дома от сада отделяли раскидистые кусты керрии, сплошь усыпанные распустившимися ярко-жёлтыми, похожими на розы бутонами. На фоне пепельно-голубого неба они пылали огнём.       Из зазора между ступенек выпрыгнула круглобокая кошачья фигура. Няся потёрлась головой о плед, оставляя светлые шерстинки, потом принюхалась и требовательно мявкнула, упираясь пружинистыми лапками в колени. Аоко с виноватой лаской прошлась ладонью по выгнутой кошачьей спинке: у неё при себе не было никаких вкусностей.       А вдруг чуткий кошачий нос уловил не выветрившийся за пару дней запах — табака и креветок? Аоко с подозрением поднесла к носу ладонь — ничего. К тому же после возвращения из ресторана она сразу приняла душ. Или Няся уловила запах Санджи? Кошки долго могли хранить в памяти людские запахи… Но разве близнецы не пахли одинаково?       Няся, не дождавшись угощения, терпеливо позволила погладить себя ещё немного, затем прошмыгнула по гравию и скрылась в ближайшей жёлтой керрии. Аоко покрутила головой, выглядывая её кремовую шкурку. Поначалу среди ветвей мелькал распушённый хвост, но после и он скрылся из виду. Аоко вздохнула. В последнее время у неё развилась глупая привычка следить за кошачьими перемещениями. Аоко переживала, чтобы Няся в своих блужданиях не попалась на глаза кому-то из хозяйских сыночков.       Особенно котоненавистнику Ниджи, чья долговязая насмешливая фигура нависала мрачной тенью над кошачьей судьбой.       К счастью, Ниджи допоздна засиживался в университете — хотя в библиотеке Аоко не видела его ни разу, — а его братья приезжали в семейный особняк только по выходным. Если верить Козетте (которая «вовсе не сплетничала»), Йонджи проживал в кампусе военной академии за городом, а Ичиджи, как и положено наследнику крупной корпорации, учился в Тодае, и ему не с руки было возвращаться каждый день домой из Токио.       Близкое соседство всё ещё оставляло возможность случайно пересечься с кем-либо из них. Не только Нясе, но и самой Аоко. Но для Аоко, с её нынешней вечерней подработкой, эта возможность сократилась на порядок.       Няся же обычно болталась в саду или убегала за ограду, и в доме показывалась редко. Однажды Аоко застала Юи, склонившейся в прихожей над полным пены тазиком — та мыла перепачканные после недавнего дождя кошачьи лапы. На красивом лице горничной застыла обречённая стойкость — с точно таким же выражением на морде Няся молча выворачивалась у неё из рук. Их взаимная неприязнь — что друг к другу, что к самому процессу мытья — была очевидна.       Как бы то ни было, Няся же как-то продержалась в этом доме столько лет без контроля со стороны Аоко. Значит, была в состоянии выкрутиться из любой ситуации и инстинктивно избегала неприятностей — особенно тех, что с кручёными бровями… Аоко снова вздохнула: в последнее время эти брови слишком часто лезли ей на ум, по поводу и без.       — Взрослая жизнь длится всего второй день, а ты уже вздыхаешь, — раздался над головой голос отца. — Уже передумала быть самостоятельной?       — Вовсе нет! Скажешь тоже…       Аоко откинулась спиной на ступеньки и запрокинула голову. У перевёрнутого отца был до забавного серьёзный вид. Но в его голосе звенела слабая, еле уловимая смешинка.       За завтраком Аоко рассказала ему о «Baratie» и теперь с напряжением ожидала его окончательного вердикта. Вряд ли бы он ей запретил… И всё равно она ощущала себя маленькой девочкой, затеявшей каверзу без разрешения.       — Не самый безопасный район ты выбрала для работы. И возвращаться будешь поздно, — заметил он, возобновляя утренний разговор. — Я могу тебя отвозить.       — Нет, не стоит! Ты же занят! — замахала руками Аоко. — А Зефф-сан обещал, что кто-то из поваров будет провожать меня до ближайшей станции. К тому же я на велосипеде — пролечу по городу, как вихрь, никаким хулиганам и в голову не придёт заступить мне дорогу. Да и что за работа такая, где за мной приглядывает папочка — мне же не десять лет!       — Но и не двадцать… А может, встретила там симпатичного парня? И не хочешь знакомить его с отцом? Что я буду делать, если он тебя похитит? Или твоё сердце?       — Пап! — закатила глаза Аоко.       — Неужели там нет ни одного приличного? Ещё хуже.       — Ну, там есть один, приличный, можно даже сказать, симпатичный… — Она прервалась на миг и скорчила рожицу: назвать Санджи симпатичным означало также признать, что его братья-близнецы тоже были симпатичными. Вот ещё! Не заслужили подобной чести!       — Но он скоро женится… — продолжила она. — Пф! Честное слово, у меня таких мыслей и в помине не было! Только о работе. Кстати, я вчера впервые попробовала там вино. Странный вкус.       — Марка? — с нарочитой небрежностью поинтересовался Михоук.       Аоко попыталась воспроизвести вслух витиеватое название на латинице, которое подсмотрела на этикетке бутылки, предложенной Санджи, — и бровь отца вздёрнулась вверх, с явным удивлением и одобрением:       — Хм, пожалуй, я не прочь ужинать в этом месте, хотя бы раз в неделю. Если хозяева знают толк в вине — значит, и в еде у них полный порядок. Если только ты и это не посчитаешь чрезмерным «папочкиным» контролем, — продолжал подтрунивать он.       — Контролем? Правильное питание?.. Но разве это не было бы для тебя неприятно — смотреть, как другие пробуют то, к чему не можешь притронуться сам?       — В твоей компании я бы пережил.       На пару секунд из-за очередного облака проглянуло солнце, заставляя прикрыть глаза ладонью, и снова скрылось. Словно намекая: пошутили — и хватит.       Аоко, собравшись с духом, спросила о том, что волновало её больше всего:       — Ты же не сердишься? Что я сама приняла это решение и не посоветовалась с тобой? Раньше тебе принадлежали мои вечера и выходные, а теперь этого времени станет гораздо меньше…       — Все вечера на прошлой неделе ты просидела на диване в обнимку с книгами, — усмехнулся Михоук. Потом отложил в сторону начищенный до блеска щиток и сказал с вибрирующей серьёзностью: — Если дело в деньгах — ты же знаешь, что всегда можешь попросить у меня.       — Твоя зарплата не так велика, чтобы тратить её на мои нужды. Мы же столько раз это обсуждали! К тому же тебе не помешает откладывать, если вдруг кому-то в этом доме мы не придёмся по душе…       — У тебя всё в порядке? — Он так пристально изучал её лицо, что Аоко не выдержала и отвернулась, кутая в плед покрасневшие щёки.       — Да, в полном. У меня всё отлично.       Аоко не совсем соврала. После ужина в «Baratie» она и в самом деле так думала.       — Наверное, я не очень хороший отец, — вдруг сказал Михоук. Сердце в груди ёкнуло; Аоко обернулась, прикусывая губу: нет, нет, неправда! Но по смягчившимся соколиным глазам было видно, что он вновь принялся подтрунивать: — Раз уж ты меня всеми силами избегаешь.       — Я не избегаю! Честно! Ну вот что ты такое говоришь? Ты лучший!..       Как… Как рассказать ему про напечатанные на дешёвой серой бумаге заметки и фотографии, которые она в детстве вырезала из журналов и газет — когда отец выигрывал очередной турнир и все наперебой рвались брать у него интервью?.. Как прятала их под подкладку футона — до тех пор, пока бабушка без её ведома не сдала постель в химчистку, и те не превратились в расползшиеся клочки целлюлозы?.. Как в старшей школе следила по ночам за сообщениями в соцсетях, где фанаты взахлёб обсуждали своего кумира — и Аоко радовалась за него вместе с незнакомыми ей людьми или возмущалась фанатским глупым домыслам?       Как мечтала…       Иногда ей мерещилось, что он стал чем-то бо́льшим, чем просто её отцом, — идеальным образом, символом. Как мамина могила, которую бабушка строго-настрого запрещала посещать, кроме положенных дней в году — а Аоко всякий раз сбегала, обдирала коленки, пролезая под ограду, чтобы поскорее поделиться с мамой своими нехитрыми радостями и горестями. Шёпотом, чтобы не подслушали сердитые и несгибаемые самурайские предки — по традиции надгробный камень делили многие поколения семьи.       Аоко смутно помнила мальчика-грубияна, которого когда-то точно так же, обходным путём, провела на кладбище. После той возмутительной выходки бабушка посадила её под домашний арест до конца каникул, запретила выходить даже в сад. Но Аоко ни о чём не жалела — она очень хорошо понимала того мальчишку… Когда спустя две недели она вновь тайком забралась на кладбище, ей было любопытно взглянуть на могилу незнакомки. Но за прошедшее время служащие обновили газоны и убрали увядшие цветы — незабудки в том числе. Все могилы в том ряду выглядели абсолютно одинаковыми. На светлых мраморных надгробиях значились только родовые фамилии, которые Аоко ничего не говорили. Разве что фамилия «Сэнгоку», как у добродушного пожилого адмирала.       А мальчик больше не пришёл ни разу…       Но её отец был не символом, он был живым. Настоящим. И когда Аоко встретилась с ним впервые за долгие годы, Дракуль Михоук сильно отличался от иллюзорного образа, созданного ею в голове, отчего общение поначалу выходило скомканным и неловким. Но, скорее всего, именно поэтому она полюбила его ещё сильнее.       Аоко выбралась из тёплого шерстяного кокона и ползком преодолела разделявшие их ступеньки. Обняла его за шею, засмеялась:       — Лучший! — и он с угловатой непривычностью приобнял её в ответ.       — Иногда мне кажется, что я совершенно не понимаю, что делать с такой взрослой дочерью, — откликнулся он, словно эхом, на её мысли. — Мы не виделись с тех пор, как ты была крохой. И я постоянно сомневаюсь: тот ли я человек, который нужен в твоей жизни. Поддался порыву — и утянул тебя за собой.       — Нет-нет, не сомневайся! Я же в этом не сомневаюсь, — горячо возразила Аоко.       Они сели рядом, втиснувшись в узкое пространство лестницы.       — …Наоборот, я хочу сделать всё, чтобы ты мною гордился. Стать самостоятельной — ради нас двоих. И мамы… Мне кажется, бабушка никогда не верила в маму, а в меня — тем более…       — Она никогда не верила в меня, — покачал головой Михоук. — Рэйко же, наоборот, была смыслом её жизни, а я этот смысл забрал. А теперь забрал и тебя. Выходит, обокрал её, дважды — всё равно что залётный пират.       Аоко нахмурилась, впервые не соглашаясь с отцом.       …Тёмный пустой коридор… и впереди, в выцветшем, пепельном прямоугольнике сёдзи — чёрный и чёткий, строго выпрямленный силуэт в кимоно. Как картинка в театре теней. Только там картинки двигались: храбрый самурай побеждал демона, а прекрасная химэ изысканно танцевала с веером. Эта же фигура была неподвижной — застыла в тяжёлом молчаливом упрёке.       Такая, как она, никогда не позволила бы обокрасть себя дважды. Она сама позволила уйти — на время, чтобы это стало уроком…       Аоко на миг зажмурилась, прогоняя возникшее перед глазами чёрно-белое видение — оно не вписывалось в будившее надежду воздушно-весеннее небо и сочные бутоны керрии. И бодро сказала:       — Во всяком случае, о маме она говорила редко. Представляешь, в нашем доме даже фотографий её не сохранилось!.. А у тебя? У тебя они есть? Хотя бы одна?       В ответ Михоук отрицательно покачал головой: им в те дни было не до фотографий. Вдобавок двадцать лет назад под рукой не имелось современных девайсов, позволяющих снимать сколько угодно, в любой момент, было бы желание.       — Я даже не знаю, как она выглядела, — погрустнела Аоко.       — Взгляни в зеркало и узнаешь. Я же говорил, ты её копия.       — Ага, ага, один в один, только характер ужасный. — Аоко вытащила из кармана куртки старенький телефон. Включила фронтальную камеру, скептически изучая себя на экране. Оттянула нижнее веко, сделала пальцами викторию, скорчила рожицу, глядя в собственные, возмутительно синие глаза… У мамы, как всякий раз подчёркивала бабушка, они были идеально-японскими, карими. — Неправда! Ты говорил, что мама — самая красивая женщина в мире. А я — ну посмотри! — самая обычная.       «Самая обычная ведьма…»       Отец только хмыкнул в ответ. А Аоко отвела камеру дальше — и теперь объектив захватывал не одно, а два лица: «самое обычное» и по-хищному невозмутимое.       — Улыбнись, — попросила Аоко. — Пусть у нас появится хоть одна настоящая семейная фотография! Ты будешь всем её показывать и хвастаться, какая у тебя замечательная, взрослая и самостоятельная, дочь. Ну, улыбнись же!       Кончики губ Михоука против воли дрогнули, и она немедленно сделала снимок, вовремя ухватив редкий момент отцовской улыбки. Тут же скинула ему в чат. Михоук какое-то время недоверчиво разглядывал присланную фотографию.       — Да, ты отличаешься от матери, — наконец признал он. — Рэйко была такой утончённой… А ты у меня боевитая, тебя мало что согнёт.       — Вся в тебя! — Аоко подхватила его под локоть и требовательно зашептала: — Ну вот, фотография у нас уже есть. А теперь ты должен рассказать мне про маму. Всё-всё, что ты помнишь, без утайки!..

***

      …Рэйко любила сидеть в саду. Возле их небольшого домика в Нагано по весне пробивались крокусы, цвели сакура и глициния, а по осени краснели клёны и покачивались крохотные фонарики физалиса — в каждом горело маленькое осеннее солнце… С любовью и гордостью она следила за ним на турнирах — словно пытаясь запечатлеть в памяти с фотографической точностью каждый выпад его меча, каждый его рывок вперёд, яростно впечатывающий ступни в татами, каждую каплю пота, срывавшуюся с его волос, когда он снимал шлем… С той же любовью она качала на руках ревущего младенца-Аоко, наблюдала, как дочь бодро ползает по веранде, как с весёлым смехом следует за ней хвостиком — казалось, едва та сделала первый шаг, так сразу же и побежала.       «Японские дети должны быть тихими и сдержанными, не такими… жизнерадостными», — с ужасом и восторгом любила повторять Рэйко. Но ничего не делала, чтобы привить дочери эту самую сдержанность, только следила за ней с неотрывным любопытством, как за крохотным неведомым пришельцем.       Сама Рэйко была воплощением того, что в Японии называлось «ямато-надэсико», — деликатная, изящная, прозрачно-тонкая, всё равно что цветок гвоздики. Но с волей крепче стали. Неудивительно, что в восемнадцать лет он, только-только прибывший в страну своей мечты, без памяти влюбился в девушку в кимоно и с загадочной полуулыбкой, сидевшую в первом ряду зрителей. А она, несмотря на хрупкое здоровье, в один день сбежала с ним, стоило ему произнести скупое «люблю», — разбив при этом сердце матери.       Разумеется, «всё-всё, без утайки» Михоук рассказать не мог.       Про материнское проклятье. Про «Ты был никудышным мужем — станешь никудышным отцом», оброненное сухо, на похоронах. Про то, что в какой-то момент поставил мечту выше семьи… Наконец, про то, что допустил на миг безумную мысль, что спустя столько лет ещё не всё потеряно, — и теперь боялся собственной дочери, боялся того, что в один прекрасный день она очнётся от наваждения и тоже признает его «некудышность».       Обо всём этом он умолчал.       Куда проще ему было поделиться тем, как Рэйко пела ему на ночь старинные японские песни, поглаживая волосы, как маленькому мальчику. И как позже он по-мальчишески ревновал, когда все эти песни стали принадлежать Аоко…

***

      В понедельник Аоко пришла в университет в приподнятом, боевом настроении. В ней зрело странное чувство, что теперь что-то обязательно должно измениться. Пусть и не сразу, капля за каплей — правду же говорят: вода камень точит.       Всё в её руках. Надо просто самой сделать первый шаг, как на кухне «Baratie», и подтолкнуть инертную, безынициативную вселенную в нужном направлении, раз уж та никак не хотела сдвигаться сама. В чём конкретно этот первый шаг заключался, трудно было сказать — но Аоко решила держать ухо востро и хватать подвернувшиеся шансы за хвост.       Шансы, впрочем, подворачиваться не спешили. И одного настроения было мало, чтобы что-то поменялось само собой.       На лекции по японской культуре Коби снова сидел впереди и тянул руку вдвое усерднее прежнего. И даже головы не поворачивал в её сторону.       За спиной на переменах звучали прежние шепотки, и один раз Аоко отчётливо услышала «ведьму», прилетевшую из оккупированного Пероной центра аудитории. Правда, утверждать, что это слово со стопроцентной вероятностью относилось к ней, она бы не взялась — Перона любила всё готическое, ведьм в том числе. Кличка, как минимум, не ухудшила ситуацию: Аоко окружал пузырь привычного, равнодушного нейтралитета.       А главному зачинщику всех неприятностей было наплевать на её планы и решительность. Он просто… не пришёл.       Сначала Аоко решила, что тот по вечной привычке опаздывал. Но Крекер не появился ни на первой, ни на последующих лекциях. Очередной догадкой было, что он обиделся и показушничал — хотя обижаться следовало только ей одной! И непонятно было, на кого он эту обиду затаил — на неё или на старшего брата.       Аоко в очередной раз проиграла в голове песню — и «отпустила» Крекера плескаться в волнах воображаемой обидчивости. Куда больше её мысли будоражил предстоявший рабочий день (вернее, вечер) в ресторане.       После занятий она привычно отправилась в библиотеку в главном корпусе.       На этот раз она протянула Робин-сэнсэй плату за пользование читальным залом с улыбкой, к которой не примешивалось ни капли сожаления. Да, деньги снова дал ей отец. Но теперь эта сумма выступала долгом, который Аоко собиралась вернуть с первой же зарплаты. При этом она надеялась, что Зефф не станет вычитать из заработанных денег стоимость неведомой униформы.       В библиотеке, как обычно, было практически пусто. Кто-то закопался в книжках в углу, трое студентов сидели перед мерцающими экранами компьютеров, ещё один жужжал в углу копировальным аппаратом, вызывая убийственный, прямо-таки кинжальный, взгляд библиотекаря. Ксерокопия была платной, а он, судя по стопке, распечатал уже с добрую сотню страниц — значит, возмутительное жужжание длилось минут десять, не меньше, хотя и принесло в университетскую кассу неплохую сумму.       Робин-сэнсэй взяла плату и протянула заказанное накануне пособие, не отрывая при этом взгляда от копировщика — как будто на затылке у неё выросла лишняя пара глаз, — и Аоко поспешила присесть за свободный стол. Времени стало меньше не только для встреч с отцом, но и для учёбы, поэтому в библиотечные часы следовало выложиться по полной.       Сосредоточенно просматривая в записной книжке телефона список заданий на ближайшие семинары, Аоко не сразу осознала, что её кто-то зовёт — напряжённо-свистящим шёпотом.       — …Асахикава-сан!       Она обернулась. Стопка книг за дальним столом сдвинулась, явив взъерошенные волосы и лихорадочно горящий взгляд из-под очков с толстыми стёклами.       Это был Коби.       Встретившись с ней взглядом, он расплылся в смущённой улыбке и приглашающе махнул рукой.       Аоко и прежде замечала его в читальном зале, но он приходил не каждый день. И будто намеренно отгораживался от неё книжками. Но в этот раз Коби вёл себя вполне дружелюбно. К тому же после короткой совместной работы Аоко уверилась, что он не был человеком, от которого стоило ожидать подвоха.       Поколебавшись секунду-другую, она подхватила учебник и пересела к нему. Их заговорщически склонённые головы спрятались за книжной кучкой.       Первым же делом Коби с жаром попросил прощения за то, что не вступался за неё прежде.       — Я тоже пришлый, связей у меня здесь никаких нет, — повинился он. — А мой опекун, Альвида-сан, была так счастлива, что я поступил в университет бесплатно… э-э-э…. то есть я хотел сказать, благодаря знаниям. Поэтому я стараюсь избегать любых неприятностей, которые могут привести к исключению, особенно всех этих склок между богатыми семьями… Ты не представляешь, как Альвида-сан умеет кричать! У неё в спальне есть бита, и если я в чём-то провинюсь — она носится за мной с этой битой по всему дому, как угорелая. Садовым гномам вечно от неё достаётся, не успеваем их менять. Меня она ни разу не ударила, но ты бы знала, какая она страшная в гневе!       Он рассказывал это с вытаращенными глазами, раскрасневшись (наверное, отличался хорошим воображением и для него всё мелькало как вживую), и Аоко подумала, что на его месте скорее бежала бы не по дому, а из дома. А ещё утвердилась в мысли, что Коби застенчивый и трусоватый, но славный. И умный. В конфликты, в отличие от Аоко, он и в самом деле не встревал, вот его до поры до времени и не трогали, даже ценили его знания. Если рассудить — неплохая стратегия…       Всё-таки во многом виноват её дурацкий упрямый характер!       — Альвида? Знакомое имя, — произнесла она, неожиданно припомнив, что совсем недавно слышала что-то похожее по телевизору. Среди навязчивой рекламы, которую вечно крутят в прайм-тайм. — Эта случайно не та Альвида, которая организует марафоны по похудению? Мне казалось, они приносят неплохую прибыль — а у тебя даже ноутбука нет…       — Она самая, — вздохнул Коби. — И деньги хорошие, да… Но Альвида-сан сейчас всё спускает на нового мужа — он директор передвижного цирка. Мало того что у него вечно проблемы с гастролями, так ещё и вздумал баллотироваться в местную управу. А Альвида-сан от него без ума, поддерживает все его начинания… Эй, я не шучу, не смейся! Хотя, если так посмотреть… лучше бы я шутил.       Коби развёл руками, а Аоко покивала, с трудом сдерживая улыбку: ну да, любовь зла… Полюбишь и директора цирка.       — В любом случае у меня плохое зрение, от ноутбука глаза болеть будут, — добавил Коби, сдвигая очки на лоб и придерживая ими, как ободком, лезшие в глаза пряди волос. Изо всех сил потёр веки. Без очков его лицо выглядело открытым и простодушным, но вполне симпатичным. — К тому же я слишком привык записывать карандашом в тетради и стирать — с младшей школы повелось, это как своеобразный ритуал, на занятиях позволяет сконцентрироваться по максимуму.       — А мне на занятиях по максимуму позволяет сконцентрироваться Крекер — в те моменты, когда он спит.       Оба прыснули со смеху, в полный голос, и Робин-сэнсэй шикнула на них — это возмущённое шиканье дублировало табличку у неё за спиной: «Соблюдайте тишину в читальном зале!»       Коби и Аоко снова пристыженно спрятались за книжками, и Коби шёпотом поведал, что Нико-сэнсэй — знаменитый археолог. В местной библиотеке она работает в перерывах между археологическими экспедициями, а заодно собирает и изучает нужный материал. А смуглая она оттого, что перед началом семестра три недели провела в Африке — раскапывала гробницы фараонов в пустыне, вот тамошний загар до сих пор и не выветрился.       — Недавно писали, что там на неё напал крокодил!       — Разве в пустыне водятся крокодилы?       — Ну, может, и не прямо в пустыне… — засомневался Коби в своём источнике информации. — По-моему, там рядом дельта Нила. С крокодилами.       Аоко с новым для неё интересом уставилась на Робин через зазор между книжными стопками. И мысленно пожалела беднягу-крокодила. Если сэнсэй отнеслась к нему точно так же, как к нерадивому студенту, осмелившемуся порвать страницу в учебнике или оставить на полях пометки, то участь его была незавидна.       У Робин и вправду был такой вид, будто библиотека существовала исключительно для неё одной, а со студентами она делилась книгами из доброты душевной. Она вечно была с книжкой в руках или что-то сосредоточенно писала у себя за стойкой.       Коби ожил, разговорился — и оказался очень приятным в общении; неудивительно, что он нравился одногруппникам. Заболтавшись с ним о всякой ерунде, Аоко не заметила, как прошло время. Она так и не перевернула ни единой страницы пособия, но вместе с тем как будто перевернула разом несколько других страниц, невидимых, тяжёлых — по одной за каждую неделю отчуждения…       Подружись она с Коби с самого начала, ей не было бы дела до Крекера и всяких «королевских» мест. Если бы в тот день в первом ряду для неё нашлось место — всё стало бы гораздо ближе к её мечтам о друзьях и увлекательной университетской жизни. Теперь же, с уже заработанной негативной репутацией, пересаживаться было поздновато. Да и бросить с таким трудом отвоёванное место — значило сдать позиции, признать, что все снесённые ею насмешки, угрозы и пакости были напрасны.       И всё же, крутя педали по малознакомым вечерним улочкам и ловя в лицо свежий ветер — в весеннем воздухе всегда было что-то особенное, лёгкое, неосязаемое, бодрящее, — Аоко радостно улыбалась во весь рот.       Вселенная действительно сдвинулась.       Оставался сущий пустяк — поговорить с Крекером.