Forget-me-not

      На следующий день была суббота.       В выходные в доме Винсмоуков половина прислуги получала отгул, остальные могли встать на час позже. Поэтому, кроме Козетты, с весёлым звяканьем взбивающей венчиком яичную смесь, на кухне никого не оказалось. Аоко встала как обычно — занятия в университете шли по расписанию.       Она пила кофе, стоя у открытого кухонного окна, и задумчиво глядела во двор. В какой-то момент Аоко улыбнулась: со ступенек лесенки, ведущей в комнату над гаражом, спустился отец, слегка взъерошенный со сна. Хотя ему это только шло, придавая хищному образу чуть больше дикости и напоминая о том, что истинную натуру человека не запереть в футляр строгих рабочих костюмов и галстуков.       Михоук потянулся, подхватил прислонённые к стене гаража грабли — веер загнутых металлических спиц на деревянной ручке — и принялся неспешно разглаживать гравий на площадке, проводя волнистые борозды. Этим занимались садовые работники, но отец говорил, что подобное медитативное занятие настраивает его с утра на нужный лад. Когда чашка в руках Аоко опустела, а площадка начала напоминать буддийский сад камней, гармония неожиданно нарушилась.       У гаража появился Йонджи Винсмоук в простой серой майке, штанах цвета хаки и берцах. На плече у него лежал деревянный тренировочный меч, которым Йонджи время от времени похлопывал по шее. На этих выходных он остался дома после семейного собрания в отцовском офисе, но выученная в военной академии привычка вставать рано, в одно и то же время, никуда не делась.       С ним Аоко прежде пересекаться не доводилось, но с учётом того, что все братья — из одного стручка горошинки, она держалась от него в стороне.       Немилосердно шаркая подошвами берцев по волнистому гравию, Йонджи подошёл к Михоуку. Утро было безветренным, и бодрый голос младшего Винсмоука отчётливо разнёсся в воздухе:       — Эй, оссан! Говорят, ты раньше занимался кэндо? Покажешь пару приёмов?       Что ему тихо ответил отец, Аоко не расслышала. Наверное, отказал — хотя вряд ли бы это нарушило договорённость с бабушкой, та же не запретила ему заниматься кэндо для личного удовольствия.       Йонджи что-то сердито и неразборчиво рявкнул в ответ, но пререкаться не стал, вместо этого отошёл в сторонку и начал сам отрабатывать удары. Выпады получались у него чётко, сфокусировано, отлаженно; должно быть, он долго тренировался, пусть и непрофессионально. Крепкие мускулы так и перекатывались под майкой.       Впрочем, Аоко на мускулы не засматривалась. Завсегдатаи тренажёрных залов ей не нравились, они казались ей поверхностными, слишком зацикленными на собственном теле. Вместо этого её намётанный взгляд сразу же заметил парочку шероховатостей в замахе.       Отец, исправлявший испорченный узор гравия, своим профессиональным взглядом наверняка подметил больше. В какой-то момент, оказавшись рядом с ним, Михоук не выдержал, крутанул в руках грабли, перевернув их вверх ногами, и по привычке, как в додзё, молча ткнул концом черенка сначала в локти, потом в лодыжки хозяйского сына, обозначив изъян в стойке и тем самым заставив его от неожиданности потерять равновесие.       Йонджи опять сердито заворчал, но тут же внял бесцеремонной подсказке и выправил позу. Схватывал он на лету.       Подошедшая в этот момент к окну Козетта тихо хихикнула.       — Директор всех своих сыновей учил обращаться с мечом. Лучше всего кэндо давалось господину Ниджи, но после поступления в университет у него на многое не хватает времени. А вот Йонджи-сама — наоборот сосредоточился на военной подготовке. Я бы сказала, он весьма в ней хорош, — в отличие от Аоко, Козетта разглядывала атлетичную фигуру Йонджи с куда большим удовольствием. — А ещё он, с его выправкой и статью, просто создан для армейской рекламы!       — Да, я недавно видела одну, — согласилась Аоко.       Неделю назад в рекомендациях на телефоне ей выпал рекламный ролик, где младший Винсмоук в полном военном обмундировании демонстрировал на полигоне последние новинки вооружения, производимого на отцовских заводах. На рекламу не поскупились: всё эффектно стреляло, ревело, взрывалось и скрежетало металлом — как в кино. Хотя военная тематика Аоко не прельщала, но выглядело впечатляюще, особенно сам Йонджи с широченной улыбкой во все тридцать два зуба — современный самурай в полимерных композитных «доспехах». К слову, под роликом половина восторженных комментариев принадлежала женщинам…       — А ещё из-за этого у него просто зверский аппетит, — продолжила Козетта. — Йонджи-сама — единственный из всей семьи, кто просит у меня добавки!       — Ты просто хорошо готовишь, вот ему и нравится.       — Если бы нравилось, он бы хоть раз сказал, — вздохнула Козетта. — Всё-таки мне ещё многому предстоит научиться. Говорят, в академии у них каждый день стандартные армейские рационы — после такого и моя стряпня покажется сносной.       — Ты к себе несправедлива! — с жаром воскликнула Аоко. Она помнила те несколько бэнто, которые в первую неделю собирала для неё шеф-повар. Было очень вкусно — не так, как бэнто Санджи, но всё равно вкусно, пусть и по-другому. — Если бы Винсмоукам не нравилось, то они наняли бы другого шеф-повара.       — Ох, они едят, как будто пища — сама по себе не удовольствие, а часть распорядка дня. Хотя даже Рэйджу-сама в последнее время стала заказывать в офис обед из ресторана вместо моих коробочек. А Ниджи-сама вечно придирается…       Тут Козетта спохватилась и вернулась к духовке, где, вооружившись прихватками, вытащила форму с пышной сырной фриттатой — благодаря Санджи, Аоко уже знала разницу между этим блюдом и обычным омлетом. Фриттату покрывала бугристая золотистая корочка с вкраплениями помидоров и зелени, а пахла она так, что Аоко захотелось выпросить себе кусочек на пробу. Козетта начала с привычной ловкостью собирать бэнто для Ниджи.       Михоук тем временем, окончив работу и опершись на ручку грабель, задумчиво наблюдал за тренировкой Йонджи. Больше он в неё не вмешивался, но ему, несомненно, нравилось наблюдать за кем-то с мечом в руках. Аоко отошла от окна, сполоснула чашку в подсобке, поставила в посудный шкаф и вернулась на кухню.       — Ох, тоже мне, нашла пример! — заявила она. — Он всегда придирается. Мне иногда кажется, что в нём сидит какая-то заноза, из-за чего он плюётся сарказмом и раздражительностью направо и налево. И придумывает всякие глупые штуки, от которых весело только ему одному!       — Ну, ведь та история с тортом в конце концов закончилась хорошо, — примирительно сказала Козетта. К счастью, она понятия не имела о недавнем происшествии в университете. А ещё она принадлежала к тому типу людей, кто ко всем относится без предубеждений, старается в каждом найти лучшие стороны.       — Для меня хорошо, а для торта не очень, — не удержалась от ехидной ремарки Аоко.       — Знаешь, мне иногда кажется, Ниджи-сама такой колючий… Ну, просто потому, что ему сложно найти своё место. Это как в сказке, где старший сын получает королевство, младший — волшебное приключение. А средний вечно остаётся не у дел. Кстати, я недавно читала книжку про викторианскую Англию — там старший сын лорда наследовал поместье, младший пытал счастье на военной службе, а вот средний обычно шёл в священники.       Аоко фыркнула, представив себе Ниджи на месте старичка-настоятеля храма в её городке, гоняющего метёлкой голубей и раздражённо пересчитывающего редкие монетки в ящике для пожертвований. И не стала спрашивать, что происходило в Англии, если сыновей было, к примеру, не трое, а четверо — наверное, лишних детей выгоняли из дома, чтобы те не портили устоявшийся вековой порядок…       — Директор до сих пор не определился, куда его пристроить, вот Ниджи-сама и болтается в подвешенном состоянии. От него, как и от остальных, хотят, чтобы он был лучшим — но в чём именно лучшим? Меня бы такое бесцельное положение очень нервировало, — рассудительно продолжила Козетта и добавила в бэнто сладкую тарталетку, щедро усыпанную черникой.       Видно было, что она долго хранила при себе это наблюдение, но так хотела поделиться, что не сдержалась, вопреки собственной рабочей этике. «Интересно, сколько надо прожить под одной крышей с Винсмоуками, чтобы рассуждать о них в подобном ключе? — подумала Аоко. — А взять тех же Шарлотт, наверняка у них тоже полный дом слуг. Что они думают о ком-то вроде Крекера? Какой он по счёту сын?»       — Проблемы богатых людей. Уверена, что не всё так плохо, как кажется, — наконец сказала она. — И отец на годы вперёд расписал ему карьеру, жену и развлечения.       — Господину Ичиджи — так наверняка… — откликнулась Козетта, не слишком убеждённая её словами.       Поставив оставшуюся фриттату обратно в духовку, чтобы блюдо сохранило тепло до завтрака, Козетта протянула Аоко блюдце с небольшим кусочком, не поместившимся в подготовленную коробку.       — Попробуй, я же вижу, как ты смотришь.       Судя по тому, как засветились веснушки на её лице, это наблюдение было ей очень приятно. Улыбнувшись, Аоко без задней мысли потянулась за угощением, и Козетта тут же охнула:       — Что с твоей рукой? Какой ужас!.. Хотя эти штучки очень милые…       Пальцы правой руки Аоко, державшие блюдечко, — большой, указательный и средний — были плотно заклеены пластырями. С пластика довольно улыбались розовые и жёлтые мишки. Козетта только сейчас их заметила — и пластыри, и мишек.       — Бывает! — как можно более весело и непринуждённо ответила Аоко. — В последнее время пришлось слишком много писать ручкой. Конспекты — и всё такое. У меня же нет ноутбука, приходится всё делать в тетради.       — Тогда надо купить ноутбук, хотя бы подержанный, — строго сказала Козетта. — Попроси отца отвезти тебя в воскресенье в Акихабару, в один из местных компьютерных магазинчиков. Нельзя же до такого доводить! Я даже в старшей школе, когда готовилась к выпускным экзаменам, не перетруждала так сильно пальцы. Болят? Ох, как покраснели… Ты их чуть ли не до крови стёрла!       «Не чуть ли. Так и есть. До крови».       — Неприятно, но терпимо. Вышел напряжённый день, и я… не рассчитала свои силы. Но уверена, что такого больше не повторится, — на самом деле Аоко не была слишком уж уверена, хотя в душе надеялась на лучшее. — К тому же у меня сейчас нет нужной суммы, а напрягать отца я не хочу. Но не волнуйся, я нашла подработку, так что скоро накоплю — всего-то три-четыре месяца.       — Три-четыре месяца так страдать? Будь ты моим ассистентом, я бы тебя отругала! Ведь руки для повара — самое важное! — Козетта, сама того не зная, один в один повторила вчерашние горестные слова Санджи, когда тот увидел её пальцы.       — Обещаю, впредь я буду аккуратнее, я…       Аоко не договорила. Дверь кухни — со стороны хозяйской столовой — распахнулась, и на пороге возник ужасно хмурый Ниджи.       «Надо же, не пропускает занятий в субботу, ходит вовремя… Неужели Козетта права, и он настолько прилежный?»       Девушки от этого неожиданного вторжения вздрогнули и переглянулись: не подслушивал же он всё это время под дверью, прижав ухо к зазору у косяка, подобно любопытной горничной? Особенно, как они судачили про вторых сыновей… Ниджи всегда ходил резко, стремительно, его шаги сложно было не услышать.       Но Ниджи, вопреки ожиданиям, не стал метать громы и молнии, а поглядел на блюдце в руке Аоко и неприятно сощурился:       — Подкармливаешь приблудную кошку хозяйской едой, Козетта? Или даже собираешь ей обед за наш счёт?       Нет, слава богу, он всё-таки не подслушивал. Наверное, они увлеклись разговором и пропустили момент, когда Ниджи подходил к дверям. Аоко тут же поставила нетронутую фриттату на кухонный стол, не зная, чего от него ожидать. С него станется приказать принести для неё Нясину миску!       — У меня свой обед, — кивнула она на ланч-бокс, завёрнутый в симпатичный жёлтый фуросики и выставленный на столе для слуг. Знал бы Ниджи, кто на самом деле его готовил!.. И быстро добавила, чтобы он не начал придираться к шеф-повару: — А это… я сама выпросила! Кусочек оказался лишним. Но если надо, я заплачу!       Отчего-то Аоко спрятала за спиной руки. Как будто стыдилась перед ним глупых пластырей.       — Разве у тебя мало дел на сегодня? — проигнорировал её Ниджи, продолжая обращаться к одной лишь Козетте. — Обхаживаешь шофёрскую дочку, как будто тебе нечем заняться… Скажи ещё, что мой бэнто до сих пор не готов!       — Она мне вовсе не мешает, Ниджи-сама. Знаете, работать в чьём-то присутствии всегда выходит быстрее и веселее. А ваш бэнто — вот он!       Козетта с милой улыбкой, которую он точно так же проигнорировал, протянула ему красиво упакованный обед.       — Она тебе что, вместо телевизора? Нужно, чтобы кто-то постоянно болтал на фоне? — хмыкнул Ниджи. Кривизна его рта чуть сгладилась. По-прежнему не глядя на Аоко, будто для него она была предметом интерьера (или бессловесным питомцем), он развернулся и направился к дверям с бэнто в руках. — Передам отцу, пусть купит на кухню плазму, раз ты тут чахнешь со скуки!       — Ниджи-сама, не надо!.. — обеспокоенно воскликнула Козетта, но дверь за его спиной уже закрылась.       Девушки снова переглянулись. После недолгого молчания Аоко в порыве смутного протеста подхватила с тарелки остывший кубик фриттаты, безо всякой вилки, просто пальцами, и запихнула себе в рот.       — Очень вкусно, Козетта-чан!

***

      В университете все только и делали, что пялились на её залепленные пластырем пальцы.       Не то чтобы Аоко демонстрировала их открыто, но и прятать особо не пыталась — всё равно кто-нибудь да и заметил бы. Она совсем не могла держать ручку, и на лекции ей пришлось внимательно слушать и рассматривать слайды презентации, полагаясь исключительно на память.       К счастью, это была философия — странный предмет, где надо было понять мудрёные идеи давно умерших людей и, возможно, сформировать на их основе свои собственные. Философию вёл приглашённый из-за границы профессор Брук, пожилой англичанин — манерный, вытянутый и тощий до такой степени, что остряки с первого курса прозвали его «профессором Скелетом». Аоко он чем-то напоминал Перосперо, даже носил похожую элегантную трость и точно так же любил чай. Хотя в одежде профессор больше предпочитал строгое ретро, нежели дерзкий модерн. Несмотря на всю их схожесть, по неведомой причине оба они — и профессор, и замдекана — совершенно друг с другом не ладили.       На первой же перемене Коби — немыслимое для него прежде дело! — поднялся наверх и робко поинтересовался:       — Асахикава-сан, всё в порядке? Крекер-сан… он… действительно тебя вчера наказал? Твоя рука…       Коби сглотнул и поправил очки, словно убеждаясь, что пластыри ему не мерещатся. В отличие от утреннего заботливого беспокойства Козетты, в его глазах плескался неподдельный ужас — ещё бы, вчера Крекер выволок её так эффектно!       Болтовня на ближайших рядах стихла, как по мановению волшебной палочки. Все с любопытством уставились на них, выжидая её ответа. К удивлению Аоко, эти взгляды вновь были преимущественно сочувствующими. Студенты пялились на её руку, как загипнотизированные. Даже Перона повернула голову, хотя по её лицу было непонятно, радуется ли она тому, как поступил её кумир, или досадует, что всё ограничилось одними пальцами.       На Аоко неожиданно напала нервная смешинка. Неужели они думали, что Крекер щемил её пальцы в тисках, в подсобке у завхоза? Или бил по ним молотком, вытягивая из неё извинения?       — Ничего страшного не случилось. — Она с трудом сохранила спокойное выражение лица. — Мы даже поговорили… и, кажется, прояснили ситуацию.       — Вот как? — Коби замялся, напряжённо стискивая ткань брюк. — Если надо поставить в известность деканат…       В этот момент по аудитории прокатился непонятный гул. Коби собирался добавить что-то ещё, но тут на его плечо опустилась тяжёлая ладонь.       — Мешаешь, уйди, — процедил из-за его спины Крекер. И оттеснил его в сторону, будто стул (в его присутствии Коби окаменел и покорно позволил себя сдвинуть). — Подвинься, — скомандовал он Аоко, намереваясь пройти к своему месту. — Отчасти прояснили, — уточнил он для всех присутствующих.       Коби на негнущихся ногах отправился вниз, не сделав ни малейшей попытки ему возразить. Лимит его безумной храбрости на сегодня был исчерпан.       — Что ты здесь делаешь? Ты же не ходишь по субботам… — ошарашенно пробормотала Аоко первое, что пришло на ум. Ей так хотелось хоть один день провести спокойно, отойти от произошедшего — и нате вам. И тут же спохватилась: — И почему ты не пересел? Ты же обещал! — добавила она горячечным шёпотом.       — Ты же не написала пятьсот раз, ведьмочка, — пожал он плечами, разглядывая мишек на пластырях. — Бонус отменяется. Радуйся тому, что я, по крайней мере, тебя простил. Эй, слышали? Я её простил! — громко объявил он на всю аудиторию. — Ну, подвинься же.       Аоко набрала в грудь воздух, готовясь высказать ему всё, что думает по этому поводу — и попутно увеличить свой письменный долг ещё на пару тысяч извинений. Но тут к Крекеру подскочила Перона и ткнула ему в грудь свёрток светлой ткани. После чего подхватила его под локоть и с шипящим «Есть разговор!» потащила куда-то за собой. Возможно, чтобы Крекер отчитался перед ней о проведённом наказании. А возможно, она, мастермайнд «королевского» фан-клуба, сама это наказание и придумала.       Пальцы Аоко на автомате сомкнулись вокруг ручки — и опять неприятно засаднили. Она невольно вспомнила полутёмный кабинет, и то, как Крекер склонился над нею, трогая её волосы, разглядывая её руку…       Наказание и в самом деле вышло ребяческим, вдруг поняла она. Они ведь были одни в запертом кабинете; такой крепкий парень, как он, мог запросто сделать с ней что угодно, унизить как пожелает. Например, стащить с неё одежду и выгнать в коридор нагишом… Или ещё хуже… А всё, о чём она тогда беспокоилась, — гордость и поклоны.       Следом она представила, как Крекер опрокидывает её спиной на преподавательский стол, как разлетаются с шорохом исписанные листы, как его шершавая ладонь вжимает в доски запястье, которое только что придерживал на весу, — а сам он ухмыляется, уверенный в собственной безнаказанности. Глаза сощуренные, как у лисицы…       «Нет-нет-нет! Не выдумывай! — тут же осадила себя Аоко. — Ничего такого он бы точно не сделал, не в его дурацком стиле!»       И уткнулась пылающим лбом в ладонь.       …Оба вернулись в середине лекции, и у Пероны было очень кислое лицо.       Ткань, которую она всучила Крекеру, оказалась худи; он натянул его поверх рубашки. Наверное, это было то самое худи, что пострадало позавчера от газировки. Или нет — на позавчерашнем вроде бы не было вышивки на плече в виде чёрной паутинки… Аоко подвинула свой стул сама, без очередной команды, и Крекер плюхнулся на соседний, но вступать в новые издевательские разговоры не спешил. Вместо этого надвинул на голову капюшон и стал пялиться в окно, как будто рядом с ним никого не было. Как будто всё откатилось назад, к старому доброму игнорированию недельной давности.       Не сказать чтобы Аоко возражала. На фоне недавних событий игнорирование начало казаться ей весьма сносным. Время от времени она искоса поглядывала на паутинку на его рукаве и гадала, стоит ли рядом с ним расслабляться. Тонкая вышивка казалась странно неуместной на таком грубияне и одновременно завораживала.       В конце концов усилием воли Аоко отогнала образ преподавательского стола и убедила себя, что лимит неприятностей на ближайшее время исчерпан и всё самое худшее осталось позади.       Однако университетская жизнь редко баловала её предсказуемостью.       В обед Перона с подружками подсели к ней в столовой.       Аоко только-только успела развязать платок, отлепить с крышки лакированной коробочки, собранной Санджи, стикер с сердечком и спрятать его в карман джинсов. Хотя Санджи с пятидесятипроцентным шансом мог воспроизвести его из овощей в самом бэнто. Аоко уже понимала, что он это не всерьёз: от него на каком-то генетическом уровне исходила аура заботливого обожания женщин, всех без исключения. Пудинг это тоже понимала — неудивительно, что была не в восторге.       — Посмотри, кто здесь, Перона! — раздалось у Аоко за спиной.       Её окружила группка шумных девчонок, с небрежным позвякиванием выставивших на стол свои яркие десерты в вазочках. По мельком виденным ценникам на витрине Аоко прикинула, что стоимость одних только крепов с клубникой и взбитыми сливками составляла её ежедневную выручку в «Baratie». Впрочем, что ей за дело, куда люди тратят свои деньги? Раз могут себе позволить — пусть, глупо завидовать. К тому же в эти нарядные инстаграмные десерты клали чересчур много сахара.       Но лучше бы их мысли занимали десерты.       Аоко порой думала, что Перона — настоящий энергетический вампир, а её свита — покорные ей призраки, вытягивающие чужие жизненные силы. После каждой встречи с ними и обмена колкостями, Аоко чувствовала себя выжатой как лимон. Ох, не ту одногруппницу Крекер обозвал ведьмой!       Сам Крекер (и даже Ичиджи с Ниджи) Пероне в подмётки не годились. Пожалуй, Джадж Винсмоук в своих клишированных выводах был отчасти прав: только женщина могла одной-единственной фразой пронять другую женщину до глубины души. Парни, даже самые хитрые и пронырливые, брали больше физическим превосходством и властностью, но эти девчонки били точечно, находя самые уязвимые места.       Аоко напряглась, когда они наперебой загалдели, указывая безупречно наманикюренными пальцами — розовый и лиловый лак, кое-где даже стразы — на её скромную коробочку.       — Вы только поглядите, она так бедна, что даже не может купить обед в столовой и вынуждена таскать еду из дома.       — Что там у неё? Небось вчерашний рис?       — Отязуке, пища бедняков!       — И осьминожки из сосисок, как в младшей школе! — Все, кроме Пероны, дружно рассмеялись. Сама Перона только морщилась и в разговор не вступала. Перед ней стоял усыпанный голубикой чизкейк, который она небрежно, без аппетита разламывала ложечкой.       — Вообще-то сам Винсмоук Ниджи ест домашнее бэнто, — усмехнулась Аоко, которая в кои-то веки нашла, что им возразить. Разумеется, Козетта старалась изо всех сил, и у Ниджи всё было по высшему разряду, взять ту же утреннюю фриттату, которую не стыдно было подать в первоклассном ресторане. Но и для неё Санджи из базовых заготовок, остававшихся на кухне под конец рабочего дня (рис, овощи, яйцо, рыба, иногда мясо), составлял непредсказуемые и симпатичные комбинации.       Девушки зашумели. Наверняка вспомнили недавнюю сцену у автомата.       — Тоже мне! Сравнила себя с Винсмоуком! Или он из щедрости выделяет тебе свои объедки?       — Для тех, кто брезгует пищей бедняков, вы слишком много о ней знаете. И об объедках тоже, — парировала Аоко.       Подружка Пероны, Синдри, элегантно одетая, с жемчужным ожерельем на шее и гладким каре, обрамлявшим красивое, почти кукольное личико (она чем-то напоминала звезду немого кино двадцатых годов), недовольно поджала губы. Обычно она молчала и не вмешивалась в Перонины сеансы «групповых нравоучений». Но в этот раз оказалась ближе всех и, потянувшись, поддела и скинула кончиком пальца крышку с коробочки.       Аоко с интересом заглянула внутрь вместе со всеми. В этот раз там оказался венгерский гуляш и салат из брокколи с весёлыми ярко-жёлтыми кружками подслащённого омлета. И, к счастью, ни одного морковного сердечка.       Предусмотрительность Санджи оказалась на высоте — крупные кусочки было удобно подхватывать вилкой, ведь для Аоко держать палочки в ближайшие пару дней было бы затруднительно. Перона с отвращением взглянула на то, как она взяла вилку из корзинки с приборами, но опять промолчала. Аоко сделала вид, что не заметила этого взгляда.       — Неужели наша заучка сама постаралась? — фыркнула Синдри, но с гораздо меньшей уверенностью. Она заправила за ухо прядку, выбившуюся из аккуратного уложенного каре. — Откуда только времени хватает, если ты всё время сидишь за пыльными книжками? Или мамочка встаёт на рассвете, чтобы собрать тебе ланч? Передай ей, что мне было бы стыдно показать такое на публике. Подобной пище никогда не удовлетворить взыскательный вкус!       — А ты попробуй! — обиделась Аоко, но не за себя, а за Санджи. Ещё её покоробило упоминание матери, хотя Синдри, разумеется, была не в курсе, что та давно умерла.       Аоко выразительным жестом подтолкнула к ней коробочку.       — А вот и попробую! Хотя уверена: на вкус такая дрянь, что я бы разбила тарелку, если бы мне подали что-то подобное! Стопроцентно пересолено — или мясо жёсткое как подошва туфли!       Она с вызовом выхватила из той же корзинки одноразовые деревянные палочки, разломила их и подцепила сочный кусочек говядины из гуляша. Сунула в рот — наверняка собиралась пожевать для вида и театрально выплюнуть в салфетку. Но вместо этого в её глазах промелькнуло изумление.       Она отложила палочки и поднялась из-за стола.       — Отвратительно… — выдавила Синдри, прижимая к губам салфетку. Хотя Аоко прекрасно видела, что она проглотила то, что было у неё во рту. А вот остальные этого не заметили и делано рассмеялись, поднимаясь вслед за ней:       — Предложи Винсмоуку поменяться бэнто! Он точно в тебя им зашвырнёт!       «В отличие от вас, мелочных заноз, он посудой не швыряется!» — так и просилось на язык, но Аоко вовремя его прикусила: торт же не сам собой оказался в мусорном ведре.       Хотя было как-то странно представить Ниджи, злобно бросающегося в прислугу посудой. Он бы просто выставил провинившуюся служанку на улицу, как бесхозного нашкодившего котёнка… Как говорится, с глаз долой — из сердца вон.       Пока Аоко морщила нос от не слишком удачного выбора пословицы — и что это получается, она обеляет грубияна Ниджи в собственной голове? — все ушли, небрежно побросав недоеденные десерты, и она снова осталась за столом в одиночестве.       Вздохнув, Аоко притянула к себе бэнто. Она ждала ехидничания над больной рукой, очередного взрыва негодования, почему Крекер до сих пор терпит её подле себя (к слову, она сама понятия не имела). Но все прицепились к такому пустяку, как еда, словно пытались найти хоть что-то, к чему придраться. Да и Перона вела себя странно — как будто хотела ей что-то сказать. Но почему-то не решилась в присутствии вампирических подружек, несмотря на то что те за словом в карман не лезли.       На всякий случай она провела рукой по волосам — но новой жвачки в них не обнаружила.       В общем, Аоко так и не поняла, зачем они к ней подходили.

***

      Когда Аоко, вернувшись с занятий, заглянула на кухню, всю ширину стены между двумя дверями занимал прямоугольник новенького плазменного телевизора.       — Горничные в восторге, а мне стыдно его включать, — сказала Козетта, разглядывая в чёрной панели своё смутное отражение. Вид у неё был несчастный. — Ниджи-сама преподнёс всё отцу так, будто я хочу не работать, а развлекаться…       — Но раз директор позволил, значит, в этом нет ничего страшного, — заверила её Аоко.       За ужином телевизор негромко и уютно бормотал, показывая французский кулинарный канал — Козетта всё-таки нашла для себя компромисс.       Прислуга с задумчивым любопытством глядела, как щеголеватый пышноусый сомелье оценивает вкус вина урожая восемьдесят шестого года из долины Луары. Единственной, кто выразил недовольство, стала Юи, громко попросившая переключить на вечернее шоу талантов. Но тётушка Эпони строго посмотрела на неё и заметила, что телевизор приобрели для кухни, а не для комнаты отдыха, а таланты в этом доме следует демонстрировать в уборке. А то в комнате господина Ичиджи ей лично приходится вытирать пыль за теми, кто работает спустя рукава.       После этого Юи сконфуженно извинилась и замолчала, и остаток ужина прошёл в относительном спокойствии.       Поздним вечером, когда Аоко уже собиралась гасить свет и ложиться в кровать, в дверь её комнаты негромко, но настойчиво постучали. На пороге стояла тётушка Эпони. Её лицо было непривычно красным, со сжатыми в тонкую ниточку губами — та явно была чем-то возмущена. В руках она крепко сжимала плоскую картонную коробку, по форме напоминающую небольшой чемодан.       — Ох, Аоко-сан, тут такое дело, — начала она. — Господин Ниджи распорядился выкинуть этот… хлам. Сказал, что когда появляется новое, от старого следует избавиться за ненадобностью… — тут её голос странно сорвался.       Старая экономка прошла в комнату и почти с вызовом опустила свою ношу на письменный стол.