Forget-me-not

      Когда Аоко вручила отцу фотоснимок, он улыбнулся, разглядывая её фигуру, склонившуюся над чайным прибором.       — Красавица, — коротко, но ёмко прокомментировал он, поглаживая запечатлённое в профиль лицо дочери большим пальцем.       Второй экземпляр, который Аоко тем же днём отправила бабушке — по почте, в плотном жёлтом конверте, — получился лучше, но и осанка, которую бабушка сердито вдалбливала в неё долгие годы, там вышла удачнее, практически идеально, не придраться.       Отцу она в этом, разумеется, не призналась.       — На маму похожа? — лукаво переспросила Аоко и засмеялась, получив в ответ ещё более короткое «угу». Следом Михоук принялся внимательно разглядывать Перону на переднем плане, выставившую всем на обозрение дерзкую, затянутую чёрно-белым чулком коленку.       — Подруга?       — Так, знакомая… — уклончиво ответила Аоко, но, к счастью, расспрашивать он не стал.       Фотографию он повесил в рамке на видном месте — прямо над диваном.       После съёмок прошла неделя. Аоко не знала, повлияло ли это на Перону и её неприязнь хотя бы частично, но накал страстей как со стороны фан-клуба Крекера, так и прочих студентов, заметно спал. Перона ясно и чётко озвучила своё «фе», лично, один на один, и на этом успокоилась. А что касается остальных: да, она прилюдно оскорбила их кумира и продолжала держаться с ним холодно. Но вместе с тем ясно дала понять, что у них как минимум нет повода для ревности — для девчонок это было важнее всего. К тому же университетские сплетники повсюду раструбили про «наказание». Не сказать, что после этого на неё стали бросать более приветливые взгляды, но, по крайней мере, никто больше не подсаживался в столовой, чтобы язвительно высмеять её бэнто, не читал нотаций на тему «Король и простушка», и даже поток мелких пакостей разом иссяк, сошёл на нет, словно кто-то в одночасье крутанул вентиль и наглухо перекрыл невидимую трубу.       Удивительно… Впрочем, нет. Крекер же во всеуслышание объявил Аоко своей проблемой — и никто из первокурсников не дерзал перебегать дорогу своему «королю» даже в этом.       С самим Крекером у неё установились странные отношения взаимного колючего нейтралитета. Иногда они обменивались короткими шпильками, иногда он долго таращился в экран её ноутбука стеклянным, немигающим взглядом, иногда без спросу хватал со стола её старые блокноты, чьи разноцветные страницы мерцали блёстками, и крутил их в руках, будто от скуки. Когда Аоко возвращалась с обеда, аккуратная стопка на столе зачастую оказывалась раскидана вкривь и вкось (зато теперь, под Крекеровым неусыпным контролем, можно было не волноваться за сохранность вещей или опасаться извращенца-карикатуриста).       Спать на занятиях он стал меньше, хотя тяги к ведению собственных конспектов за ним по-прежнему не наблюдалось. По сути, он просто просиживал штаны в аудитории, если только не сбегал на тренировки — отборочные прошли успешно, и после летней сессии наступала пора официальных соревнований. Время от времени девчонки с параллельных курсов забегали в аудиторию и, перегнувшись в поклоне над партой Аоко, отчаянно краснея, просили у него автограф. Тот изредка давал, с довольной усмешкой, предварительно окинув просительницу придирчивым взглядом. Аоко подозревала, что помимо небрежной подписи он рисует на бумажном квадратике номер своего телефона. Впрочем, это было его личное дело.       Порой Крекер всё ещё приходил на занятия невыспавшимся и помятым. Локти на дорогих толстовках были вымазаны бурым и зелёным, а в капюшоне — нет-нет да и застревали листочки и сухие травинки. Но волосы, стянутые в хвост, уже долгое время оставались неизменной частью его имиджа.       Порой он был особенно взвинченным и саркастичным — и без «ведьмы» тут не обходилось — в те дни, когда Аоко, внимая преподавателям, с увлечением стучала по клавишам или не поднимала головы от пособий и методичек.       В особо бесячие моменты Аоко стискивала под партой пальцы в кулак, сохраняя безмятежное выражение лица и делая вид, что не замечает ни его, ни его выходок. Отчего-то это раздражало Крекера больше всего. Будто это не она отвоевала своё право на парту, а он сам милостиво «позволил» ей продолжать сидеть рядом с ним — исключительно ради собственного развлечения.

***

      …Как-то незаметно настал июль. Дни стояли жаркие, душные, влажные — сезон дождей постепенно уходил, но грозы изредка гремели. В спальне Аоко, как и во всех остальных, висел небольшой кондиционер — ещё одно преимущество жизни в богатом, технологически продвинутом доме. У бабушки в рёкане летом спасались стареньким вентилятором в гостиной, на котором так и хотелось повиснуть всем телом. Вентилятор вяло поворачивался, обдавая короткой (чересчур короткой) прохладой вспотевший лоб школьницы Аоко, прилежно склонившейся над домашним заданием, шевелил уголки тетрадей, позвякивал стеклянным колокольчиком-фурин, вывешенным под карнизом веранды…       Вспоминая об этом, Аоко откинулась на спинку стула и задумчиво продекламировала в потолок заученное в старших классах стихотворение:       Колокольчик чуть звенит       Над открытой дверью,       А в саду лишь кошка — спит       На изломе древних плит,       В торжествующей тени       Старых криптомерий…       Кажется, так писал о Японии кто-то из русских футуристов с суровыми, трудновыговариваемыми фамилиями*.       Повернув голову, она посмотрела в окно, на кусочек подёрнутой маревом синевы. Кондиционер кондиционером, но просидеть над учебниками весь воскресный день в четырёх стенах? Так недолго и с ума сойти. Аоко помнила бледные, чуточку безумные лица одноклассников перед выпускным экзаменом, зубривших день и ночь напролёт. Не хотелось доводить себя до синих кругов под глазами — с Крекера станется поинтересоваться, не варит ли «ведьма» по ночам ядовитые зелья.       Она подхватила учебники, плед и отправилась в сад. В самом дальнем уголке, укрывшись от посторонних глаз в густой тени давно отцветших керрий, она провела следующие пару часов, листая страницы и тщательно выписывая в лежащий на коленях блокнот всякие мелочи, которые могли пригодиться на экзаменах.       Время от времени Аоко делала перерыв и рассеянно, сдувая чёлку со лба, наблюдала за мирной суетой насекомых. Звеняще потрескивали цикады; куда-то торопились муравьи, иногда щекотно заползавшие к ней на коленки; жужжали шмели, похожие на миниатюрные полосатые бочонки. Последние заползали в цветки белых пахучих гардений на клумбе и так и оставались в них, опьянённые нектаром, — наружу, из-под мохнатых попок, торчали лишь задние лапки.       Если прикрыть глаза, так легко представить, что она не на задворках чужого дома, а где-нибудь в храмовом парке, в своём городке, спряталась за оградой — и вот-вот раздастся резкий оклик бабушки, разыскивающей её к обеду.       Или сидит на маминой могиле, под соцветиями старой, раскидистой гортензии.       «В этом году я пропущу Обон…»       Аоко открыла глаза, потянулась и со вздохом принялась собирать вещи. При желании выкроить в плотном расписании денёк и съездить домой не представляло труда. Но её грызло глупое, иррациональное опасение, что стоит вернуться, пусть даже всего на час, — и бабушка больше не выпустит её назад, передумает, несмотря на прежний уговор.       Надо ещё немного потерпеть, подождать — и кто знает, может, в следующий раз она навестит маму не одна, а вместе с отцом…       Обратный путь к особняку лежал через площадку для отдыха, и Аоко напряглась, замедляя шаг: в запретном для неё бассейне впервые на её памяти кто-то плавал. Скользил по-спортивному размеренно и уверенно, рассекая гладь сильными гребками и обдавая брызгами бортики. Мускулистые руки были чересчур бледными для середины лета. Ниджи не изменял себе и ходил в университет в строгих закрытых рубашках — вот и не загорел ни капельки.       Странно, что она не замечала его раньше в этом бассейне. Тот был огромным, метров двадцать пять, не меньше, и глубоким — больше спортивным, нежели предназначенным для ленивого отдыха. Если верить Козетте, в семье Винсмоук Ниджи был единственным, кто увлекался плаванием. Директор поощрял подобные занятия и то, что сын выступал за университетскую сборную, было ему по душе — пока это не мешало учёбе.       Аоко осторожно, стараясь не привлекать его внимания, обошла бассейн вдоль дальнего бортика. Меньше всего ей хотелось, чтобы он её заметил. Попутно она всё же бросала на него любопытные взгляды: он действительно выглядел умелым пловцом. Сама Аоко держалась на воде как топор и поэтому всегда завидовала людям, умеющим хорошо плавать, хотя меньше всего хотела бы в чём-то завидовать Ниджи. Хотя, если рассудить, плавать он научился сам, руки-ноги у него были собственными, не купленными на отцовские деньги.       Аоко помнила данное самой себе обещание и старалась лишний раз о нём не думать. Не поворачивать к нему головы при случайной встрече. Не замечать в университете. Какое-то время мозг послушно отсеивал лишний «синий» шум. Но потом несколько раз она столкнулась в коридорах с той девушкой, Нефертари Виви. На людях Виви держалась гордо и надменно и совсем не походила поведением на оконную насмешницу. Каждый раз при встрече она смотрела мимо Аоко — как если бы не запомнила случайную свидетельницу. Или считала выше своего достоинства дать понять, что её узнала.       Против воли Аоко стала наблюдать за нею — вернее за ними обоими, ведь Ниджи частенько сопровождал свою пассию. Студентки вокруг тихонько вздыхали, завидуя: такая красивая пара. На прошлой неделе в столовой кто-то нарочито громко, чуть ли не у Аоко за спиной, произнёс: «Взять того же Винсмоука — нашёл себе девушку по статусу, не то что Крекер-сама…»       Чужие фантазии почти не возмутили Аоко («Это они меня имеют в виду? Если Крекер услышит, мне же первой достанется!»). Но эти слова неожиданно задели в ней что-то другое. Она снова бессознательно вспомнила о Ниджи и Виви, об их силуэтах в окне, прильнувших друг к другу. Виви в тот миг ни капельки не стеснялась, что их застанут в столь двусмысленном положении. С другой стороны, Ниджи же считался её женихом, не так ли?..       Аоко не могла понять, отчего её так раздражало увиденное. Как будто Ниджи в чём-то её обманул.       Не думать о нём не удавалось.       К тому же Ниджи в последние дни частенько маячил в саду, когда она выходила на прогулку или шла на занятия. Смотрел на неё выжидающе и колюче, как будто что-то собирался сказать, но в последний момент сдерживался. Неужели всё-таки заметил её тогда, во время поцелуя? И теперь в манере Ичиджи хотел припугнуть, чтобы не разболтала о его неподобающем поведении отцу?       Но он молчал, хотя его сверлящий взгляд нервировал Аоко до чёртиков.       Или она представлялась ему бесполезным, уродливым сорняком, который занесло ветром через забор — и в их ухоженном саду она не к месту, только глаза ему мозолит?       Быть лишний раз сорняком не хотелось. Последние метры вдоль бортика Аоко преодолела едва ли не на цыпочках. Она почти свернула на вьющуюся к дому белую гравийную дорожку, как её окликнул мелодичный женский голос:       — Аоко-сан?       Пришлось остановиться и обернуться.       Рэйджу в широкополой соломенной шляпе и закрытом купальнике, с наброшенным на плечи парео, расположилась неподалёку от водной чаши — на площадке с шезлонгами и столиками. Аоко так сосредоточилась на брызгучих, грациозно-стремительных движениях Ниджи и своих суматошных мыслях, что совершенно её не заметила. Как и Ичиджи, сидевшего в соседнем шезлонге. Старший брат был босиком, в серой рубашке поло и светлых теннисных брюках. Его лицо, затенённое солнечными очками, было бесстрастным — в отличие от сестры, он ни на миг не отвлёкся от лежащего у него на коленях ноутбука (очень похожего на тот, что перепал Аоко от Ниджи). Пальцы с размеренным пощёлкиванием перебирали клавиши.       Аоко замерла на углу бассейна и, поколебавшись, легонько им поклонилась.       — Я… Я не хотела вам мешать, — пробормотала она, прижимая к груди учебники. — Немного поработала в саду, чтобы не сидеть в комнате.       В присутствии хозяйских детей она ощущала неловкость. Как будто попалась с поличным на недозволенном. Хотя у неё и в мыслях не было развалиться в шезлонге или окунуться в чужой бассейн.       — Как и мы, — Рэйджу с улыбкой отложила на столик планшет. — Не желаешь присоединиться к нам?       Ичиджи едва заметно дёрнул бровью, и Аоко немедленно выпалила:       — Нет, благодарю! — хотя и так было ясно, что Рэйджу предлагала чисто из вежливости.       — Как знаешь… Ты молодец: много занимаешься, даже в выходной день. Ниджи стоило бы взять с тебя пример. Его бассейн закрыли на месяц на профилактику, и теперь вместо подготовки к сессии он дома только и делает, что плавает. Ичиджи его за это уже отчитал.       «Значит, теперь Ниджи будет бывать дома чаще? Этого ещё не хватало! В сад мне больше не выйти…»       — Зато из-за экзаменов я пропущу все летние фестивали. Немного обидно, — из приличия вынуждена была поддержать разговор Аоко. Пролетел знойный ветерок, раздувая подол её летнего сарафана. Она переступила с ноги на ногу.       — Не получится повеселиться в компании друзей?       — Нет, не из-за этого, — помотала головой Аоко и призналась: — В Обон я обычно навещаю мамину могилу. Жаль, что в этом году не выйдет.       — Последнее, о чём нужно сожалеть! — раздался у её ног звучный, немного сбивавшийся на вдохе мужской голос. Колени обдало лёгкими брызгами.       Аоко уставилась на Ниджи, подплывшего прямо к её ногам: всё-таки заметил!       Он широко закинул локоть на бортик, переводя дыхание. При этом умудрялся ухмыляться, глядя на неё снизу вверх. Сквозь дымчатые стёкла плавательных очков, отражавшие солнечные блики, выражение глаз было не различить.       — Почему? — машинально спросила она, пытаясь разгадать причину этой ухмылки. И не глядеть на его широкие грудь и плечи, по которым змейкам скатывались прозрачные капли воды.       — Потому что мёртвые мертвы. Незачем тратить на них своё время, — жёстко отрезал он. Солнечный блик скакнул по стёклам очков и пропал. Ухмылка закостенела. — Здесь, с нами, в реальности, их уже нет, а мысли о них — всего лишь бесполезный шум в голове. Твоя мать стала горсткой золы и пепла в керамической банке, в чём смысл цепляться за эти удобрения?       — Ниджи! — воскликнула Рэйджу, а Аоко ахнула и резко отступила назад. Но не потому, что её задело это злое, беззастенчивое хамство (от такого, как он, вполне можно было ожидать), а потому что вдруг осознала: в такой позиции, при взгляде вверх, Ниджи из-под подола сарафана прекрасно видно её нижнее бельё.       Вот откуда эта глумливая усмешка!       Она негодующе прижала подол ладонью и заозиралась по сторонам, словно желая призвать кого-нибудь в свидетели этого безобразия. Взгляд её случайно зацепился за Ичиджи. Тот по-прежнему не поднимал головы от ноутбука, но в бесстрастном выражении его лица Аоко почудилось неодобрение. Из-за очков было непонятно, куда он смотрит поверх экрана, но она готова была биться об заклад, что адресовано это неодобрение было вовсе не младшему брату, а ей самой. Как будто он тоже понял, куда пялился Ниджи — и его покоробил этот интерес.       Сам-то Ичиджи на горничных не только пялился… Что ему за дело? Для него она хуже горничных? Или она действительно «сорняк» — не только для Ниджи, но и для всех в этом доме?       Щёки пощипывало от возмущения. Со сдавленным «Мне пора!» Аоко всё-таки не выдержала и сбежала. Ниджи, не меняясь в лице, плеснул ей вслед водой из бассейна, после чего резко оттолкнулся ногами от бортика, уходя на глубину.

***

      Ближе к вечеру лежавший на столе телефон коротко пурукнул. Не таймер — сообщение.       Аоко потёрла пальцами уставшие глаза, рассеянно разглядывая неподвижную ветку груши за окном. Позади на грушу наплывало огромное, подсвеченное ванильно-жаркими лучами заходящего солнца облако, напоминавшее плотный ком сахарной ваты. Потом отодвинула от себя конспекты и провела пальцем по экрану телефона. Номер был незнакомым, а сообщение лаконично-требовательным: «Встретимся через час на станции Охара, у выхода к зоопарку. Отвлекись от экзаменов, Аоко».       Тон был довольно уверенным. Такое сообщение мог прислать отец, но он сопровождал директора в деловой поездке и должен был вернуться не раньше чем через несколько дней. Да и с чего бы ему писать с чужого номера? Может, ошиблись? Но ведь обращались именно к ней, по имени…       Она перебрала в уме знакомых. Коби? Нет, он назвал бы её «Асахикава-сан» и добавил бы десять строчек извинений… Санджи? В его случае — «Аоко-чан» и полсотни сердечек… Крекер? Мысль о нём была до того неожиданной, что Аоко фыркнула в кулак: с чего бы это «Его Величеству» думать о развлечениях каких-то там ведьм? Тем более он про экзамены не вспомнит, пока те не начнутся. И то сначала половину проспит!       Перезванивать чужаку или писать ему в ответ было неуютно: вдруг это очередная шутка от недоброжелателей, раздобывших её номер?       Тайный поклонник?..       Аоко покачалась на стуле, потом распрямила задеревеневшую от долгого сидения спину и снова уставилась на разморенную дневной жарой грушу. В ещё одной прогулке на свежем воздухе нет ничего дурного. К тому же чем дальше от этого грубого, серого дома, тем лучше. А если заметит на станции кого-нибудь вроде Пероны или её подпевал — всегда можно развернуться и пойти назад.       Она воспроизвела в памяти ветку железной дороги. Охара находилась недалеко: спуститься с холма и пройти по прямой всего две станции, в противоположном университету направлении. Полчаса ходу, даже велосипед не понадобится.       Любопытство в конце концов пересилило.       …Когда Аоко подошла к станции, одетая во всё тот же летний сарафан и кеды, уже стемнело.       У ярко освещённых турникетов сновала куча народа: девушки в разноцветных хлопковых юкатах; болтающие и громко хохочущие группки парней; мужчины и женщины постарше, некоторые из них — тоже в юкатах, непринуждённо смахивающие летнюю духоту веерами. Все они стягивались к воротам зоопарка, видневшимся через дорогу и украшенным симпатичными бумажными фонариками. Где-то в отдалении, за кованой оградой, играла музыка.       На стоянке у станции приткнулась стайка хромированных байков. Какой-то громила с залихватским бандитским зачёсом и руками, покрытыми татуировками (как пить дать, якудза), активно препирался с соседками, приехавшими вдвоём на одном узком, похожем на мопед «Kawasaki»:       — Киви, Мозу, кто вас только учил парковаться! Вы подпёрли самого Профессора! Это не су-упер!       Те только хихикали, поправляя высоко взбитые кудрявые причёски и лакированные кожанки (у одной — ярко-жёлтая, у другой — розовая) и игнорируя его ворчание.       — Вот и шанс познакомиться! Говорят, он такой бука. Это мило, — сказала розовая.       — А ты сам не будь букой, — добавила жёлтая. — Тебе не идёт. Это твоя библиотекарша тебя так выдрессировала?       И обе пропели в унисон:       — Да, моя госпожа-а-а! Слушаюсь, моя госпожа-а-а!..       — Ах вы засранки… — Детина грозно цыкнул, надвинулся на них, и девушки с хохотом порскнули от него, скрываясь в толпе.       У соседнего минивэна парни в чёрных майках настраивали камеры и поправляли монструозные объективы фотоаппаратов; один из них что-то нервно обсуждал по телефону — где-то неподалёку планировалась съёмка. Когда Аоко обошла бочком байки, стараясь не приближаться к сердитому бандюгану, один из парней весело щёлкнул её на камеру.       — Не ко мне ли вы идёте, прекрасная Орихимэ? — подмигнул он, даже не пытаясь извиниться за бесцеремонность. Аоко смущённо покачала головой и ускорила шаг.       «Точно, сегодня же седьмое июля, Танабата… Вот откуда вокруг столько народу — в зоопарке устроили фестиваль». За учёбой праздничные даты совсем вылетели из головы.       Воздух был густым и тёплым, как парное молоко. Вдали приглушённо громыхнуло, раз, другой, над тёмными кронами сверкнуло — должно быть, запускали на пробу фейерверки. Аоко медленно обошла станцию, заглянула за турникеты, спустилась в подземный переход, оглядываясь по сторонам в поисках таинственного отправителя, но ни единого знакомого лица не увидела.       Значит, всё-таки глупый розыгрыш. И кто-то сейчас от души веселится, представляя, как она с разочарованным видом бродит среди рекламных стендов и автоматов с напитками. Детский сад, да и только — в лучших традициях предыдущих пакостей. Аоко постояла у ступенек, поглядела на противоположный выход, раздумывая, не прогуляться ли на обратном пути вдоль ограды зоопарка и послушать музыку, раз уж не догадалась взять кошелёк, чтобы купить входной билет.       И в этот момент её тихо окликнули из-за одной из колонн.       Аоко не сразу узнала Рэйджу в высокой девушке, одетой в небрежно-уличном стиле. Если бы та не позвала её по имени — Аоко в толпе прошла бы мимо и не заметила.       И неудивительно. Волосы старшей дочери семьи Винсмоук, всегда ниспадавшие до плеч в элегантном, уложенном набок полукарэ, были стянуты в небольшой хвостик у затылка и прикрыты бейсболкой. Ноль косметики. Из одежды — серые спортивные штаны оверсайз; дерзкий кроп-топ обнажал узкую талию и упругий живот с наметившимися квадратиками мышц; на ногах — светлые кроссовки…       Аоко растерялась, разглядывая этот подтянутый живот, который сложно было вообразить под воздушными шёлковыми блузками и мягкими кардиганами, — и своё приветствие пробормотала скомканно и с запозданием.       Рэйджу приподняла козырёк головного убора и рассмеялась, без труда читая её мысли:       — Отец всегда настаивал, что в нашей семье все должны быть безупречно развиты, как умственно, так и физически. Исключений и поблажек ни для кого не делалось, даже для девочек.       — Я уже заметила, — пробормотала Аоко, невольно вспоминая подтянутые фигуры её братьев, и спохватилась: — Просто непривычно видеть вас в таком образе.       — Сегодня праздник, на улицах полно журналистов, поэтому приходится маскироваться. Отцу вряд ли понравится открыть завтрашние новости и обнаружить, что его дочь вместо выполнения поручений посещает народные гуляния, — Рэйджу спрятала улыбающиеся глаза под надвинутым на лоб козырьком.       Аоко вспомнила весёлых и бесцеремонных репортёров у минивэна и согласно кивнула: нелегко быть богатым. И всё-таки странно было видеть Рэйджу такой… Такой обычной. Та словно сошла с небес на землю, перестала на время быть холодной и недосягаемой — сказочной принцессой из серого замка-улитки. Обычная красивая молодая девушка, чуть постарше Аоко, хотя в интонациях и развороте плеч временами проскальзывает лёгкое «неземное» превосходство. Да и одежда — вроде бы простая, но, если приглядеться, за этой простотой проглядывает неприличное количество нулей на ценнике.       Настоящая Орихимэ, только до сих пор не встретившая своего суженого.       — Но зачем тогда вы меня пригласили? Это же ваш номер? — Аоко показала экран телефона, немного стыдясь смешного улиточьего чехла.       — Да, мой. Мне стало стыдно за слова брата — там, у бассейна. Мои братья бывают несдержанны в выражениях, иногда кажется, что для них вообще не существует деликатных тем. Ни для себя, ни для других… Вот я и решила немного загладить грубость Ниджи.       — А почему ему самому не стало стыдно? Почему вы извиняетесь за него? И сейчас, и тогда тоже, — Аоко нахмурилась, вспоминая своё первое появление в доме Винсмоуков.       — Уж такой он есть. Все они такие. Хм, как бы тебе объяснить?.. Наша мать умерла десять лет назад. Знаешь, что сделал отец, когда привёл их в день похорон на её могилу, а Санджи принёс с собой цветы? Маленький букетик, нарвал по дороге… На её могиле стояли огромные, красивые и совершенно бездушные букеты, из тех, что заказывают одним звонком — и всё выберут за тебя, да и оформят безукоризненно, в лучшем виде. Как положено… Так вот, отец растоптал букет Санджи и сказал, что живым не должно быть дела до мёртвых. А цветы — глупая сентиментальность, которая только девчонкам простительна. После чего приказал каждому из братьев наступить на букет. У Санджи был такой взгляд — он единственный, кто отказался это сделать, и после этого месяц просидел под домашним арестом. Возможно, именно тогда он впервые задумался о побеге из дома.       «Мёртвые мертвы. Незачем тратить на них своё время». Вот, значит, откуда в Ниджи засел этот мерзкий цинизм — он, отличник, хорошо затвердил отцовский урок…       — Какой ужас! И вы так спокойно об этом рассказываете? — воскликнула Аоко. Её смутила откровенность, с которой Рэйджу поделилась чем-то настолько личным.       — Мы были детьми, к тому же братья на три года меня младше, наверное, им это виделось как-то по-другому, не всерьёз. С тех пор они больше не проявляли интереса к могиле матери, ни один из них. Ниджи и вовсе отказывается посещать кладбища по какому-либо поводу, даже ради приличия. Отец приказал — и они подчинились. Поверили его словам, ведь он был взрослым, а взрослые порой кажутся непогрешимыми. Иногда я думаю, что с тех пор братья так и не повзрослели, остались гадкими мальчишками — каждый по-своему. Разумеется, сказался и прагматичный отцовский подход к воспитанию… Так что ты не обижайся на Ниджи, должно быть, он и вправду так думает — и про нашу мать, и про твою заодно, разве что не научился выбирать выражения… — Рэйджу пожала плечами, а следом перешла на более лёгкий, почти поддразнивающий тон: — Но если ты хотела, чтобы тебя здесь с извинениями встретил именно он, — так и быть, в следующий раз пришлю его вместо себя.       — Не надо! — второй раз за день вырвалось у Аоко, и она жалобно посмотрела на Рэйджу. — Или вы смерти моей хотите?       С Рэйджу было непонятно, шутит она или нет.       — Не надо — значит, не надо, — согласилась та. — Но мне и самой хотелось здесь побывать, просто раньше не находилось подходящего предлога. Звучит немного по-детски, не правда ли? Если ты не против, я куплю тебе билет, а взамен воспользуюсь тобой и твоей обидой на Ниджи.       — А вам для всего нужен предлог? — пробормотала под нос Аоко, невольно вспоминая её еженедельные визиты в «Baratie» (иногда казалось, что Рэйджу навещала брата не по отцовскому поручению, чтобы в очередной раз укорить его за неподобающую связь, а для того, чтобы тот накормил её чем-то вкусненьким). Но Рэйджу не расслышала, она уже тянула её за руку к ведущим в зоопарк ступенькам:       — Идём скорее, мы и так многое пропустили!       В её голосе дрожало предвкушение, и Аоко подумала невпопад, устремляясь за ней: «Интересно, у Рэйджу в доме такая же спартанская спальня?..»

***

      Вдоль длинной центральной аллеи покачивались мерцающие гирлянды, мягко светили красные и белые бумажные фонари, пахло соевым соусом и карамелью. С длинных бамбуковых жердей свисали пёстрые ленты. Хотя Аоко почти не заметила среди них привычных полосок с пожеланиями — наверное, люди вывешивали их где-то ещё, в отдельном красивом месте. По обе стороны дороги раскинулись лотки с сувенирами, уличными угощениями (преобладали почему-то сладости) и нехитрыми традиционными забавами.       О том, что они находились в зоопарке, напоминали статуи зверей на перекрёстках и плакаты, приглашавшие посетить медвежий вольер, птичник и дельфинарий. А ещё симпатичные брелоки в виде коал, капибар и сурикатов.       Рэйджу с Аоко прогулялись немного, разглядывая, как дети и взрослые увлечённо пытаются закинуть кольца на призовые штырьки или выловить сачками золотых рыбок. Сачки из тонкой бумаги быстро размокали и рвались. В какой-то момент Рэйджу склонилась над расстроенной из-за неудачи девочкой (её родители куда-то отлучились) и с мягким «Прости за дерзость» накрыла ладонью её кулачок с зажатым сачком. После чего сделала быстрый, почти незаметный взмах. Рыбка, трепеща плавниками, упала в подставленный пакетик с водой. Кроха, разинув рот, уставилась не на приз, а на улыбающуюся красивую незнакомку.       — Вы принцесса, да? — прошепелявила она.       Рэйджу кивнула и прижала палец к губам: мол, да, но ты никому не говори, это тайна. Она казалась непривычно расслабленной, и Аоко очень скоро осознала, что получает гораздо больше удовольствия, наблюдая за своей спутницей, чем за праздником. По правде говоря, ей раньше не приходилось ходить на фестивали с кем-то за компанию — и, кажется, Рэйджу тоже.       У одного из лотков старшеклассники готовили праздничную лапшу сомэн и раздавали её, как уверял плакат, «Всем красавицам-Ткачихам бесплатно — за поцелуй!». Аоко, с трудом сдерживая смех, взяла коробочку у невысокого, отчаянно краснеющего паренька, а потом то же самое сделала Рэйджу. Аоко переглянулась с ней, после чего они чмокнули его одновременно в обе щёки и сбежали, укрывшись в толпе, когда тот, заикаясь, выкрикнул, что так нечестно.       — Будет ему уроком — уточнять детали делового контракта до его заключения, — Рэйджу, посмеиваясь, подцепила палочками лапшу. И вдруг разом посерьёзнела, вглядываясь вперёд.       На центральной площадке народу было больше всего, безостановочно щёлкали камеры и раздавались аплодисменты: там проходила официальная церемония. Рэйджу остановилась и придержала Аоко за край сарафана.       — Нет, туда не пойдём, — покачала она головой. — Не знала, что сегодня здесь соберутся Шарлотты… Некрасиво получится, если меня узнают.       Аоко пригляделась. На сцене, над головами возбуждённо переговаривающихся зрителей царила женщина, пожилая и грузная, во фривольном платье в розовый горошек и, в тон ему, шляпке с вуалью. Несмотря на несуразный вид, от женщины исходила буйная энергия: толпа радовалась каждому её громыхающему слову, хлопала и вопила в едином восторженном порыве, будто наэлектризованная. С подобной харизмой можно было только родиться.       Так вот она какая, Шарлотта Линлин, за глаза называемая «Большой Мамочкой». Раньше Аоко видела её только по телевизору. Спохватившись, она оглянулась по сторонам, но долговязой фигуры Крекера, к счастью, не заметила. Раз здесь его мать — сам он вполне мог оказаться поблизости.       Поэтому она совсем не возражала, когда Рэйджу увела её за собой в лабиринт боковых дорожек. Здесь было меньше света и шума, а протоптанные тропинки вели к вольерам. Они прогулялись вдоль них, доедая лапшу, с любопытством вглядываясь сквозь прутья и читая таблички. Зверей вечером было мало — к посетителям те привыкли, но большинство с приходом темноты попрятались на ночь в домики.       — Вряд ли будут устраивать фейерверки, — сказала Аоко, прислушиваясь к отдалённому рокоту за деревьями. Нет, всё-таки это не снаряды, а гром, ночью опять будет гроза. — Животные могут испугаться.       — Как жаль, мне бы хотелось увидеть салют.       — Мне тоже…       В этот момент у клеток со всё ещё бодрыми, неугомонными мартышками Аоко заметила Робин-сэнсэй. Рядом с библиотекарем, одетой в нежно-сиреневую юкату, бегал мальчик со сладкой ватой на палочке — в три раза больше его головы, на которой помигивали пластиковые оленьи рожки — и весело заглядывал в клетку.       — Нет, не корми их! — с привычной библиотечной строгостью сделала замечание Робин, когда тот отщипнул от сладкой ваты кусочек, чтобы угостить самую любопытную мартышку. Но едва он виновато кивнул и отбежал от клетки на дорожку, её лицо приняло удивительно мягкое выражение.       А в следующую секунду его сбила с ног девочка, внезапно выскочившая из-за кустов, — примерно его возраста, в медицинской маске с цветочками. Сахарная вата ожидаемо улетела на землю, а из-за кустов послышалось встревоженное женское причитание: «Анана-сан, ну где же вы?»       Девочка перевела взгляд на мальчишку, чьи рожки немного сползли набекрень, придавая ему одновременно милый и забавный вид, хмыкнула и убежала — в противоположном направлении от зовущего, даже не попытавшись извиниться. Мальчик встал, отряхивая коленки, глянул ей вслед, после чего в растерянности уставился на вату. Похоже, он едва сдерживался, чтобы не заплакать. И вечно хмурая и нелюдимая Робин-сэнсэй присела рядом с ним на корточки и ласково погладила по спине, что-то зашептала на ушко…       — Что такое, крошка? Нельзя, чтобы красивые мордашки в праздник грустили. Это не су-у-упер! — пока Аоко увлечённо следила за открывшейся с новой и неожиданной для неё стороны Робин, появился громила-байкер с залихватской причёской, тот самый, который ругался с девицами на парковке.       Аоко невольно напряглась, бросая обеспокоенный взгляд на Рэйджу, вместе с ней наблюдавшую за этой сценой: подобные типы любили приставать к красивым одиноким девушкам. Робин тем временем с поразительным бесстрашием подняла голову и пристыдила развязного бандита несколькими строгими, резкими словами. Тот озадаченно фыркнул, почесал в затылке, после чего… подхватил мальчишку под мышки и играючи закинул себе на плечи.       Мальчик пришёл в восторг, немедленно позабыв про пропавшее угощение.       — Мега-Фрэнки, в бой! — воскликнул он, повелительно взмахивая рукой, и грозный здоровяк вместе с ним принял фирменную позу — должно быть, из аниме про роботов: согнул ногу в колене, сводя вместе мускулистые ручищи; татуировки на них совместились, образовав посередине звезду. Библиотекарь только вздохнула.       По аллее они отправились уже втроём, причём Робин расслабленно придерживала спутника под локоть — похоже, они были очень близки…       Аоко испытала странную неловкость: как будто опять подсмотрела что-то, не предназначенное для чужих глаз. А Рэйджу, не подозревая о её чувствах, весело сказала:       — Интересная пара. Я слышала, в Танабату соединяются даже те, кто в обычной жизни кажутся несовместимыми. Как Пастух и Ткачиха. Главное — загадать правильное желание. И раз уж нам не суждено увидеть фейерверк, то мы можем сделать напоследок хотя бы это.       Она протянула руку, указывая на что-то поверх обезьяньего дворика, и только сейчас Аоко заметила возвышающуюся над ними крону величественного дерева, в листве которого помигивали фонарики. Когда пять минут спустя они вышли к его подножию, то дерево оказалось невероятно огромным. Чем-то похожим на дуб из анимации студии «Ghibli»: про страшных на вид, но на поверку очень добрых духов-хранителей леса.       Нижние ветви были густо увешаны исписанными ленточками — и правда, особое место. Люди до сих пор подходили и добавляли новые пожелания.       Аоко задрала голову, изучая сливавшуюся с ночной дымкой вершину. В кои-то веки в разгар «Фестиваля Звёзд» не было видно ни одной звезды — небо полностью затянуло тучами. А когда девушки приблизились к необъятному стволу, чью шершавую кору окружала верёвка из рисовой соломы (по поверью отпугивающая злых духов), внезапно поднялся ветер. Сильный, взметающий пыль, листочки и травинки. Вся крона разом зашуршала и заскрипела, а ленты пошли рябью, заколыхались переливами разноцветной бумажно-шёлковой бахромы.       — Скоро пойдёт дождь, — подтвердила опасения Аоко Рэйджу. — Лучше не мешкать.       Свою ленточку она заполнила и привязала с серьёзным, задумчивым лицом, хотя до этого на нём всё время играла лёгкая полуулыбка. А Аоко промедлила, растерялась, разглядывая пустую полоску бирюзового шёлка. До сих пор на Танабату она загадывала одно и то же — скорую встречу с отцом. Но теперь они жили вместе, и место прежнего желания заняли пустота и неопределённость. Что ещё можно пожелать? Сдать сессию на отлично? Но это было как-то мелочно на такой романтический праздник, проще было сходить в храм и сделать пожертвование…       В нерешительности она обернулась к спутнице. Не хотелось заставлять её ждать.       — Я вернусь на аллею, к магазинчикам, рассмотрю поближе сувениры, — сказала Рэйджу. — А ты пока подумай. Иногда важно хорошо подумать, чтобы желание не пропало зря. Встретимся у ворот.       Аоко кивнула и снова уставилась на бирюзу. Цвет ленты вновь невольно напомнил о Ниджи в компании Виви…       Наверное, она всё-таки ему завидовала, вот и не могла выкинуть из головы. Потому что даже такой невозможный хам и язва, как он, как-то сумел найти себе подходящую половинку. От Ниджи мысли, повинуясь причудливой цепочке ассоциаций, перетекли к Робин — и её задиристому, разбойного вида приятелю… Вспомнился Санджи, растерянный, под руку с очаровательно краснеющей Пудинг… Наконец — представились собственные родители, по рассказам отца…       Рука взяла кисть и бессознательно вывела на ленте: «Встретить того, кто сможет тебя понять. Кто такой же, как ты, не на своём месте».       Снова громыхнуло, близко, почти над головой, и едва Аоко привязала к ветке ленточку, тут же затерявшуюся во взметнувшемся ворохе алых, жёлтых и изумрудных соседок, как за её спиной раздались тяжёлые размеренные шлепки капель. Площадка вокруг дерева начала стремительно покрываться тёмными пятнами, а всего через несколько секунд полило как из ведра.       Кто-то из прохожих взвизгнул, послышалось хлопание раскрывающихся зонтиков, продавец лент проворным движением свернул свой товар в узел и, прикрывшись им, убежал в темноту — и в течение минуты площадка перед деревом полностью обезлюдела. Проклиная свою нерасторопность, Аоко откинулась спиной на ствол дерева, изучая непроницаемую, шелестящую стену дождя. Густая листва до поры до времени защищала от воды, но вдруг непогода затянется до ночи? Да и прятаться в грозу под деревом, вдобавок таким высоким, — небезопасно.       — К сожалению, абонент временно недоступен, — с вежливым безразличием сообщил телефон, когда она перезвонила по принадлежащему Рэйджу номеру; следом раздались короткие гудки. Вряд ли Рэйджу станет её дожидаться. Зонта под рукой нет — значит, надо выждать, пока ливень немного утихнет, и идти на станцию. Если повезёт, кто-то подбросит на машине из доброты душевной. Заплатить за такси было нечем.       Она тоскливо рассматривала ленточки у себя над головой — те трепетали на влажном ветру, словно птички, угодившие в силки. Глупое всё-таки вышло желание, стоило загадать хорошую погоду.       — Говорят, если на Танабату идёт дождь, то желание сбудется не раньше чем через год, — раздался слева хрипловато-грудной женский голос.       Оказывается, кто-то ещё вместе с Аоко прятался под деревом от непогоды — крупная моложавая дама в велюровом платье и шляпке, напоминавшей корзинку с фруктами. В неверном свете фонариков поблёскивали перламутром нитка жемчуга на груди и брошь на круглом отложном воротничке. Одеждой и обширной статью незнакомка походила на оперную диву — а ещё на Большую Мамочку, разве что не была столь же бодрой и внушительной. В её позе читалась ленивая, умудрённая годами уверенность.       — Про любовь? — спросила она.       — Что, простите?       — Про любовь загадала? — женщина кивнула на ленточки, и Аоко кивнула в ответ, смущённая её догадливостью:       — Почти…       — Это хорошо, — дама с явным удовлетворением обтёрла широкую шею платочком, — это славно. Сейчас такое редкость, молодёжи нынче кругленький счёт в банке или популярность подавай. Девчонки все поголовно мечтают стать певицами да артистками. Инфлюенсерами. А вот в наше время о любви мечтали.       — Разве плохо загадывать хорошую судьбу? Мечтать прославиться?       — Нет. Только со славой всей этой что потом делать? Коли трудиться упорно и не выпускать из виду цель, всегда сможешь преуспеть. А вот мечты… В этом деле важна романтика. Чувства. Надежда на чудо. Нечто, что поддерживает внутреннее пламя, и вместе с тем не даёт перегореть. Понимаешь, о чём я? — женщина подмигнула Аоко.       — Кажется, да…       — В общем, в жизни надо обязательно найти свою зажигалку. А то с возрастом усохнешь, как старая ветвь. Уж я-то знаю, вечно твержу про это братьям, а им хоть бы хны. Мхом скоро покроются в своих рабочих креслах, карьеристы. Мне надоело устраивать им договорные свидания: старший в последний раз вообще не явился, и все мои усилия пошли прахом. Хуже того, девушка обиделась — и ведь не последняя невеста в городе: умница, красавица, ответственная… Своя фирма по производству кухонной утвари! А он только посмеялся и сказал пригласить его, когда найду у себя в записной книжке директора по чайному фарфору, не меньше. Уму непостижимо! Как говорится, сорок лет — а головы нет…       Тут в её сумочке затренькал телефон, и женщина, прервав поток нечаянных откровений, достала его и с раздражением ткнула в кнопку ответа:       — Да?.. Да, под деревом… Где вы запропастились, негодные девчонки? На этом ливне я скоро размокну и превращусь в компот! В самый настоящий, не смейтесь!.. Да, разумеется, мне нужен зонтик… — она покосилась на Аоко, жмущуюся спиной к тёплой, прогретой за день древесной коре, и добродушно-ворчливо, почти по-матерински, прибавила: — Два зонтика!

***

      Кроссовки шлёпали по лужам, расплёскивая во все стороны брызги. Рэйджу бежала под дождём по тускло освещённой, пустынной дорожке (непогода в мгновение ока разогнала всех прохожих), придерживая бейсболку, и смеялась. Она вымокла насквозь, пряди волос облепили щёки, а штанины хлопали по ногам, точно мокрая парусина, — и во всём этом было что-то давно забытое, забавное, детское. Диковатое и неправильное.       — «Вероятность дождя — шестнадцать процентов», — вслух процитировала она утренний прогноз погоды и снова засмеялась: вот и верь после этого метеорологам.       Вольеры полностью опустели. Рэйджу задержалась на перекрёстке и, оглядываясь, повела мокрыми, озябшими плечами. Звери тоже понимали: иногда неплохо иметь крышу над головой — даже если она окружена забором…       «Ворота, кажется, в той стороне?»       Телефон в кармане, как назло, промок и разрядился — ни такси вызвать, ни даже определить точное местоположение. Бесполезнее кирпича. Чудо, если вообще включится после такой переделки.       Праздничные гирлянды на главной улице уже не горели, только проступали желтоватыми пятнами пятачки у фонарей. Палатки и лотки были темны и затянуты пластиковыми навесами. Изредка их подсвечивала вспышка молнии, опасная и красивая, в сопровождении оглушительного громового раската. Кое-где под навесами жались задержавшиеся гости. Рэйджу на бегу вглядывалась в их силуэты, но в дождь лица было не различить. В конце концов она сдалась и мысленно пожелала своей спутнице удачи.       Отвлёкшись на парковый указатель, она внезапно на полном ходу в кого-то врезалась. Но не упала: в последний момент её ловко придержали за запястье. Бейсболка от резкого движения слетела, а Рэйджу с удивлением уставилась на высокого прохожего, державшего над головой зонт. На нём был строгий деловой костюм, а лицо наполовину скрывал клетчатый шарф, отчего Рэйджу не сразу узнала его в потёмках, а узнав, воскликнула:       — Шарлотта-сан!       — Вы? — кажется, он тоже только что осознал, кто перед ним. Катакури аккуратно выпустил её запястье, внимательно её рассматривая, а потом с какой-то нервозностью уткнулся носом в шарф (зачем ему посреди лета шарф? Неужели прятал под ним тот интересный шрам?) и отвёл взгляд в сторону. — Непривычно видеть вас в таком, — он кашлянул, — виде.       По сравнению с реакцией Аоко, он казался не удивлённым, а смущённым. Рэйджу на автомате опустила глаза вниз, на свою одежду. Тонкий хлопковый топ промок насквозь и прилип к коже, прозрачно обрисовывая не менее тонкий кружевной бюстгальтер. Грудь от прохладной воды слегка заострилась… Подавив секундный порыв прикрыться руками, Рэйджу максимально гордо выпрямила спину: она — Винсмоук, а отец учил сохранять лицо даже в самых невыгодных и неловких ситуациях.       — Вас тоже сложно узнать, — сказала она с безупречным спокойствием, будто они находились в офисе на деловой встрече. И пожала плечами (те всё-таки предательски дрогнули на ветру), бросая ответную шпильку: — Прежде вы выглядели более экстравагантно и… интригующе.       — Задержался в университете и не успел переодеться, — коротко объяснил он. — Моя мать не любит опоздания.       Похоже, самообладания ему было не занимать — он выдержал раунд.       Рэйджу с прохладцей кивнула и, давая понять, что разговор окончен, отвернулась и присела, чтобы подобрать с земли бейсболку. Вместе с тем она чувствовала странную досаду: должно быть, потому, что ему и в голову не пришло предложить ей зонт.       «Шарлотты, что с них взять, никакого понятия о приличиях…»       И тут её затылок и плечи, будто плащом, отсекая зябкие дождевые струи, накрыла широкая, плотная и очень тёплая ткань, от которой пахло не резким мужским одеколоном, как у отца, а ванильной пудрой и пончиками.       Катакури набросил на неё свой пиджак.       После этого он, всё ещё не глядя на неё, выдвинул локоть, молчаливо предлагая присоединиться к нему под зонтом. Поколебавшись мгновение, Рэйджу стянула одной рукой на груди края чужого пиджака, а другой обхватила предложенный локоть. Катакури остался в одной рубашке, под тонкой белой тканью угадывался твёрдый рельеф мышц. Почти как у братьев, особенно у Йонджи, когда правила приличия требовали идти рядом, рука об руку. При мысли об этом ей стало почти уютно.       Дождь мягко барабанил по непроницаемому куполу зонта. Они двинулись по направлению к воротам.       — Я приехал на мотоцикле, — сказал Катакури после недолгой паузы, вновь решившись взглянуть на неё. Он говорил медленно, будто что-то прикидывая в уме. В блеске очередной молнии его тёмные глаза над шарфом показались Рэйджу малиновыми. — Но вам, пожалуй, больше подойдёт такси.       — А у вас есть запасной шлем? — вдруг спросила она. Детское шаловливое настроение внезапно вернулось и сделало её очень дерзкой. И беспечной.       — Есть. Но вам будет немного великоват…       — Ничего страшного, — улыбнулась Рэйджу и призналась: — Я никогда не ездила на мотоцикле. Всегда хотела попробовать.