Forget-me-not

      Шансы столкнуться с Ниджи в семь утра были почти нулевыми. С той памятной встречи, когда он обозвал её «Синеглазкой», Аоко специально вставала на полчаса раньше, чтобы этого не повторилось.       И тем не менее именно это произошло, когда она повернула на дорожку, ведущую к гаражу, чтобы забрать велосипед.       Ниджи материализовался из-за пышного жёлтого куста, словно всю ночь просидел там в засаде. Или был духом керрии. Аоко не успела вовремя свернуть и на ходу врезалась в него. Лямки сумки соскользнули с её плеча, наполовину застёгнутая молния от падения на землю разошлась, и на белый гравий посыпались тетради и учебники.       Охнув, Аоко присела и принялась поспешно их собирать, стараясь игнорировать маячившие перед ней носки чёрных ботинок, один из которых слегка пристукивал по земле. Ниджи возвышался над нею, заложив руки в карманы, и помогать не собирался. Просто стоял и пялился, будто чего-то выжидая.       — Что? — не выдержала Аоко, не поднимая головы. — Что тебе нужно?       В его глубоком голосе проскользнуло что-то скрипучее.       — Ничего. Но пара слов благодарности не помешала бы.       — Ты ради этого караулишь меня здесь с рассвета?       Ботинки недовольно переступили с места на место.       — Делать мне больше нечего. Отец просто собирает нас пораньше в офисе. Я не обязан контролировать распорядок дня прислуги и соотносить его с собственным. Ах да, точно, ты у нас не прислуга…       — Именно! — огрызнулась Аоко, разглаживая смявшуюся от падения обложку тетради. — Но и не любительница пожить за чужой счёт, какой ты меня выставил перед всеми! И ещё ждёшь за это благодарности?       — Мне стоило оставить как есть? Не вступаться?       — Ты это называешь «вступаться»? Цирк какой-то! — Аоко попыталась отогнать воспоминание о том, как Ниджи сжимал её вчера в объятьях. Она наконец осмелилась взглянуть на него, снизу вверх, но вид поджатых губ и чуть сощуренных глаз странным образом добавил её памяти (и щекам) красок. — Он бы меня не ударил, я же девушка… — не очень уверенно сказала она.       — Разве? С чего бы ему быть добреньким? Ты такой же человек, как и прочие. Какая разница, мужчина или женщина — те же две руки, две ноги, голова… как по мне, довольно бестолковая.       — А ты, получается, ударил бы? — Аоко сощурилась на него в ответ. Пару секунд они поиграли в молчаливые гляделки, после чего она резко поднялась на ноги, прижимая к груди сумку, отгораживаясь ею, как щитом. — И с чего это я — бестолковая?       Он пожал плечами:       — Лезешь туда, откуда стопроцентно прилетит. Как будто у тебя действительно девять жизней.       Опять кошачьи аналогии!       — А ты вчера влез, чтобы мне об этом напомнить? Очень благородно со стороны господина Винсмоука!       — Пфе, — поморщился Ниджи. Гримаса ещё сильнее искривила его рот — неприятной жёсткой скобкой. — Делать мне больше нечего, растрачиваться на кого попало. Я же сказал: не хочу, чтобы Шарлотты публично принижали то, на чём стоит наш лейбл, и портили тем самым нашу репутацию. Отцу бы это не понравилось. Скажи спасибо, что я не стал ему об этом рассказывать.       Отчасти он был прав: его стоило поблагодарить. Всё-таки он вступился, пусть и по своим дурацким причинам. И Аоко вовсе не горела желанием участвовать в очередной нравоучительной беседе с Винсмоуком-старшим — кто знает, к чему та могла привести на этот раз… Но все логические выкладки вытеснило возмущение:       — Я тебе что, рубашка в магазине?! — вскипела она, позабыв про своё положение и обидчиво расправляя плечи. Уж очень её покоробили презрительная гримаса и слово «лейбл». — Я не…       — Что здесь происходит, Ниджи?       Аоко осеклась на вдохе: за его спиной возник очередной «дух керрии» — Ичиджи.       Одетый с иголочки, в серо-стальной костюм с галстуком от «Brioni», безупречно подогнанный по фигуре, наследник поправлял перчатку из чёрной кожи. Закончив с этим, Ичиджи с тусклым проблеском недовольства глянул на блестевшие платиной часы на левом запястье, потом с тем же выражением лица — на Аоко.       — Ничего, — издал короткий смешок его младший брат. — Просто тут всякие тормозят на пути, а потом смеют жаловаться на то, что я сбиваю их с ног. — Он обернулся к Аоко и небрежно подпихнул ногой забытый ею учебник. В её голую щиколотку прилетел белый камешек. — Эй, пошевеливайся, копуша! Я же сказал, нас ждёт отец!       Под пристальными взглядами братьев — язвительным и выжидающе-ледяным — Аоко поспешила подобрать с земли книгу и отступить в сторону, давая им дорогу. Она опустила глаза, но пренебрегла вежливым поклоном, и Ичиджи, проходя мимо, сделал в воздухе невыразительный жест — будто смахивал перчаткой невидимую пыль с рукава пиджака.

***

      Пальцы правой руки Аоко рассеянно поглаживали угол стола — под чувствительными подушечками, несмотря на свежий слой краски, по-прежнему угадывались крошечные резные штрихи катаканы.       Сфокусироваться на лекции не получалось: голос Цуру-сэнсэй заглушился, будто кто-то выкрутил регулятор громкости в ушах на минимум, а иероглифы на экране проектора слипались в ряды чёрных букашек. Аоко чуть ли не кожей чувствовала устремлённые на неё взгляды сокурсников. Следовало бы к ним привыкнуть, но после яркой сцены у торгового автомата эти взгляды удвоились, даже утроились. И из прежде недовольных и любопытных стали выжидающими. Слухи разнеслись быстрее ветра, всем не терпелось дождаться развязки. Чат первого курса просто бурлил — ещё бы, на их глазах разворачивалось такое шоу!       Быть звездой этого шоу Аоко совсем не улыбалось. К своему месту наверху этим утром она поднималась, словно на эшафот: ноги налились свинцовой тяжестью, а в голове даже промелькнула трусливая мысль пересесть. Найти какое-нибудь незанятое местечко в стороне, в неприметном уголке.       Пока он не пришёл и не…       Что именно Крекер мог с ней сделать, причём на публике, Аоко не представляла. Но почему-то была уверена, что ничем хорошим это не кончится.       Вчера она так тревожилась, что в «Baratie» у неё всё валилось из рук. Рассыпала на кухне вилки из сервировочного ящичка; их пришлось перемывать заново. Едва не упустила с подноса тарелку трюфельного супа — бульон у Санджи вышел такой прозрачный, что крохотные фрикадельки на дне казались горсткой камушков на дне горного ручья. Сам Санджи успел ловко подхватить тарелку в последний момент, а потом за её спиной доказывал клиенту, что тот должен был быть счастлив, ведь капля супа, упавшего на лацкан его пиджака, пахнет в сотню раз лучше, чем дешёвый одеколон от «Kenzo». Патти и Карне пришлось выбежать из кухни и пресечь готовую начаться драку…       В конце концов Зефф отправил Аоко протирать барную стойку за компанию с пришедшей Пудинг, посчитав это меньшим из зол.       Там Аоко не выдержала и потянула Пудинг за рукав нежно-лилового платья:       — Можно спросить тебя… кое о ком?       — О ком? Неужели о Санджи… -сан? — повернулась она и с нервным беспокойством принялась накручивать на палец кончик кудрявого локона. — Прошу, только не говори, что он тебе нравится! Так и знала, что этим кончится! Санджи-сан ведь такой сногсшибательный и галантный. И так добр к девушкам — любым, даже ничем не выдающимся…       Ревновала Пудинг совсем по-девчоночьи.       — Нет-нет, что ты! — замахала руками Аоко, стараясь не улыбнуться. — О твоём старшем брате. Мне приходится часто сталкиваться с ним в университете…       — О Катакури? — оживилась (и явно обрадовалась) Пудинг. И затараторила, не давая Аоко вставить и словечка: — Ох, конечно, он намного старше тебя. И такой закрытый. Но я понимаю — он ужасно привлекательный. И умный. И вообще, в нашей семье все считают его лучшим! Я тоже думаю, что он был бы лучшим братом на свете — если бы поменьше плясал под Мамину дудку и выполнял её поручения…       Катакури на днях заходил снова — Аоко заметила его спину в кожаной куртке в дальнем конце зала, когда принимала заказы. Вряд ли он, как и Рэйджу, преуспел в родительском поручении, ведь Пудинг по-прежнему болтала о свадьбе направо и налево, но с тех пор стала заходить реже. Видимо, старший брат всё-таки уговорил её ночевать дома.       Аоко с трудом прервала её певучее щебетание:       — Нет, о другом брате! О… Крекере. Хотела узнать, что он за человек — если не секрет.       В этот раз Пудинг состроила короткую кислую гримасу — такую непривычную для её милого личика, что Аоко засомневалась, действительно ли это видела. Возможно, всему виной был приглушённый ресторанный свет.       — А-а… ты про него… Знаешь что? Держись от него подальше, — в её голосе неожиданно проступило нечто знакомое: таким же тоном и с такими же словами к Аоко обращалась Перона. Пудинг словно очнулась и осознала, что разговаривает о своих популярных братьях с девицей в допотопной, до ужаса коричневой форме.       — Тебе не нравится, что я интересуюсь твоим братом? Шарлоттой? — не сдержавшись, спросила Аоко.       — Ох, вовсе нет! С чего ты взяла? — развеивая неприятную иллюзию, Пудинг ласково взяла её за руку. Это вышло у неё весьма естественно. — Просто предупреждаю. Не завидую той, кто с ним свяжется, он же полный неадекват!       В этот момент в дверях кухни показался Санджи, и Пудинг радостно бросилась к нему, оставив Аоко в некотором смятении…       В общем, уверенности на следующий день Аоко эти слова не добавили. С одной стороны, Катакури-сэнсэй сказал, что его брат не злой, с другой — собственная сестра назвала его неадекватом.       К счастью, Крекера опять не было. Прошла уже половина занятий, и Аоко успокоилась, уверившись, что он не появится. На неё перестали пялиться, всех постепенно поглотила учёба. Ещё день-два, и об этом случае позабудут. Или, на крайний случай, внесут в счёт её вечных промахов.       Но на очередном перерыве между лекциями, когда преподаватель уже унёс демонстрационные стенды, дверь аудитории с треском распахнулась (будто от мощного пинка ногой), и на пороге замаячила знакомая грива лиловых волос.       Крекер обвёл аудиторию сумрачным взглядом, после чего задержал его наверху — его глаза сузились, когда он сфокусировался на одинокой фигурке Аоко, в растерянности приподнявшей с ладони голову при его появлении. Не обращая ни на кого внимания, он неумолимо двинулся прямо к ней, сшибая всех, кто зазевался у него на пути, не оборачиваясь и не извиняясь. Он пёр напролом так уверенно, что Аоко бросило в жар.       Краем уха она слышала торжествующие слова Пероны, чей голос доносился будто через плотный слой ваты: «Вот видите! Я же говорила, он её накажет!»       Аоко зачарованно следила за приближающимся к ней «неадекватом», а всё вокруг слабо и противно звенело, на уровне ультразвука. Но этот звон разом прервался, когда Крекер достиг верхней ступеньки и, не задерживаясь у стола, рывком дёрнул её за запястье и потянул за собой.       Издав приглушённый писк (никак иначе это не назовёшь), Аоко подскочила, на автомате подхватывая сумку. Упираться было бесполезно, он тащил её за собой, точно неудержимый локомотив. Казалось, стоит ей замешкаться, притормозить — и руку выдернет из плеча. По пути Аоко опять ловила на себе чужие взгляды — и с бессознательным удивлением отметила, что в некоторых из них плескалось сочувствие.       — Крекер-сан, вы не можете… — возник и тут же угас за её спиной встревоженный возглас Коби. Вероятно, перед его мысленным взором пронеслась вереница печальных, всё ещё целых, садовых гномов в доме Альвиды…       Крекер без малейшей заминки выволок её в коридор.       «Он точно меня поколотит!» — промелькнуло в её паникующем рассудке.       В какой-то момент она всё-таки взмолилась, глядя в его спину с закинутым за левое плечо рюкзаком:       — Больно! Не тяни так сильно! Пожалуйста…       Крекер не повернул головы, но ей показалось, что его шаг слегка замедлился. И руку он теперь стискивал не так сильно. Наконец он втолкнул её в пустой кабинет и только тогда выпустил — чтобы закрыть за собой дверь на ключ.       Аоко заозиралась, потирая ноющее запястье. Кабинет был маленьким, тесным, рассчитанным максимум на одну группу. Поверх стандартных одиночных парт, почти как в школе, топорщились ножки перевёрнутых стульев.       Один на один, без свидетелей — идеальное место для предполагаемого наказания. Сердце ушло в пятки. Аоко сжалась, когда Крекер, разминая шею, прошёл мимо неё к столу преподавателя; от его спортивной куртки исходил слабый, но агрессивный запах мужского пота. Похоже, он явился прямо с тренировки, даже душ не принял — так торопился её наказать… С вызывающей небрежностью Крекер развалился на вращающемся кресле и принялся слегка покачиваться из стороны в сторону, упираясь ногой в пол и рассматривая её то так, то эдак, словно раздумывая, с чего начать.       — Я… я хотела извиниться. За вчерашнее! — выдохнула Аоко, не слишком рассчитывая, что это поможет. — За то… за то, что облила тебя. Поверь, это вышло случайно…       — Извиниться? Мне нравится этот настрой, — широко заухмылялся Крекер.       Он наклонился над столом и опёрся на локти.       — Но, видишь ли, в чём дело. Газировка — ерунда. А вот то, что ты унизила перед всеми нашу фамилию — это очень серьёзно. И начала унижать с первого же дня, когда бросила мне вызов. Вчера был финальный аккорд. Вишенка на торте! Я не могу проигнорировать этого, ведьма.       — Дело только в фамилии?       Ухмылка Крекера стала какой-то натянутой.       — Нет, не только… То, как ты вела себя со мной, — как ни крути, непростительно. Но я взрослый человек, — сделал он акцент на слове «взрослый», явно передразнивая её вчерашнюю горячую речь. — И могу быть отходчивым, если передо мной искренне извинятся. Но ты же понимаешь, что простых извинений недостаточно? Для искренности нужны доказательства, ведьмочка, что-то более вещественное, нежели слова.       Аоко сглотнула и побледнела, догадываясь, к чему он клонит. Нет, он не будет измываться над ней физически. А просто прикажет ей опуститься перед ним в догэдза и вымаливать прощение в пыли у его кроссовок. А сам снимет на телефон и выложит в чат на всеобщее обозрение, как она униженно и покорно кается в своих прегрешениях… «Лучше бы поколотил», — проскочила тоскливая мысль.       — Я не встану на колени, — пробормотала она.       — Колени? — с лёгким недоумением переспросил Крекер. Лисья ухмылка вновь ожила на лице: — Нет, я говорю о письменных доказательствах. Выбрал для тебя идеальный вариант, ты же так любишь строчить в тетрадках.       Нагнувшись, он достал из рюкзака стопку линованной бумаги и с удовольствием водрузил её на стол перед собой. Потом поднялся, взял с подставки кусок мела, с удовольствием покрутил его в руках и начал быстро, со звонким пристуком писать на доске — в аудиториях, несмотря на современные проекторы, преподаватели иногда, по старинке, предпочитали писать мелом. Крошка так и сыпалась из-под его пальцев:       «Я провинилась перед господином Шарлоттой Крекером и покорнейше прошу меня простить».       Он сел обратно за стол и припечатал ладонью стопку — взметнулось облачко белой меловой пыли:       — Пятьсот раз. Напишешь это пятьсот раз, и я великодушно тебя прощу. Даже пересяду — чёрт с ней, с этой партой, забирай себе. И обещаю позабыть обо всей этой нелепице — если только тебе в голову не стукнет и на новом месте меня донимать.       Аоко машинально прикинула: в листе формата А4 примерно двадцать пять строчек, значит, всего двадцать листов…       — И ты не будешь больше цепляться ко мне и обзывать ведьмой?       — Хм, подумаю над этим, пока пишешь. И не торопись, пиши как следует. Я видел в твоих вырвиглазных блокнотах — у тебя хороший почерк. Ради такого случая я даже стащил у братца Пероса его любимую ручку. Вот, держи!       Он снова сунул руку в рюкзак, достал оттуда блестящую ручку и кинул её Аоко; она машинально поймала.       Тяжёлая, стильная, заряженная настоящими чернилами, с расщеплённым металлическим пером на конце. Такая стоила тысяч двести иен, не меньше. И была очень непрактичной. Аоко подержала её в ладони, примеряясь к ребристо-шершавым граням у основания. Такой красиво со стороны подписывать деловые контракты или претенциозно помечать в дневнике: «Второе ноября. Проснулся. Небо серое, как на кадре старой военной киноплёнки. В кафе на углу подали остывший ячменный чай. Жизнь — тлен». Или, в случае Перосперо-сан, просто: «Let it go».       Скорее всего, чернила закончатся прежде, чем последний исписанный лист ляжет в стопку… А Крекер наконец-то от неё отвяжется. Аоко перечитала строчку на доске:       «Я провинилась перед господином Шарлоттой Крекером и покорнейше прошу меня простить».       Не слишком скромно — вполне в его духе. И тоже унизительно. Но хотя бы не так унизительно, как догэдза.       — Ты же не будешь снимать видео? — уточнила она, уже зная, что согласится.       — Зачем? — удивился Крекер, отряхивая от мела руки. — Мне и бумажек хватит. Поставишь личную печать на каждой, и если опять накосячишь, развешу их в холле на главном стенде, чтобы все полюбовались.       — Хорошо. Договорились.       Аоко сняла с ближайшей парты стул, перевернула его и села, обречённо притягивая к себе бумажную стопку.       …Прошло несколько часов. Пасмурный день за окном постепенно начал тускнеть. Листы заполнялись медленно: всё-таки писать от руки — работа нескорая, а Крекер недовольно морщил нос всякий раз, как она случайно смазывала не успевшие высохнуть чернила или неуклюже выводила иероглиф. Сам он сначала внимательно наблюдал, как она пишет, не отрывая взгляда от листа. Потом крутился на стуле, пялясь по сторонам и бросая на Аоко косые взгляды. Потом закинул длинные ноги на угол стола и принялся читать какую-то книжку в мягкой потрёпанной обложке. Наконец и вовсе задремал, надвинув книжку на нос.       Аоко поглядывала на него с растущим раздражением и думала, что стоило бросить всё и сбежать. Если не через дверь, то через окно — благо был первый этаж. Но только если Крекер и в самом деле спал, а не притворялся, чтобы её подловить. Она медлила, колебалась, сомневалась — и продолжала писать.       Она давно не глядела на доску; рука, приноровившись к нажиму пера и глупой фразе, выводила штрихи почти на автомате — но всякий раз чуточку спотыкалась на «косточках» имени. «Шар-лот-та Кре-кер». Нет, не рыбные косточки, в какой-то момент решила Аоко, а осколки стекла в ладони. Ощущение похожее, но более резкое и опасное.       Словно в ответ на её мысли, пальцы и в самом деле резануло болью. Она остановилась, сгибая и разгибая онемевшие большой, указательный и средний. Неудобные шершавые грани так натёрли вспотевшую кожу, что та покраснела и пылала огнём. Постаравшись отрешиться от неприятных ощущений, Аоко продолжила работу, но через лист снова остановилась, пережидая противную резь. Постепенно стало хуже: кожа в местах, где прижимался тяжёлый корпус ручки, воспалилась, на ней уже проступили пузырьки мозолей — а она написала едва ли больше половины.       Серость за окном усилилась — совсем скоро вечер, выходит, она пропустит подработку. А если продолжит писать — в довершение всего о конспектах стоит позабыть на неделю… И это помимо нескольких сотен строк её персонального покаяния… Каким же редкостным негодяем надо быть, чтобы спланировать такую тонкую, изощрённую месть!       Рука устала до такой степени, что казалась деревянной, шею и плечи сводило от напряжения. В какой-то момент неудачно повернувшаяся ручка содрала пузырёк свежей мозоли на косточке среднего пальца, и его в очередной раз обожгло огнём. Аоко не выдержала и шмыгнула носом; её глаза налились слезами.       — Эй, ведьма, ты чего приуныла? — Крекер не спал, его глаз колюче выглядывал из-под книжки.       Она собиралась огрызнуться: «Ничего. Спи дальше!» — но вместо этого отбросила на стол издевательскую ручку и глухо заявила:       — Я больше не могу.       — До этого могла, а сейчас отчего-то нет?       — Рука устала. Болит, — отрывисто пояснила она.       — Давишь на жалость, чтобы отмазаться и не писать дальше? Вот и вся твоя искренность? — Книжка окончательно сползла с его недовольного заспанного лица. Он потянулся и быстро перебрал исписанную стопку, после чего вперился взглядом в лежавший перед нею, наполовину заполненный лист. — Всего-то двести восемьдесят семь раз написала. Я же сказал, что не отпущу, пока не закончишь. Вперёд! Ну! Я никуда не тороплюсь, готов сидеть тут с тобой до победного. Цени, что трачу на тебя своё время!       — Ты… Ты такой… — Аоко задохнулась от обиды и возмущения. Нет, не зря Пудинг её предупреждала: неадекват чистой воды.       — Какой? — вскинулся он. — Что сразу я? Может, дело вовсе не во мне, а в тебе самой? Никогда не думала об этом, а?       «Ты сама в этом виновата. Ты плохо стараешься, Аой».       В душе что-то вибрирующе дёрнулось — будто струна сямисэна…       — Как ты можешь быть таким жестоким? — наконец спросила она. — Тебе тоже жизненно необходимо засунуть меня в какие-то рамки? Указать, что я неправильная? Что я не соответствую? Что, как бы я ни старалась, во мне всегда будет какой-то дефект?       — Тьфу ты, женщина! Вечно ты выворачиваешь всё наизнанку. Дефекты какие-то прикрутила… Никакой я не жестокий, я справедливый!       — Ага, справедливый! А это тогда что такое? — Аоко в отчаянии опустила на стол саднящую ладонь. — Садизм чистой воды. Я неделю не смогу держать ручку. Признайся, что заранее продумал всё до мелочей…       Крекер уставился на её руку, как будто впервые увидел, как будто это была змея или крыса — в общем, что-то ужасно ему неприятное. После короткой паузы он дёрнул уголком рта и неожиданно уронил:       — Ладно, уговорила. Для первого раза сокращу до трёхсот. Тебе осталось всего тринадцать.       — Для первого ра… — Аоко осеклась, качнула головой и снова взяла проклятую ручку. Пальцы нестерпимо ныли, пока она, кусая губы и сдерживая подступавший к горлу горький комок, с педантичной аккуратностью заполняла иероглифами оставшиеся строчки. Она старалась отрешиться от боли и не обращать внимания на катившиеся по щекам слёзы. Хотелось только одного: побыстрее закончить и уйти, чтобы больше не слышать его издевательски дребезжащих реплик.       Наконец она выронила ручку на исписанный лист и принялась баюкать у груди ладонь, словно раненую птицу, выжидая финального вердикта. Крекер поднялся, обошёл стол и приткнулся перед ней на краю, сминая затянутой джинсами задницей результаты её многочасовых трудов.       — В одном из иероглифов ошибка, — заметил он, придирчиво изучая свеженаписанные извинения, и ей захотелось его убить. — Но пойдёт, так и быть.       Лист небрежно приземлился на столешницу.       — Видишь, стоило постараться. Жалкие триста извинений — и Шарлотта Крекер тебя прощает! — громко объявил Крекер, и внутри Аоко преступной волной расплылось облегчение. Но одновременно её покоробило от этого неприкрытого эгоизма:       — А у меня прощения ты просить не собираешься, да? — не удержавшись, она опять некрасиво хлюпнула носом.       — За руку? Подумаешь, пара мозолей. У меня когда-то на тренировках ладони до крови трескались.       — Ага, какая разница, мужчина или женщина… — пробормотала она. На память живо пришли утренние слова Ниджи. Надо же, оба терпеть друг друга не могли, а мыслили одинаково.       — Что ты сказала?       — Ничего…       Аоко не собиралась взывать к его совести, ведь обычно ничем хорошим это не заканчивалось. С её удачей не хватало только снова его спровоцировать, на ровном месте. Но всё равно из груди прорвалось жалобное, обидчивое:       — Ты и вправду не понимаешь — каково это, когда на тебя давят обстоятельства? Но при этом у тебя есть достоинство? Когда всё, что остаётся, — отстаивать это достоинство до конца?.. Я не собиралась тебя оскорблять. Не собиралась воевать ни за какую ерунду, вроде куска деревяшки на ножках. Просто один-единственный раз не захотела уступить — чтобы не чувствовать себя никем, когда богатые мальчики шикают тебе, прогоняя с дороги. Тебе это совсем незнакомо, да?       — Что-то такое я вчера уже слышал.       — Слышал, но не понял, в одно ухо влетело — в другое вылетело. Да и я хороша: разозлилась и плохо выбирала слова… Всё, чего я хочу, чтобы меня оставили в покое. Неужели я много прошу? Чтобы не унижали, тем более целой толпой, для которой твоё слово — закон. Чтобы не разносили за моей спиной сплетни и не оскорбляли в лицо. Чтобы не портили мои вещи, не спускали шины на велосипеде, не рисовали всякие непристойности, не лепили мне в волосы жвачку. Мне пришлось отрезать целую прядь! Это же просто ребячество, злое, безжалостное ребячество! И они устроили это по твоей подначке! Лишь бы сделать тебе приятно… Вот и всё, что я собиралась вчера тебе сказать. — Аоко помедлила, переводя дыхание, и закончила, кивая на исписанные листы: — Извини. Извини, если это получилось так некрасиво и при всех.       Крекер издал странный горловой звук, будто поперхнулся. Наклонившись, он бесцеремонно провёл рукой по её распущенным волосам, пропустил их в ладони и на секунду замер, обнаружив тонкую прореху.       — Гарантирую, что твои вещи больше не тронут, — сказал он. — И тебя тоже. Хотя запретить молоть языками я не в силах, как-никак у нас свободное общество. Но слова — это всего лишь воздух, игнорируй их, это же элементарно! И вообще… — Он помедлил и с непонятным раздражением выпалил: — Разве ты не слышала, что жвачку можно сунуть в пакет со льдом и отскрести, когда закаменеет? Это даже младенцы знают!       — Может, мне ещё голову сунуть в морозильник? Это тебе не свитер! — подобная наивность ошарашила Аоко. Он это всерьёз? Да нет же, стопроцентно издевается! — Что за…       Очередные «ребячество» и «детский сад» повисли в воздухе. Судя по недовольному лицу Крекера, он прекрасно считал окончание фразы. Но продолжать сердитые препирательства — равно как и разрешить ей уйти — не спешил. Выпустив прядь агатово-чёрных волос, Крекер тут же подцепил ладонь, которую Аоко прижимала к груди, потянул к себе и, поджав губы, принялся рассматривать её израненные, перепачканные в чернилах пальцы.       — Так что у вас там с Винсмоуком? Шуры-муры? — вдруг ни с того ни с сего поинтересовался он. — Разминаешь ему спинку по вечерам эти пальцами, а, ведьмочка? Сегодня не выйдет — вот ты и расстроилась?       — Ты хоть сам понимаешь, насколько ты мерзкий? — тускло отозвалась Аоко. — И он такой же. Вы с ним как два сапога пара, кто кого переплюнет в язвительности и снобизме. — Она вскинула на него глаза и пробормотала: — Ты что, приревновал ко мне своего соулмейта? Мало того что вражда семейств вас разделила, так ещё и я встала между вами?       Крекер на это только фыркнул.       — Ничего между нами нет. Я для него где-то на уровне прислуги, живу в его доме на птичьих правах. Он меня ни во что не ставит — вот и отношение соответствующее. Я для него тоже… дефектная, — пояснила она. И смахнула тыльной стороной левой ладони остатки слёз, мысленно укоряя себя за проявленную в его присутствии слабость. Попыталась выдернуть правую из его пальцев, но Крекер придержал её в воздухе, поднёс прямо к глазам.       — Надо же, как китайский фарфор, — пробормотал он, хмурясь на покрасневшую, воспалённую кожу. — Такие тонкие, белые, почти прозрачные… Только клейма мастера не хватает.       — Что?..       Крекер перестал ехидничать, и Аоко впервые за всё время ощутила неловкость. Он стоял так близко в сгущающихся сумерках, по-хозяйски сжимая её руку и нависая над ней своим атлетичным торсом, что исходившие от него слабые запахи ванили и резковатого мужского пота ощущались почти как собственные. Из-за тренировок его ладонь и вправду была шершаво-мозолистой, но подушечки пальцев казались удивительно мягкими…       — Пальцы у тебя как фарфор, говорю! — выронил её руку Крекер. — Хех, у Перосперо бы лучше удалось сравнение — он у нас большой знаток фарфора. Может весь день заливать про чай и всякие там церемонии.       Подойдя к двери, он выразительно скрежетнул ключом в замке.       — Ладно, ты свободна, ведьма. Будь признательна за мою доброту.       Насчёт «доброты» Аоко бы поспорила, но ей не пришлось повторять дважды. Она схватила сумку и рванулась в приоткрытую дверь, будто кошка, получившая наконец шанс выбраться из душной переноски. Впрочем, не успела она сделать и десяток поспешных шагов по полутёмному коридору, как её нагнал сердитый оклик:       — Эй, погоди!       Она с напряжением обернулась: знала же, что он не отпустит её просто так! В этот момент Крекер в широком питчерском замахе чем-то резко в неё зашвырнул. От испуга и неожиданности Аоко зажмурилась — как вчера, когда он хотел отвесить ей оплеуху. Непонятный предмет легонько, с сухим шелестом ударил ей в грудь и отлетел к ногам.       Она присмотрелась: это была картонная упаковка пластырей. Детских. С разноцветными мишками.       — Заклей там, что ли… Ну, это… трещины на фарфоре.       — Нет, ты всё-таки заранее всё рассчитал! Знал, что этим кончится, и поиздеваться решил?!       Пальцы на правой руке засаднило с удвоенной силой.       — Не неси чушь! Просто завалялись в рюкзаке — сам не помню откуда… Лучше бы спасибо сказала! Что я, Шарлотта Крекер, вообще подумал о такой мелочи!       — Заставишь меня и «спасибо» тебе написать? Пятьсот раз? Или, может, тысячу? — Аоко со злостью подхватила с пола пластыри. В голове проскочила мысль швырнуть их обратно: если он всё-таки пытался извиниться таким жалким образом, то мог засунуть это извинение себе в задницу!       Крекер, будто угадав её намерение, раздражённо шагнул обратно в кабинет.       — Ведьма!.. — с чувством донеслось из-за захлопнувшейся двери.