Forget-me-not

      Крекер объявился три дня спустя.       К тому времени Аоко уже узнала от Коби, что он отсутствовал вовсе не из-за неё — у него полным ходом шли тренировки по баскетболу.       Между высшими учебными заведениями каждый год устраивались турниры: по баскетболу, плаванию, бейсболу, кэндо, — и приближались первые матчи. Поэтому преподаватели на подобные пропуски занятий глядели сквозь пальцы. Хотя Аоко не понимала, в чём тогда смысл учёбы — если ценились не знания, а одни лишь спортивные успехи и поддержание престижа. Нанимали бы себе в команду профи…       По её мнению, бездельника Крекера стоило выкинуть из университета после первой же сессии.       С Коби, к слову, они теперь вместе занимались в библиотеке. Правда, совместные обеды в столовой до сих пор оставались для него табу — как и любые дружеские разговоры на переменах. Аоко понимала и не расстраивалась: если тонешь сам, то негоже топить другого…       А Крекер всё-таки затаил на неё обиду.       Он настолько показательно делал вид, что его соседки не существует: громко шаркал за её спиной кроссовками, грубо двигал стулья (в том числе вместе с ней самой), расстилался по столу, едва не закидывая руки прямо на её учебники, — что странно, как ему до сих пор не пришло в голову усесться прямо к Аоко на колени, за свою любимую парту. Нет, ну а что? Раз уж она для него человек-невидимка…       Неизвестно ещё, что сказал ему дома старший брат. Ни по Крекеру, ни по Катакури не было заметно, что младший перенёс какую-то серьёзную головомойку.       Катакури-сэнсэй все эти дни вёл лекции и семинары как обычно: скупо хвалил отличившихся и игнорировал лентяев. Вдобавок ни словом не обмолвился о том, что видел Аоко в «Baratie». И пока что сам больше там не появлялся. Впрочем, если он, как и Рэйджу, собирался продолжить диверсионные семейные визиты, то рано или поздно им пришлось бы пересечься — и сэнсэй наверняка потребовал бы объяснений… Порой Аоко думала, что в этом городе и шагу ступить нельзя, чтобы не нарушить какие-то невидимые границы, не вляпаться во что-то и не начать оправдываться.       В «Baratie» она ходила каждый вечер, с шести до десяти. Мыла посуду, прибиралась за клиентами и разносила заказы, стараясь удержать в голове переменчивое меню и неловко путаясь со столиками. И, конечно же, не умела рассказать всё так же красиво и воодушевлённо, как это делал Санджи. Тот с радостью помогал ей, давая мастер-классы с салфетками, ножами и вилками, когда у него находилась минутка, и уверял, что у неё просто превосходно получается держать поднос — не беда, что с него вечно с шурхом норовили убежать тарелки (и их содержимое).       Суровые повара, Патти и Карне, с которыми она познакомилась в первый же рабочий день и которые взялись по очереди провожать её до станции, ворчали на мелкие накладки. Но их ворчание парадоксальным образом выкручивалось к одному лишь Санджи, который беззастенчиво переругивался с ними в ответ, бился с ними на дуэлях на кухонных лопаточках и спорил до хрипоты над каждой крупицей специй.       — Щепотку! Щепотку мускатного ореха! — закатывал он глаза.       — Я и беру щепотку! — огрызался брутальный бритый Патти, тут же демонстративно запускавший пальцы в специи.       — Щепотку — пальчиками милой мелорин! — подхватывал руку проходящей мимо Аоко Санджи, с возмущённой демонстративностью потряхивая её кистью в воздухе. — А с твоими сосисками одна щепотка выходит как все десять!..       Впрочем, публика в ресторане была непритязательной, если не сказать, сомнительной. Тех, кто откровенно походил на якудзу, Зефф встречал и обслуживал лично. Остальные (мелкие клерки и местные жители, заходившие поужинать) расплывались в мечтательных улыбках на вопрос, понравилось ли им блюдо, и почти не обращали внимания на огрехи новой работницы — больше на неё саму…       Нами, заскочившая в понедельник, чтобы оценить «униформу» — Зефф где-то раздобыл старую школьную форму (блуза с длинными рукавами и плиссированная юбка, доходящая до середины голеней, — всё из плотной и жёсткой коричневой шерстяной ткани, пахнувшей нафталином, не хватало разве что галстука), посоветовала Аоко во время работы надевать медицинскую маску.       — Меньше проблем, — со знанием дела заметила Нами, одновременно морща нос при виде, как она выразилась, «призрака шестидесятых». — Посторонние не будут сильно приставать и не запомнят в лицо. А заодно и табака меньше нахватаешься. — Она подумала и хихикнула, заправляя за ухо рыжеватую прядку: — Это надо же… Впервые вижу, чтобы школьная форма была настолько не привлекательной.       Аоко так и не поняла, чего в глазах Нами было больше — одобрения или сожаления.       Впрочем, Пудинг униформу определённо одобрила. Первые два вечера та просидела за барной стойкой, водя пальчиком по экрану смартфона и искоса поглядывая за перемещениями по залу новой официантки — в основном, если эти перемещения пересекались с перемещениями Санджи. Но после того, как Пудинг уверилась, что Аоко сосредоточена исключительно на работе, а не на её женихе, ей прискучило играть в супервайзера. Даже несмотря на то, что Санджи расплывался в улыбке всякий раз, когда Аоко сталкивалась с ним в проходах между столиками.       В личном же общении Пудинг оказалась ужасно милой и непосредственной; она постоянно предлагала заварить цветочного чаю и посидеть, отдохнуть за стойкой. Зефф явно ворчал на неё несправедливо — возможно, отчасти ревновал подопечного, к которому привязался как к родному сыну. Хотя девушек, как заметила Аоко, среди клиентов и правда почти не было.       С самим Санджи Аоко держала вежливую дистанцию — не только из-за Пудинг, но и потому, что всё-таки, несмотря на манеры, он изначально был Винсмоуком. Брови-завитушки и временами дерзкий взгляд не давали ей об этом забыть — и она инстинктивно ждала какого-то подвоха.       Но подвох поджидал её только в бэнто.       Зарплата и правда оказалась невелика — и Санджи в качестве бонуса подрядился готовить ей обеды из остатков продуктов, уверяя, что ему совсем не тяжело. И каждый вечер, закончив с мытьём посуды, Аоко принимала у него из рук перевязанную розовой лентой коробочку.       Как оказалось, Санджи было трудно удержаться от того, чтобы не добавить морковных сердечек. Или не вывести кетчупом «Прекрасной мелорин» прямо поверх плотно утрамбованного риса. В первый раз, открыв коробочку посреди переполненной студентами столовой, Аоко была слегка шокирована и потому не сразу подобрала палочками и запихнула в рот все легкомысленные морковки. Но, к счастью, содержимое её бэнто не привлекло нежелательного внимания. И было очень, очень вкусным…       По прошествии нескольких дней Аоко понемногу уверилась, что в её жизни всё начало налаживаться.       Но Крекер вернулся — и гнетущая неловкая атмосфера вернулась вместе с ним.       Она порывалась поговорить с ним, помня о данном самой себе обещании. Однако всякий раз, натыкаясь на его рассеянный взгляд, направленный куда-то сквозь неё, она замирала, словно загипнотизированная, а тщательно заготовленные слова сами собой испарялись с кончика языка. В его хитрых раскосых глазах читалось что-то тёмное, неуютное, неприветливое — несмотря на вечную лисью ухмылку.       «Вот же обиженка! Сам заварил эту кашу!»       Аоко злилась. Снова оборачивалась к нему, снова раскрывала рот… И снова, признавая поражение, смятенно отводила взгляд в сторону. Смущало и то, что вокруг них постоянно кто-то был — а Крекер, как выяснилось, любил играть на публику. На преданную ему публику.       Но дольше тянуть было нельзя. И когда Аоко на большой перемене заметила Крекера в главном холле, обретающегося в одиночестве возле автомата с напитками, она расценила это как знак свыше.       «Сделай это. Сейчас. Иначе будешь жалеть», — прозвенело в голове. Аоко собрала всю свою смелость и приблизилась.       — Крекер, — негромко окликнула она его. Вышло не очень вежливо, но она же не лебезить перед ним собиралась. И после этого пути для отступления больше не было. — Нам нужно поговорить!       Его плечи угловато распрямились под спортивным худи — вряд ли ему понравилось такое неформальное обращение, но, по крайней мере, он дёрнул подбородком в её сторону и не пропустил её слова мимо ушей.       Всё-таки Аоко немного смутилась под его косым взглядом. Природа вылепила его скуластое лицо таким образом, что будь оно серьёзнее некуда — в нём всё равно читалось бы что-то вызывающее. Крекер держался настороже, всё равно что драчливый кот — из тех, у кого обычно ободрано ухо или всю морду пересекают царапины, но те либо не извлекают из этого никаких житейских уроков, либо ещё пуще наглеют.       — Что тебе, ведьма? — буркнул Крекер, признавая наконец её существование. Его голос звучал раздражённо. Как будто он всю ночь страдал бессонницей, а её оклик был звоном будильника — после того как он только-только смежил веки. — Мало тебе места в аудитории — вздумала и автомат за собой застолбить?       Он снова с презрительным равнодушием принялся рассматривать разноцветные контейнеры с напитками.       Начало разговора явно не задалось. Выстроенные фразы рассыпа́лись в голове, не находя себе места в заранее отрепетированном скрипте. Потому что некоторые дурацкие реакции просто невозможно отрепетировать! Аоко почувствовала, как полыхают её щёки и перехватила покрепче лямку сумки. «Не отступать!» — напомнила она себе.       — Нет, я по другому вопросу. Хотя это связано с местом, — как можно спокойнее произнесла она.       — Это как же? Хочешь поговорить о том, что ты возомнила себя невесть кем, потому что забрала моё место?       — Я хочу поговорить о том, почему ты ко мне прицепился! — не сдержалась Аоко, плюнув на воображаемые скрипты и разом переходя к самой сути дела. Чтобы он больше не сбивал её с толку. — О нашей вражде. О том, что она бессмысленна. Мы же взрослые люди, и это полный идиотизм — враждовать из-за… из-за какой-то парты.       И после этих слов всё окончательно пошло наперекосяк.       — Это я, значит, прицепился? Ты в своём уме, женщина?!       Крекер резко крутанулся на пятках, как будто его ужалили. Его ладонь гулко и тяжело шлёпнулась по металлической стенке автомата; что-то брякнуло внутри, автомат издал предупреждающий писк. Половина студентов в холле — болтающих об учёбе, перемывающих косточки преподавателям или просто проходящих мимо — обернулись в их сторону.       — …Ты же первая начала меня задирать! И подлизываться к моему брату ради оценок! И у тебя ещё хватает наглости строить из себя скромницу и спрашивать: «Почему же это вы ко мне прицепились, Крекер-сама?» — последние слова он произнёс деланным тонюсеньким голоском. И Аоко удивлённо вытаращилась на него: это такой, значит, сложился её образ у него в голове? Она бы точно не стала обращаться к нему на «вы» и с придыханием!       — Нет, ведьма, твои чары на мне не работают, — напоследок припечатал Крекер. — Я же сказал, что вижу тебя насквозь. Придумай что-нибудь поумнее, ты же любишь казаться умной.       Когда он был раздражён, его низкий голос начинал слегка дребезжать и вибрировать, напоминая тягучий звук контрабаса. Перосперо-сан в их семье был бы саксофоном, Катакури-сэнсэй должен был сидеть в глубине сцены за барабанной установкой, а Пудинг бы тонко перебирала клавиши пианино… Аоко усилием воли отогнала образ семейного джазового квартета. Крекер тем временем прикрыл глаза ладонью и с театральной выразительностью поводил головой из стороны в сторону, словно отказываясь поверить в то, что услышал.       Вокруг них начали стягиваться любопытствующие, кое-кто зашептался, узнавая Шарлотту. Аоко невольно шагнула ближе к автомату. Достала из кармана монетки, поспешно закинула в прорезь — вдруг все подумают, что они просто не сошлись в выборе напитков, и пройдут мимо?       — Ты совсем не так всё понял, — как можно тише проговорила она, стараясь подавить раздражение. Пусть хоть кто-то из них двоих побудет взрослым. — Я не собиралась ссорить тебя с братом. И задирать тоже. Я понимаю, что ты мог обидеться… но это совсем не повод, чтобы вымещать злость на том, кто попадается тебе под руку. Ты строишь из себя «короля», но это тебя им совершенно не делает.       В отличие от неё Крекер совсем не намеревался поддерживать тишину. А может, нарочно хотел привлечь внимание. Он громко хмыкнул и скрестил руки на груди, поглядывая на неё сверху вниз с каким-то удивлением:       — И это говорит мне та, которая всю неделю зыркала на меня с таким превосходством? Да кто ты такая, чтобы так на меня смотреть?! Больше уважения, малявка!       — Ничего я не зыр… — Аоко осеклась: так вот как он, оказывается, воспринял её редкие попытки завязать с ним разговор. Истолковал всё в своей кривой манере и вывернул наизнанку.       — С превосходством? — Она задрала подбородок, снова начиная терять терпение. — Это ты так воспринимаешь вежливость и сдержанность? Или ты в своём центре вселенной просто не привык, что люди могут обращаться к тебе как к равному?.. И я вовсе не малявка! — обидчиво добавила она. — Чтобы ты знал — мне девятнадцать лет. Я старше тебя на целый год, так что если к кому и следует относиться с уважением — это ко мне! Или тебя не учили правилам вежливости? Возьми пару уроков у старших братьев!       Крекер расхохотался. Это был резкий, совершенно неуважительный смех, в котором было мало веселья. Чтобы скрыть неуютные мурашки, разбежавшиеся по коже, Аоко протянула руку и вжала палец в первую попавшуюся кнопку с содовой, совершенно не обращая внимания на вкус. Кажется, вишня…       — Что смешного? — не хватало ещё, чтобы он обозвал её «старушкой».       — Говоришь, что мне нет дела до других — а сама-то!.. Считаешь себя старшей? А если я тебе скажу, что в прошлом году мне стало скучно? Финансы — такая муть, туда берут только тех, у кого мозги набекрень. Не люди, а какие-то роботы, счётные машины, ты бы к ним, кстати, хорошо вписалась, даже твои блёстки не помешали бы… Вот я и ушёл с середины первого курса. А в этом году решил начать сначала, с туризма, чтобы немного развеяться. В общем, нам обоим по девятнадцать. Мы оба — переростки. Так что никакой тебе разницы в возрасте. Или такая заучка, как ты, ещё и дни захочет посчитать?       Идеально выстроенный аргумент развалился на глазах. Аоко и в самом деле не знала — и оттого слегка растерялась. Крекер — её ровесник?       «Он пропустил год и начал заново… от скуки?»       Кто-то засмеялся за её спиной — зрителей к тому моменту собралась целая толпа, — и Аоко мгновенно взяла себя в руки. Неважно, почему он пропустил год. Хотя этот факт только добавил больше уверенности её следующим словам.       — Ты слишком много о себе возомнил… Крекер, — процедила Аоко, продолжая обращаться к нему по имени. Его лицо в очередной раз исказилось в недовольной гримасе, и она почувствовала лёгкий укол удовлетворения. Это было совсем не то, ради чего затевался разговор. По правде говоря, истинная цель давно уже потерялась, и ей просто хотелось поставить Крекера на место. — Скажу по секрету, деньги твоей семьи и статус не делают тебя особенным. Не дают тебе ума. Не делают тебя кому-то по-настоящему нужным — только тем, кто гоняется за чужой славой или надеются на какие-то выгоды.       Группа девочек-студенток возмущённо зашумела. Но это был фоновый белый шум — ни он, ни она не обращали на него внимания.       — Я очень даже нужный! — рявкнул Крекер. Его подвижное лицо выражало противоречивую смесь эмоций.       — Кому? Ну вот кому ты нужен, не смеши!       В глубине автомата тем временем скрежетнуло, в отсек для выдачи брякнулась жестяная банка с газировкой. Аоко машинально нагнулась и подхватила её, запотевшую и холодную, стискивая в ладони.       — Ты только всё портишь! — не останавливаясь, продолжала она. — Ты даже не задумываешься, что из-за твоих глупых эгоистичных поступков кто-то может пострадать. Одно твоё слово — и жизнь человека испорчена. Моя жизнь, например! И всё потому, что ты ведёшь себя как… как глупый, избалованный мальчишка! Который любит помыкать другими, чтобы все выполняли его прихоти — привык к этому и воспринимает как должное. А на самом деле ты не лидер, Крекер, ты просто чучело с тугим кошельком, за которым бегают на задних лапках, потому что боятся, что ты нажалуешься своей знаменитой мамочке! И пока ты не научишься принимать решения как взрослый, а не как капризный ребёнок, ты так и останешься бесполезным! Повзрослей уже наконец!       Аоко не замечала, как яростно трясёт банкой — в подтверждение каждой сказанной фразе. Все мелкие издёвки, всё общее игнорирование, все пакости, что довелось ей снести за эти недели, воплотились для неё в одном-единственном человеке. В источнике всех её проблем.       В горле пересохло — и она, не глядя, с нервной поспешностью поддела жестяное колечко на крышке банки. Раздался резкий пшик — и в следующий миг оттуда вверх бурной розовой струёй выстрелила вспенившаяся газировка. Инстинктивно Аоко дёрнула рукой от себя, спасаясь от всплеска…       Зеваки охнули в унисон. Следом воцарилась гробовая тишина.       Крекер стоял, словно закаменев; с его плеч, с подбородка, с кончика носа, со слипшихся в лиловые змейки волос стекала сладкая вишнёвая водичка.       Краска схлынула с его лица, теперь на нём осталась лишь одна эмоция — чистое, незамутнённое бешенство. Аоко снова оказалась загипнотизированной под его взглядом (крохотные, пронзительно-острые, чёрные точки зрачков на выцветшей радужке) — будто кролик перед хищной змеёй. Она впервые видела Крекера таким…       Полностью утратившим над собой контроль.       Словно в кадрах замедленной киносъёмки, она наблюдала, как его рука взметнулась и описала неумолимую дугу — чтобы отвесить ей пощёчину.       Аоко не успела отшатнуться, только зажмурилась. Но удара не последовало.       Когда в следующую секунду она осторожно приоткрыла глаза, рука Крекера оказалась застывшей в воздухе. Но не по собственной воле — его запястье сжимали и удерживали чьи-то крепкие пальцы. Перед Аоко маячил светлым пятном рукав рубашки, поблёскивала металлом запонка. Не успела она удивиться и обрадоваться тому, что нашёлся кто-то бесстрашный, способный за неё заступиться («Коби? Но он же не носит рубашки…»), как над ухом раздался глубокий мужской голос, лениво растягивающий слова:       — Эй, Шарлотта, в чём дело? Неужели перепутал девушку с баскетбольным мячом? Тебе не хватает тренировок?       Ниджи отбросил его запястье и выразительно встряхнул в воздухе пальцами, сжимая и разжимая большой, средний и указательный — наподобие пинцета. Пальцы ощутимо липли друг к другу.       — Вишнёвая? Почему не черничная? — буднично поинтересовался он у Аоко, забирая у неё банку и выкидывая в мусорку — как будто сам заказал ей газировку. Та не нашлась, что ответить, и он клыкасто ухмыльнулся Крекеру: — Хотя в эту дешёвку кладут столько сахара, что без разницы… Хах, зато девчонки слетятся на тебя, как мухи на мёд.       — Что ты здесь забыл, Винсмоук? — рявкнул в ответ Крекер, удивлённый его появлением и язвительным шуточкам не меньше Аоко. Он был выше Ниджи на полголовы, но тот держался уверенно и заносчиво, отчего подавляющий эффект разницы в росте существенно скрадывался.       — Мне уже все уши прожужжали про непобедимую баскетбольную команду Шарлотты Крекера, так что я решил прогуляться до спортзала и сам на вас взглянуть. Но теперь думаю, зря. С таким подходом к тренировкам вас обойдут даже детишки из колледжа — говорят, в отборочных участвует тот мальчишка, что наделал шума в прошлом году?       — Что мне за дело до всяких выскочек из трущоб? Они сольют в первом же матче, — огрызнулся Крекер. — Сидел бы ты себе в своём бассейне и не молол чушь.       — Мой бассейн, по крайней мере, в прошлом году принёс университету серебро.       — А моя команда в этом году принесёт золото!.. — Крекер осёкся, осознав, что поддаётся на чужие подначки. Он вытер со лба газировку тыльной стороной ладони и пренебрежительно кивнул на Аоко. — Не думал, что ваша благородная семейка вступается за других без выгоды — тем более за кого попало. Или тебе есть какое-то дело до этой… ведьмы?       Аоко переводила встревоженный взгляд с одного парня на другого. В ней зрела невольная признательность к грубияну Ниджи. На миг она даже допустила фантастическую мысль, что его вечные грубость и ядовитость были всего лишь маской, под которой скрывалась та же солнечная доброта, что и у Санджи…       Но всего на миг.       — Ведьма, ха? Что за дурацкое прозвище для обычной уличной кошки! — Ниджи вздёрнул кручёную бровь, как бы в раздумье…       А потом снова схватил за руку — но уже не Крекера, а Аоко. Энергично потянул девушку, заставляя её описать полукруг на кончиках туфель, после чего рывком прижал к себе её гибко изогнувшееся тело — словно в жарком раунде сальсы. Только на этот раз не спиной — он вынудил Аоко приткнуться к своей груди щекой, вдавливая широкую ладонь в её напрягшиеся под тонкими бретельками платья лопатки.       «Что у него за привычка такая!»       Среди собравшихся студентов вновь прокатилось протяжное «ох» — да что там, даже у Крекера упала челюсть!       В растянувшуюся на бесконечность паузу Аоко, ошарашенно хлопая ресницами, расслышала глухой и размеренный стук сердца под гладкой, едва уловимо пахнущей утренним бризом рубашкой — всё равно что рокот волн, раз за разом накатывающих на берег. Не грудная клетка — а огромная раковина, скрывавшая в себе далёкое море…       Но стрелки невидимых часов ожили и возобновили ход при первых же звуках его голоса.       Ниджи одним махом усугубил ситуацию:       — Обижая её — обижаешь меня, Печенька, — заявил он, и его слова сочились ядовитым сарказмом. — Пусть она всего-навсего приблудная шофёрская дочка, но живёт она сейчас под моей крышей. Так что нечего тянуть к ней свои липкие руки!       Высунувшая было вперёд острый носик Перона, опоздавшая к началу представления у автомата, расслышала эти слова и громко ахнула. Она была в шоке. Не столько от открывшейся ей картины, сколько получив подтверждение давней догадки, что Аоко — никто и звать её никак. Её густо подведённые тушью глаза сделались круглыми, как две монетки в сто иен. Пока Перона прикрывала рот ладошкой, подружки за её спиной дружно нашёптывали ей всё, что она пропустила.       Крекер с раздражением стянул через голову мокрое, испачканное розоватыми разводами худи и закинул его за плечо, оставшись в спортивной майке. Руки у него были длинными, мускулистыми, а тело узким и поджарым — с его высоким ростом он и правда хорошо вписывался в образ баскетболиста. Кто-то из заднего ряда осмелился щёлкнуть его на «ден-ден-фон» — и он зло зыркнул в ту сторону. Неведомая девушка испуганно пискнула.       Он снова перевёл взгляд на Ниджи и нагло заявил:       — Эй, Винсмоук, не боишься, что твоя принцесса тебя увидит? Как её там? Виви?       — Чего я должен бояться — что она приревнует меня к прислуге? Не смеши! — так же нагло и громко отозвался Ниджи.       Все вокруг, особенно Перона, стоявшая за спиной Крекера, зашумели. Лицо самого Крекера вытянулось. Аоко, выйдя из оторопи, упёрлась ладонями в грудь Ниджи, пытаясь высвободиться: какого чёрта, что он несёт?! Разве можно такое говорить вслух — тем более при них? Разве мало ей унижений? А она, дурочка, поверила, что Ниджи и вправду решил её выручить…       Но Ниджи только перехватил её покрепче, откровенно язвя над оппонентом поверх её плеча.       — На всякий случай, если уши у тебя слиплись от этой вишнёвой дряни, могу повторить: эта кошечка живёт в моём доме. И мы с ней очень, очень близки. На язык бывает дерзкая, но в целом послушная и покладистая. Можно сказать, ведёт себя тише воды, ниже травы… Что уставился — неужто завидуешь? В ваш сладкий особнячок таких конфеток не завозили? — Ниджи гортанно захохотал, поглаживая Аоко по спине, но тут же осёкся, поперхнувшись воздухом, — в этот момент она со всей силы вонзила каблук в носок его начищенного до блеска дорогого ботинка.       Едва Ниджи, охнув, выпустил её наконец из своих загребущих рук, как Аоко мгновенно подалась в сторону — подальше от них обоих. Окружившие автомат с напитками студенты расступались перед ней с неохотой. Наверное, были недовольны, что спектакль так быстро окончился.       Краем глаза Аоко заметила встревоженное лицо Коби. Слова Ниджи вряд ли произвели на него впечатление, она в первый же день знакомства рассказала ему о себе, без утайки. Но вот на остальных…       Аоко свернула в первый попавшийся флигель и быстро пошла по коридору, прикладывая костяшки пальцев к пылающим щекам. Она до сих пор не могла поверить в случившееся.       Один придурок едва её не ударил, другой — во всеуслышание объявил приживалкой. Задержись она там ещё чуть-чуть, и кончилось бы тем, что ей ко всему прочему влепили бы выговор — если бы кто-то из деканата прошёл мимо.       Уж на что Перосперо-сан был странно снисходительным, но вряд ли бы стерпел публичное унижение члена своей семьи. Ещё и Ниджи своим желанием задрать оппонента — на помощь он ей пришёл, как же! — всё окончательно испортил…       «Зачем — ну вот зачем ему было это говорить?..»       Ниджи, шутки ради, моментально сделал её объектом новых сплетен и домыслов. Нет, Аоко не стыдилась работы отца — наоборот, гордилась им. Да и чем плоха работа водителя? Честный труд за честные деньги — этим богатеньким засранцам не понять. Но он вывернул всё так… Должно быть, решил убить одним выстрелом двух зайцев: вдоволь поглумиться над одним из вражеских Шарлотт и заодно отомстить «шофёрской дочке» за давнюю кошачью историю.       А ещё… шутка или нет… но она никогда прежде так откровенно не прижималась к парню…       Следом Аоко вспомнила Крекера, его слипшиеся от газировки пряди волос, сжатый в непримиримую тонкую ниточку рот и мертвенный взгляд… и чуть не застонала вслух от осознания провала.       Благие намерения обернулись против неё. Теперь в его глазах она будет не просто ведьмой, а Винсмоуковской ведьмой. В его дурную головушку вполне может прийти идея, что операция «Королевская Парта» изначально была разработана Винсмоуками, а она, Аоко — засланный диверсант…       Вдобавок не ударил её сегодня — что помешает ему сделать это завтра, без свидетелей? Или подговорить своих фанаток, чтобы те в женской раздевалке оттаскали её за волосы?..       Попахивало мыльной оперой, но сегодня Аоко впервые испугалась Крекера — его побелевших от злости глаз и хищно напрягшихся мышц на вскинутой в замахе руке… Наверное, отсюда взялась та минутная непривычная слабость в плечах и коленях, не давшая ей вовремя отпрянуть от удара или самой перехватить его руку.       Как же сильно она его разозлила…       — Асахикава!       Голос Катакури-сэнсэя за спиной заставил её резко замереть у лестничного пролёта. Нет, только не это!..       — Я видел, что произошло, — подтвердил он её худшие опасения. Аоко обернулась, чуть прижалась к перилам, уступая ему дорогу. Сэнсэй спустился на несколько ступенек и замер, внимательно глядя на неё снизу вверх, что-то прикидывая в уме. Поправил рукой шарф над пиджаком (в том месте, где скрывалась рваная стрелка шрама на щеке). — И слышал тоже.       «Ну вот, теперь он точно обвинит меня в кознях против Крекера от имени Винсмоуков. А если вспомнит про ресторан, скажет, что я теперь и за Пудинг взялась...» — Аоко стало до ужаса тоскливо.       Но вместо обвинений он вдруг произнёс:       — Не принимайте близко к сердцу всё, что несёт мой младший брат. Он… он не злой. — Катакури нахмурился, вероятно, вспоминая занесённую в ударе руку, и прибавил: — Во всяком случае, не намеренно.       — Вы бы сказали так же, даже если бы он меня ударил? — тихо спросила Аоко.       — Это трудно объяснить. Не подумайте, что я его оправдываю… Но он не так плох, как кажется. Наверное, в жизни каждого случаются вещи, которые могут сбить с толку, вывести из себя. Вы просто случайно надавили на его больную мозоль — дело не в газировке…       «А в чём тогда? И что могло бы вывести вас?» — так и просилось на язык, но вместо этого Аоко сказала:       — Катакури-сэнсэй, почему вы его защищаете? Нет, я понимаю, он ваш брат… Но ведь по сравнению с вами он такой безответственный: вечно опаздывает, ему наплевать на лекции. Да он половину из них спит! Как будто полночи непонятно чем занимается… — Аоко осеклась, чтобы не развивать вслух дальнейшие предположения о том, чем богатые парни могли заниматься по ночам. — Вы так ответственно относитесь к своим обязанностям. Разве вам не… неприятно?       На это Катакури мрачно покачал головой, но объяснить не успел. В этот момент его взгляд упал на наручные часы, и он нахмурился ещё сильнее.       — Проклятье, по четвергам всё разбирают в мгновение ока… — невпопад пробормотал он и торопливо двинулся по лестнице, пропуская по две ступеньки за раз. На ходу обернулся, поправляя шарф: — Я всего лишь хотел попросить быть с моим братом помягче. Вы слишком… выбили его из колеи.       — Помягче?.. — растерялась Аоко. — А ему со мной разве нельзя быть помягче? — перегнувшись через перила, крикнула она вслед, но Катакури был уже далеко и, скорее всего, не расслышал.       …В столовой, куда она явилась четверть часа спустя, судя по красочному плакату на кассой, в этот день десертом дня были сладкие пончики. Большое блюдо на витрине к тому времени зияло пустотой — и россыпью крошек глазури и ванильной пудры.