Темный Раскол

В просторном зале, утопающем в золотистом свете массивных люстр, собрались представители трех держав. Немец, итальянец и японец. Они сидели за длинным столом из красного дерева, на котором стояли графины с водой, серебряные пепельницы и стопки документов. Воздух был пропитан дымом дорогих сигар, а в голосах звучала осторожная, почти ритуальная вежливость. Первым заговорил Вальтер Хойзингер, представитель рейхскомиссариата. Он был средних лет, подтянутый, с хищными чертами лица, и говорил ровно, но с явным оттенком превосходства: — Господа, наш союз пережил многое, и новый год обещает новые перспективы. Важно, чтобы мы продолжали работать сообща, укрепляя не только торговые отношения, но и военное сотрудничество. Германия, как всегда, готова предоставить вам необходимые ресурсы и поддержку. Синдзо Акамацу, японский дипломат, слегка приподнял бровь, но кивнул. Его голос звучал спокойно, но в словах сквозила сдержанная агрессия: — Безусловно, Рейх приложил немало усилий к поддержанию стабильности. Однако нас беспокоит одно — зона нашего влияния в Азии. Мы не можем бесконечно зависеть от решений, принимаемых в Берлине. Наши войска продолжают защищать Индокитай, Корею и прочие территории, но мы требуем большей самостоятельности в принятии решений. Вальтер холодно улыбнулся: — Вопросы безопасности требуют координации. Чем сильнее единство, тем крепче наша позиция в мире. — Единство не значит подчинение, — вставил Акамацу, разминая тонкие пальцы. Доменико Ломбарди, представитель Италии, который до этого лишь наблюдал за разговором, наконец заговорил, сложив руки перед собой: — Итальянская империя доказала свою эффективность в управлении новыми территориями. Однако без должного признания это становится проблемой. Мы ожидаем, что Рим получит больше автономии в делах Северной Африки и Средиземноморья. Хойзингер потянулся за сигаретой и усмехнулся: — Вы же понимаете, что полномочия нужно заслужить? Ломбарди ответил не сразу. Он посмотрел на Акамацу, затем снова на Хойзингера. — Нам не нужно ничего заслуживать, господин Хойзингер. Мы уже доказали свою силу. Если бы не Италия, вся ваша система снабжения в Африке давно бы развалилась. Мы не просим — мы требуем. Возникла тишина. Было ясно, что стороны знали границы дозволенного, но каждый испытывал терпение другого. Затем Акамацу склонился чуть вперед, его голос стал мягче, но глаза оставались холодными: — И все же… есть один вопрос, который не может остаться без внимания. — Какой же? — осторожно спросил Хойзингер. Акамацу склонил голову, словно выбирая слова. — Эксперименты. С Шварцкристаллами. Теперь тишина стала осязаемой. Ломбарди откинулся на спинку кресла, барабаня пальцами по подлокотнику. — Мы делаем вид, что ничего не знаем. Однако, когда новости просачиваются даже в самые закрытые круги, это уже проблема, — продолжил японец. Хойзингер глубоко затянулся, медленно выдохнул дым и посмотрел прямо в глаза японцу. — Вы понимаете, что ваши слова могут быть расценены как оскорбление? — Совсем нет, — улыбнулся Акамацу. — Мы просто обсуждаем слухи. Ломбарди поднял руку, чтобы привлечь внимание: — Давайте говорить прямо. Ваши исследования… выходят за рамки соглашений. Мы все понимаем важность науки, но если контроль над этим будет утерян, это станет угрозой для всех нас. Хойзингер выдержал паузу. — Германия всегда держит свои разработки под контролем. Вам не о чем беспокоиться. — А что, если нам стоит самим убедиться? — бросил Акамацу. Хойзингер медленно поставил сигарету в пепельницу и наклонился вперед: — Это не обсуждается. Ломбарди вздохнул, сцепив пальцы: — Видите, какая незадача. Когда одна сторона считает, что может делать всё, что захочет, равновесие нарушается. Хойзингер откинулся в кресле и улыбнулся, но глаза его остались жесткими. — Давайте оставим политику политикам. Мы все понимаем, что этот союз держится на балансе интересов. Германия заботится о вас так же, как о себе. — И всё же, — Ломбарди сложил руки на столе, — если вдруг что-то пойдёт не так… нам стоит знать заранее. Хойзингер выпрямился и посмотрел на них обоих. — Вам будет известно всё, что необходимо. Но помните — ваш успех зависит от стабильности, которую мы обеспечиваем. Акамацу и Ломбарди обменялись взглядами. Они поняли, что больше ничего не добьются. По крайней мере, не сегодня. Когда встреча подошла и за представителями Японии и Италии закрылись массивные двери конференц-зала, в комнате повисла тяжелая тишина. Вальтер Хойзингер некоторое время молчал, глядя на остатки сигаретного дыма, вьющегося под хрустальной люстрой. Затем он медленно выдохнул, провел рукой по лицу и с явным отвращением бросил на стол папку с документами, подготовленными для переговоров. — Бесполезная трата времени, — пробормотал он, глядя на бумаги, словно они были источником его раздражения. Его секретарша, стройная женщина с темно-русыми волосами, аккуратно собранными в пучок, стояла рядом, держа в руках блокнот и ручку. Она внимательно наблюдала за своим начальником, не позволяя себе выражать эмоции. — Они думают, что могут указывать нам, что делать, — продолжил Хойзингер, вставая из-за стола и подходя к окну. Он отодвинул тяжелую бархатную портьеру и посмотрел на город, освещенный огнями. — Акамацу ведет себя так, словно у него есть право голоса в делах Рейха. А этот итальянец… — он усмехнулся, — Ломбарди забыл, что их «великая» империя рухнула бы без нашей поддержки. Секретарша кивнула, не поднимая глаз: — Они недооценивают вас, господин Хойзингер. — О, они не просто недооценивают, они искренне считают, что способны диктовать нам условия, — он повернулся к ней, скрестив руки на груди. — Японцы хотят больше свободы в Азии? Пусть попробуют взять её у нас. Италия требует больше власти? Смехотворно. Им дали крошку, а они возомнили себя равными. Он вернулся к столу, налил себе немного коньяка и сделал небольшой глоток, прежде чем продолжить: — Все эти договоры — фикция. Просто красивые слова, которыми мы запутываем друг друга, притворяясь союзниками. На самом деле каждый из нас мечтает первым вонзить нож в спину другому. Секретарша осторожно заметила: — Возможно, стоило бы проявить больше дипломатичности… Хойзингер посмотрел на неё с усмешкой. — Дипломатия — это оружие слабых. Настоящая власть приходит не через переговоры, а через силу. Он снова подошел к окну, наблюдая за огнями ночного Бранденбурга. В его глазах загорелся хищный блеск. — Пусть продолжают играть в свою игру. Пусть думают, что у них есть выбор. В конечном итоге, всё решаем мы. И когда придет время, они поймут, что уже давно стали нашими марионетками. Он встал из-за стола и подошёл к окну и тяжело вздохнул. "Как долго эти идиоты позволят себя водить за нос? А если они узнают?" — он помотал головой — "Нет, не узнают. Зря ты переживаешь, Вальтер".

***

Как только двери роскошного черного автомобиля закрылись за ним, японский дипломат Акамацу откинулся на мягкое кожаное сиденье и глубоко вздохнул. За окном промелькнули огни ночного Бранденбурга, отражаясь на стеклах высотных зданий. Он поправил манжеты своего идеально выглаженного кимоно с европейским пиджаком поверх него — знак его гибридного положения между традицией и современностью. Секунду он молчал, обдумывая ход переговоров, а затем достал трубку телефона из бардачка, набрал номер и поднес трубку к уху. — Это Акамацу, — его голос был ровным, но в нем сквозила легкая усталость. На другом конце линии раздался спокойный, глубокий голос господина Такабэ. — Я слушаю. — Все прошло так, как вы и предсказывали, — произнес Акамацу, глядя в темноту за окном. В трубке повисла короткая пауза, прежде чем Такабэ спокойно произнес: — И ты удивлен? Акамацу покачал головой, понимая, что его собеседник этого не увидит. — Нет. Но их наглость... Они даже не старались скрыть своего презрения. Хойзингер вел себя так, будто все эти договоры не имеют никакого значения. Как будто он заранее решил, что будет делать, и наш разговор ничего не изменит. — Так и есть, — Такабэ говорил спокойно, словно читал давно известный текст. — Немцы не меняют своей сути. Они считают себя хозяевами мира. Они используют нас, как когда-то использовали итальянцев, но при первой же возможности избавятся от нас, если сочтут выгодным. Акамацу стиснул зубы, но быстро взял себя в руки. — Я так и думал, что вы скажете это, господин Такабэ. Но что теперь? Оставим все как есть? — Пока что. Нам не нужно лишнее внимание. Мы должны играть в их игру, пока не придет наш черед. Пусть они считают нас покорными союзниками. Пусть они думают, что управляют нами. А когда появится возможность, мы напомним им, кто мы такие. Акамацу кивнул, соглашаясь. — Я передам ваше мнение, господин Такабэ. — Сделай это. И помни: пока волк думает, что держит лису на цепи, он не замечает, как лиса загоняет его в ловушку. Связь оборвалась. Акамацу положил телефон обратно и посмотрел в на ночные улицы. Пусть немцы верят, что держат всё под контролем. Настанет день, когда они поймут, что ошибались.

***

Такабэ повесил трубку и посмотрел на ночной город за окном. Огни Кёдайто, японского квартала Нового Бранденбурга, отражались в стекле, создавая причудливый узор света и тени. Он задумчиво провел пальцами по подлокотнику кресла, прежде чем заговорить: — Знаешь, Юсуке… Когда я впервые услышал о плане постройки Нового Бранденбурга, я подумал, что это один из самых амбициозных проектов века. Город, который должен был стать символом сотрудничества великих держав, местом, где Запад и Восток встретятся, чтобы вместе строить будущее. Юсуке, сидевший напротив, слегка склонил голову, внимательно слушая наставника. — На бумаге всё выглядело красиво, — продолжил Такабэ. — Три зоны: немецкая, японская и итальянская. Официально — равные, но на деле мы оба знаем, что это было не так. Немцы с самого начала оставили за собой контроль над всей инфраструктурой и безопасностью. Мы получили Кёдайто — анклав, который больше похож на автономный колониальный форпост, чем на часть общего города. Итальянцы выторговали себе Виа Нувола, но их влияние ограничено, их удел — церкви и деловые кварталы, но не власть. Он усмехнулся, поднеся к губам чашку чая. — Ирония в том, что город, который задумывался как символ триумфа, стал полем для скрытой борьбы. Мы вынуждены заключать сделки, договариваться, искать лазейки. В этом городе нет одной власти, есть три лагеря, которые делают вид, что работают вместе, но каждый готов вонзить нож в спину другому. Юсуке задумчиво кивнул. — Возможно, это неизбежно. В конце концов, если каждый стремится к своей выгоде, рано или поздно их пути разойдутся. — Верно. Но главный парадокс в том, что чем дольше Новый Бранденбург стоит, тем сильнее он подтачивает систему, что его породила. Вмешательство немцев в азиатские дела раздражает Токио. Итальянцы мечтают вернуть себе славу древней Империи, но вынуждены соблюдать правила, написанные в Берлине. А сами немцы слишком уверены в своём положении, чтобы заметить, как всё это их же и губит. Такабэ откинулся назад, глядя в потолок. — Этот город — бомба замедленного действия. И рано или поздно он взорвётся. Вопрос только в том, кто первым нажмёт на спусковой крючок. Такабэ посмотрел на Юсуке: — Как прошла операция? — спросил он — Есть какой-то прогресс? Юсуке не знал что ответить. Из-за провала Хаяши, теперь эти двое знают, что за ними следят не только нацисты, но и японцы. — Всё... Осложнилось. Хаяши и его люди спугнули её. Такабэ молча кивнул, будто переваривая информацию, затем отставил чашку с чаем и скрестил пальцы в замке. — Значит, Хаяши снова сыграл не так, как надо. В его голосе не было раздражения, только холодное спокойствие. Юсуке слегка напрягся — ему казалось, что такие ситуации обычно заканчивались для неудачников очень плохо, но его начальник выглядел скорее заинтригованным, чем разгневанным. — Как именно он всё испортил? — спросил Такабэ. — Они не смогли взять её. Было слишком много факторов, которые они не учли. К тому же… — Юсуке замялся, подбирая слова. — Нас раскрыли. Теперь, они знают, что мы за ними следили. — Хм, неудивительно. Я говорил, что Хаяши слишком горяч. Забыл, что здесь не фронт, а шахматная доска. Юсуке осторожно кивнул, а затем решился задать вопрос, который мучил его последние дни: — Скажите, Такабэ-сан… вы действительно уверен, что эта девочка настолько важна? Мы даже не видели, чтобы она использовала какие-то силы. Что, если немцы просто пускают пыль в глаза? Такабэ чуть прищурился, скользнув по нему взглядом, но по-прежнему оставался спокоен. — Вопрос правильный, но задан не в том тоне, Юсуке. Ты не можешь судить об этом, пока не знаешь всей картины. Мы не знаем, что именно она может… но если даже сам Рейх ведёт за ней охоту, это уже повод насторожиться. Он задумчиво потёр подбородок. — Возможно, они просто хотят заполучить её обратно, как ценную собственность. Но есть и другой вариант… Юсуке выжидающе смотрел на него, и Такабэ продолжил: — Что, если они сами не знают её полной ценности? Что, если она — не просто результат их экспериментов, а нечто большее? Юсуке нахмурился, но Такабэ лишь усмехнулся: — Мы не знаем всей правды, Юсуке. Но чем больше людей рвутся за этой девочкой, тем сильнее у меня подозрение, что она — ключ к чему-то очень важному. И если это так, то я намерен узнать, к чему именно. Такабэ задумчиво повёл пальцами по краю своей чашки, словно пытаясь собрать мысли воедино. Юсуке знал, что, когда его начальник погружался в такие размышления, это означало, что он собирается сказать нечто важное. — Знаешь, Юсуке, меня эта история напоминает одну древнюю легенду. Её рассказывали ещё в старые времена, когда люди верили в богов стихий. Юсуке слегка приподнял бровь, но ничего не сказал, позволяя Такабэ продолжить. — В давние времена миром правили восемь великих сил, каждую из которых воплощал бог: огонь, вода, лёд, ветер, молния, земля, тьма и свет. Они создали равновесие, но среди людей ходило пророчество, что однажды родится дева, в чьей крови сольются все силы мира. Она должна была стать проводником между богами и смертными. Такабэ сделал паузу, бросив взгляд в сторону окна, за которым медленно проплывали улицы Кёдайто. — Но как только она родилась, равновесие нарушилось. Боги завидовали друг другу, каждый хотел, чтобы она принадлежала именно ему. Так началась охота. Боги огня и молнии желали сделать её орудием разрушения, боги воды и ветра — хранительницей гармонии, а боги земли и льда хотели заключить её в вечный покой. Он перевёл взгляд на Юсуке и усмехнулся. — Разве не напоминает тебе что-то? Юсуке молчал. Он не был большим поклонником древних мифов, но он уловил основный смысл. Немцы, японцы и, возможно, даже итальянцы — все хотели её, но никто до конца не понимал, зачем. — А чем закончилась эта история? — наконец спросил он. Такабэ вновь усмехнулся и откинулся на спинку сиденья. — Узнай сам, — сказал он. — Возможно, тебе стоит немного освежить знания о древних сказаниях. Юсуке не смог сдержать вздоха. Он знал, что когда Такабэ давал такие ответы, это означало, что он не собирался рассказывать всё прямо. — Но скажу одно, — добавил Такабэ. — История далеко не так проста, как кажется. Как и судьба той девочки. Он задержал взгляд на Юсуке, словно оценивая, насколько тот готов к следующему шагу. В его глазах мелькнуло что-то похожее на усталость, но это чувство быстро исчезло, уступив место привычной холодной рассудительности. — Продолжай работу, — наконец сказал он, его голос был ровным, но в нём слышалась некая тяжесть. Юсуке, скрестив руки на груди, едва заметно качнул головой. — Это не так просто. Девочка пропала из нашего поля зрения, а последующие действия могут привести к ухудшению ситуации. Такабэ чуть прищурился. — Ты предлагаешь отступить? Юсуке тихо вздохнул, понимая, что это была ловушка. — Нет, но... — Тогда делай то, что должен, — резко прервал его Такабэ. — Девочка всё ещё в городе. Пока её не схватил кто-то другой, у нас есть шанс. Юсуке кивнул, но заметил, как его начальник слегка напрягся. Он давно знал Такабэ и понимал, что за его внешней невозмутимостью иногда скрываются эмоции, которые он никогда не позволит себе показать открыто. — Вам её жалко, да? — спросил он осторожно. Такабэ чуть заметно сжал губы, а затем отвёл взгляд. — Жалко? — повторил он, словно пробуя это слово на вкус. — Возможно. Она ещё ребёнок. Дитя, втянутое в игру, правила которой она не понимает. Юсуке немного удивился. Обычно Такабэ не позволял себе подобных рассуждений. — Тогда почему… — Потому что у нас нет выбора, — резко ответил Такабэ. — Работа требует этого. Юсуке ничего не сказал. Он понимал, что спорить бессмысленно. В конце концов, Такабэ всегда знал, что делает. Но что-то в его словах всё же заставило Юсуке задуматься. Такабэ вновь посмотрел на него, на этот раз уже более строго. — Найди её, Юсуке. Но не вздумай совершить ошибку. В следующий раз у нас не будет второго шанса. Юсуке молча кивнул. Работа есть работа. Он знал, что у него нет права на сомнения. Но в этот раз он чувствовал, что ситуация куда сложнее, чем кажется на первый взгляд.

***

Когда дверь автомобиля закрылась, Итальянский посол тяжело вздохнул, потирая пальцами переносицу. Встреча оказалась долгой, и несмотря на весь дипломатический лоск, в воздухе витало напряжение. Он знал, что немцы давно вышли за рамки соглашений, но пока что приходилось делать вид, будто ничего не происходит. Он откинулся на спинку сиденья, но не успел как следует расслабиться, когда из тени заднего сиденья донёсся ровный голос: — Надеюсь, оно того стоило. Ломбарди чуть заметно вздрогнул, но быстро взял себя в руки. Он уже знал, кто сидит в машине вместе с ним. Тот, чьё лицо скрывал глубокий капюшон чёрного балахона. Голос был сух и отрешён, но в нём чувствовалась скрытая сила. — Как обычно, одни дипломатические игры, — нехотя ответил он, поправляя манжеты рубашки. — Всё по старому сценарию. Человек в балахоне слегка кивнул. — Я предупреждал, что они не остановятся. Ваша дипломатия для них лишь ширма. Ломбарди вздохнул. — Думаешь, я этого не понимаю? Но время ещё не пришло. — Время? — тихо повторил его собеседник. — А если оно уже пришло, и вы просто не хотите это признать? Ломбарди молчал, глядя в окно. Город медленно проплывал мимо, свет уличных фонарей отражался на стекле. — Что ты хочешь этим сказать? Человек в балахоне наклонился чуть ближе, его голос стал тише, почти заговорщицким. — Я хочу сказать, что церковь не будет вечно ждать. Мы позволили этим экспериментам зайти слишком далеко. Мы позволили власти Рейха укрепляться, в то время как наши собственные позиции становятся шаткими. Ватикан не будет бесконечно терпеть. Ломбарди перевёл на него взгляд. — Официально мы всё ещё союзники. — Официально, — с ноткой насмешки повторил его собеседник. — Но если мы продолжим бездействовать, скоро официально ничего не останется. Ломбарди сжал губы. Он знал, что в словах представителя церкви есть доля правды. — Что ты предлагаешь? — Пришло время нам сыграть свою партию. Ты знаешь, о чём я говорю. Ломбради недовольно поморщился и отвернулся к окну. — Ах, вот мы к чему пришли… Опять про эту девчонку, — он устало потер виски. — Вы всерьёз хотите, чтобы я поверил во всю эту мистическую чепуху? Человек в балахоне медленно повернул голову в его сторону, и хотя лица его не было видно, посол ощутил на себе взгляд — холодный, исполненный негодования. — Чепуха? — голос его стал низким, почти угрожающим. — Вы, политики, вечно слепы к истинному порядку вещей. Эта девочка — не просто эксперимент или побочный продукт научного высокомерия. Она — знак. Она — дар. — Дар? От кого? От Бога? Ты хочешь сказать, что она божественное создание? — Именно, — прозвучал твёрдый ответ. — И вы, со всей вашей дипломатией, недооцениваете важность этого события. Вы не понимаете, с чем играете. — Это же просто очередной результат экспериментов Рейха! Пусть даже удачный, пусть даже уникальный, но она всего лишь человек! — Ты ничего не знаешь. В голосе мужчины прозвучала опасная нотка. Он выпрямился, а тень от капюшона ещё больше скрыла его лицо. — Она не просто человек. Она — сосуд. Орудие высшей воли. И если ты продолжаешь считать её всего лишь девочкой, значит, ты либо глуп, либо трус. Ломбарди почувствовал, как его охватывает раздражение. — И что ты предлагаешь? Преклониться перед ней, как перед святой? Начать поклоняться ей, как какому-то ангелу? — Если потребуется. Мужчина в черном балахоне устроился удобнее, сложив руки в тени своего одеяния. Автомобиль плавно двигался по ночным улицам, но внутри машины воздух был напряжённым. Ломбарди чувствовал, что этот разговор не окончится просто так. — Ты знаешь историю Святой Агнессы? — негромко спросил человек в балахоне. Ломбарди закатил глаза. — Ты ведь не о той святой, что была мученицей в Риме? — Не совсем, — голос мужчины был ровным, но в нём чувствовалась глубокая убеждённость. — Истинная история Агнессы не записана в обычных книгах. Она хранилась в архиве Ватикана, в записях, доступных лишь избранным. Посол нахмурился, но молчал, позволяя ему продолжить. — Агнесса была не просто мученицей. Она была носителем дара, данным ей не человеком, но самим Господом. История гласит, что, когда она погибла от рук язычников, её дух не исчез. Он возродился в новом теле. Раз за разом. Сквозь века. Мужчина говорил почти шёпотом, но его голос был полон страсти. — Её видели во времена Инквизиции. Она была среди монахинь, которые вершили суд над еретиками. Затем она появилась во Франции, среди тех, кто сражался против сил тьмы. Позже — в Германии, в эпоху Тридцатилетней войны. Её заметили даже в Америке, в колониях, среди первых изгнанников, бежавших от гнёта. Ломбарди фыркнул. — Ты хочешь сказать, что эта девочка — новая Агнесса? — Именно. Он покачал головой. — Ну уж нет. Это слишком притянуто за уши. Вся эта история про реинкарнацию — красивая сказка, чтобы оправдать фанатизм. — Ты не веришь? — Я верю в политику, экономику и здравый смысл. Мужчина в балахоне тяжело вздохнул. — А если бы у тебя были доказательства? — Какие? — Сведения, записи, исторические совпадения… Ты ведь знаешь, что Ватикан обладает архивами, которые не открыты простым смертным. Ломбарди усмехнулся. — Архивы… Конечно. Архивы, где каждый факт можно трактовать так, как удобно церкви. Мужчина молчал несколько секунд, затем продолжил: — Неужели ты не задумывался, почему немцы так одержимы этой девочкой? Почему даже японцы начали свою игру? Это не просто из-за научного любопытства. Посол нахмурился, но ничего не сказал. — Они боятся её. Боятся, что если её сила пробудится, они потеряют контроль. — Ты хочешь сказать, что она… опасна? — Она — судьбоносна. Ломбради отвернулся к окну, раздумывая. Он всё ещё был скептичен, но в словах этого человека было что-то тревожное, что-то, что цеплялось за его разум и не давало просто отбросить разговор как бред фанатика. Он устало потёр виски и посмотрел на тёмную фигуру рядом. Он не любил эти разговоры с церковниками, особенно когда они начинали говорить о пророчествах и судьбоносных фигурах. Но что-то в этом человеке заставляло его продолжать слушать. — Хорошо, допустим, я поверю в вашу сказку, — сказал он, скрестив руки. — Допустим, эта девочка — реинкарнация вашей святой. Что тогда? Что Церковь собирается с ней делать? Мужчина в балахоне не сразу ответил. Он, казалось, обдумывал свои слова, прежде чем медленно заговорить: — Мы не собираемся «делать» с ней что-то в привычном смысле. Наша задача — защитить её. — Защитить? — Ломбарди усмехнулся. — От кого? — От тех, кто видит в ней оружие. — А разве это не так? Разве вы сами не видите в ней инструмент, способный укрепить ваши позиции? Человек в балахоне тихо вздохнул. — Церковь не так наивна, как ты думаешь. Мы знаем, что происходит в мире. Знаем, что наука давно пересекла границы дозволенного, и знаем, что эта девочка — лишь часть огромной игры. — И вы хотите сделать её частью своей игры? — Не игры. Судьбы. — Не надо этого пафоса. Говори прямо. — Мы должны привести её к осознанию своей истинной природы. Мы должны направить её. — Направить куда? — К её предназначению. — И каким же оно должно быть? Мужчина отвернулся, глядя вперёд, будто всматривался в неведомые дали. — Это ещё предстоит выяснить. — Великолепно. Значит, вы сами не знаете, чего хотите. — Мы знаем, что нельзя позволить её силам оказаться в руках тех, кто хочет их использовать. — Но вы же сами хотите их использовать, не так ли? Мужчина медленно повернул голову к послу. — Мы хотим сохранить равновесие. — В этом мире нет равновесия. Есть только те, кто тянет одеяло на себя. — И всё же Церковь пережила века, следя за тем, чтобы самые страшные силы не вышли из-под контроля. — Ах да, конечно. Инквизиция, крестовые походы, преследование учёных… Прекрасная работа по сохранению баланса. Мужчина не ответил на насмешку. Он лишь спокойно сказал: — Мы не просим твоей веры. Только твоего понимания, что девочка — не просто разменная монета в политической игре. Ломбарди посмотрел в окно, затем снова на своего загадочного спутника. — И что же мне с этим делать? Мужчина в балахоне медленно наклонился вперёд, его голос стал чуть тише, но твёрже: — Пока ничего. Просто помни: если она окажется не в тех руках, последствия будут куда серьёзнее, чем ты можешь себе представить. Ломбарди нахмурился, но ничего не ответил. Машина продолжала движение по ночному городу, а в воздухе повисло тревожное молчание.

***

Раздевалка заседательного зала Аделунгского Круга была просторной и отделанной дорогим деревом, с латунными вешалками и зеркалами в массивных рамах. Воздух пропитан ароматом табака и дорогого одеколона. Опаздывающий, мужчина лет пятидесяти, с начинающей седеть шевелюрой и слегка покрасневшим лицом, быстро сдёрнул с себя пальто и передал его слуге. Он тяжело дышал — очевидно, торопился, чтобы не выглядеть непунктуальным перед коллегами. У вешалок уже стояли двое других — один из них был сухощавым, с заострёнными чертами лица и холодным взглядом, а второй, напротив, выглядел куда добродушнее, с лёгкой улыбкой и округлым лицом. Они переглянулись, заметив запыхавшегося мужчину. — Ты поздно, — сухо сказал первый, поправляя манжеты своего тёмного костюма. — Пф-ф, чертовщина какая-то с дорогами… Я уже не могу спокойно проехать по городу без того, чтобы не застрять в какой-нибудь пробке — опаздывающий раздражённо провёл рукой по волосам. — Я что-то пропустил? Округлолицый улыбнулся. — Ещё нет. Но, похоже, сегодня будет интересный вечер. — Чёрт, только этого не хватало… — Мужчина быстро огляделся, словно проверяя, не подслушивает ли кто. — И кто сегодня собирается устраивать представление? Сухощавый бросил на него взгляд. — Думаю, ты и сам можешь догадаться. Опаздывающий нахмурился. — Опять этот фанатик из Министерства наследия? — И он, и несколько других, — кивнул округлолицый. — Похоже, ситуация с проектом «Ева» выходит за рамки закрытых докладов. — Чёрт возьми… — Мужчина взялся за виски. — Нам только этого не хватало. То есть они всерьёз хотят это обсудить? Сухощавый слегка склонил голову. — Что ж, есть мнение, что всё зашло слишком далеко. — Это шло слишком далеко уже десять лет назад, — раздражённо фыркнул опаздывающий. — Но никого это не волновало, пока всё работало, пока машины не останавливались, заводы не прекращали производить. Но теперь, когда пошли слухи, теперь, когда… Он осёкся, заметив, что его собеседники смотрят на него с лёгким любопытством. Он выдохнул, сбавляя тон. — Теперь, когда кое-кто решил действовать самовольно, все вдруг забеспокоились. — Ты же понимаешь, что это неизбежно? — мягко сказал округлолицый. — Конечно, понимаю, — буркнул опаздывающий, — но у нас и без того хватает проблем. Если эта встреча превратится в фарс, мы все можем оказаться под ударом. — Не думаю, что всё так плохо, — вмешался сухощавый. — Пока есть порядок, будет и контроль. — Ты наивен, — хмыкнул опаздывающий. — Когда людям дают власть, они всегда хотят больше. Посмотрим, что скажут сегодня… Он поправил галстук и сделал глубокий вдох, готовясь войти в главный зал. — Пойдёмте. Трое мужчин накинули на себя чёрные плащи с высокими воротниками и надели гладкие маски, скрывающие их лица. В полумраке коридора их силуэты сливались с тенью, становясь частью единого потока фигур, неспешно двигающихся в сторону основного зала заседаний. Огромные дубовые двери распахнулись, впуская их внутрь. Зал Аделунгского Круга был просторным и торжественным. В свете массивных люстр, подвешенных под куполом, поблёскивали бокалы с вином и хрустальные графины с тёмным коньяком. Вдоль стен стояли небольшие группы людей в плащах и масках — женщины и мужчины, представители высшего общества, бизнес-элиты, наследники династий и владельцы гигантских концернов. Разговоры текли рекой. — Ты слышала? Говорят, его жена снова уехала в Швейцарию. Одну её там видели… — Какой позор! Ещё немного, и он потеряет своё положение. — Боюсь, что уже потерял, милочка. Группа женщин, элегантно опершись о бархатные спинки стульев, переговаривалась тихими, но полными скрытого яда голосами. Их наряды — пусть и скрытые под плащами, — выдавали безупречный вкус и положение. Они говорили о людях, которые даже сейчас могли находиться в этом зале. Мужчины в другой части помещения обсуждали другое. — Мне нужны новые контракты. Ты понимаешь, производство просело, — голос одного из них был хриплым, напряжённым. — Немцы зажимают сырьё, им нужны гарантии. — А итальянцы? — Пытаются играть в свою игру. Но они не будут мешать, пока их это устраивает. — Ты так уверен? — Уверен в одном: если мы не найдём выход, то к осени нас могут подвинуть. Разговоры пересекались, сплетались в единый гул. Здесь обсуждали не только судьбы корпораций, но и судьбы людей. Договоры, союзы, предательства — всё это вершилось в этом зале, за бокалами дорогого вина, под приглушённым светом ламп. Трое вошедших огляделись. Они двинулись вперёд, вглубь зала, смешиваясь с толпой, готовясь занять свои места в этом великом спектакле. Двигаясь дальше по залу, окидывали присутствующих внимательными взглядами. Они уже давно привыкли к этому месту и знали его правила: здесь каждый шаг, каждое движение имело значение, каждая улыбка или рукопожатие несли в себе скрытый смысл. — Как думаешь, что будет на повестке дня? — тихо спросил один из них, поправляя лацкан своего плаща. — Догадываюсь, — ответил другой, чуть кивая в сторону небольшого круга людей, одетых несколько иначе, чем остальные. Мужчины, о которых шла речь, не носили масок, но их плащи были украшены тончайшими серебряными узорами, напоминающими что-то древнее. Они стояли особняком, их никто не спешил тревожить. За ними тянулся шлейф власти, но не той, что измерялась деньгами или влиянием. Это была власть знания, власть тех, кто создавал и направлял тайные проекты Рейха. — Вестники, — тихо усмехнулся третий мужчина. — Не говори так громко. — Почему? Они сами выбрали это имя. Любопытно, не находите? Они хотят, чтобы их воспринимали как древних пророков, несущих свет… или тьму. — Они работают над "Евой". И если то, что говорят, правда, то мы скоро увидим, насколько глубока их вера. Они молча смотрели на учёных, тех самых, кто вёл эксперименты, двигал науку и, возможно, перешёл границы, которые не стоило переходить. — Клаузен проявил к ним повышенный интерес, — заметил один из мужчин. — Не только он. Говорят, его люди устраивали встречу с тремя большими семьями в Кроненхайте. — Серьёзно? — И они… согласились на встречу? — Очевидно, что да. Клаузен не тратит время на пустые попытки. Если он что-то задумал, значит, у него есть предложение, от которого невозможно отказаться. — Значит, скоро произойдёт что-то важное. — Оно уже происходит. Мы просто ещё не видим полной картины. Пока они двигались дальше, один из новеньких, явно ещё не полностью погружённый в интриги Аделунгского Круга, нерешительно задал вопрос: — Я понимаю, что Клаузен ведёт переговоры с влиятельными семьями, но почему именно эти трое? Что делает Людвига Штрассера, Конрада Фишера и Вельму фон Штайн настолько важными? Один из более опытных членов круга, человек с низким голосом и слегка насмешливым тоном, склонился ближе: — Ты действительно не знаешь? Новенький пожал плечами, пытаясь не выглядеть невежественным. — Позволь мне объяснить. Эти три семьи — это не просто промышленники, банкиры или землевладельцы. Это фундамент Нового Бранденбурга. — Штрассеры контролируют транспортные коридоры и логистику. Без их одобрения, никто не сможет передвигать людей или грузы так, как им хочется. — Фишеры — финансовая кровь города. Их банки и инвестиционные фонды держат в своих руках большую часть капитала. Если они откажутся финансировать чей-то проект, он обречён. — Вельма фон Штайн — самое сложное звено. Её семья старается держаться в стороне от открытой политики, но у них есть влияние в научных кругах и доступ к ресурсам, о которых большинство даже не догадывается. Если её поддержка будет у Клаузена, он получит не только деньги, но и технологии. Новенький задумался, но тут другой мужчина тихо добавил: — А ты забыл о четвёртом. — О четвёртом? — Да. Четыре великих семьи Бранденбурга. Ты, наверное, слышал о Брандтах. — Брандт… — повторил новичок, нахмурившись. — Разве их представитель не был на встрече? — Был. Но сам Брандт не появлялся на публике уже много лет. — Почему? — Это… сложный вопрос. — Мужчина немного понизил голос. — Считается, что он ушёл в тень после событий, о которых мы не говорим вслух. — О чём ты? — О чём-то, что связано с экспериментами, с технологиями, с тем, что способно изменить сам порядок вещей. Брандт мог бы быть важнейшим союзником, но он не хочет вмешиваться. Или, возможно, ждет подходящего момента. Новенький сглотнул, чувствуя, как атмосфера разговора изменилась. — Так что, Клаузен пытается заручиться поддержкой троих, потому что четвёртый вне игры? — Именно. Но если Брандт всё-таки вмешается… — …то все ставки будут пересмотрены, — мрачно закончил кто-то другой. Когда служанка вышла в коридор и вежливо позвала всех пройти в главный зал для начала заседания, толпа начала медленно перетекать в указанном направлении. Мужчины поправляли свои маски и плащи, женщины грациозно двигались, обсуждая что-то шёпотом, но один человек задержался. Новенький только собирался догнать остальных, когда внезапно столкнулся с парой, стоявшей в тени колонны. Мужчина носил маску Кота — гладкую, чёрную, с лёгким блеском. Женщина — маску Лисы, красновато-золотистую, с резкими, почти насмешливыми чертами. Их одежды были элегантными, но несколько выбивающимися из общего стиля Аделунгского Круга, как будто они здесь не совсем по делу. — Прошу прощения, — сказал мужчина, оглядывая их. — Не припомню, чтобы мы встречались. Пара молча переглянулась, будто размышляя, стоит ли отвечать. — Встретиться — это лишь один из способов узнать кого-то, — протянул мужчина в маске Кота. — Есть ещё слухи, тайные досье и случайные совпадения, — добавила женщина в маске Лисы, её голос звучал чуть насмешливо. Мужчина нахмурился. — Вы говорите загадками. — Все тайные общества так делают, — легко парировала Лиса. — Разве не так? — Или они просто любят делать вид, что знают больше, чем остальные, — добавил Кот. — Глупцы верят в иллюзию элитарности, — согласилась Лиса. — А те, кто стоят за завесой, уже смеются над ними. Незнакомец поморщился, явно не понимая, издеваются они над ним или просто привыкли вести такие разговоры. — Вы здесь по делу? — спросил он. — Мы везде по делу, — ответил Кот. — Разве не в этом смысл тайного знания? — Лиса наклонила голову, её голос почти мурлыкал. — Знать то, что другие даже не подозревают? Мужчина прищурился. — И что же вы знаете? — Всё, что нам нужно знать. — И даже больше, чем следует. — Это ведь не одно и то же. Они снова переглянулись, словно обсуждая что-то невидимое. — Ты теряешь время, — наконец сказала Лиса. — А время — единственная валюта, что по-настоящему обесцениваетс, — добавил Кот. Мужчина понял, что они просто не собираются отвечать прямо. Чувствуя лёгкое раздражение, он сделал шаг назад. — Возможно, мы ещё увидимся, — бросил он напоследок. — Возможно, — согласилась Лиса. Мужчина нахмурился, но решил не продолжать разговор. Он развернулся и направился в главный зал, оставляя странную парочку в тени колонны, где они продолжали свой загадочный разговор, теперь уже между собой.

***

Клаузен стоял перед зеркалом, поправляя воротник своей тёмной рубашки. Его пальцы небрежно пробежались по краям ткани, когда за его спиной раздался знакомый голос: — Позвольте, я помогу. Хайнт подошла ближе и аккуратно расправила складки на его пиджаке, а затем поправила галстук, туго затянув узел. В её движениях не было обычной резкости — наоборот, в них читалась редкая для неё мягкость, почти забота. — Ты слишком усердствуешь, — пробормотал Клаузен, следя за её действиями в отражении. — Вам нужно выглядеть безупречно, — спокойно ответила она, разглаживая ткань. Клаузен лишь фыркнул, но не стал возражать. Он всегда был собран и выдержан, но даже ему не удавалось скрыть следы усталости — заседание обещало быть долгим и изматывающим. Хайнт вдруг замерла, взглянув на него с лёгкой тенью беспокойства в глазах. — Вы слишком много работаете, Генрих, — сказала она тише. — И это говорит мне человек, который спит по три часа в сутки? — Клаузен приподнял бровь, оборачиваясь к ней. Хайнт только усмехнулась, но не отступила. — Я просто… — она запнулась, подбирая слова, но затем всё же выдохнула: — Вы знаете, что для меня значите. Клаузен отвернулся, словно не хотел встречаться с её взглядом. Он знал, о чём она говорит. — Не начинай, — отмахнулся он. — Я просто сказала, — тихо ответила она. Он на мгновение закрыл глаза, собираясь с мыслями. — Ты хороша в своём деле, Хайнт. Но будь осторожна, — его голос вновь обрёл жёсткость. — Чувства делают людей уязвимыми. Ты не можешь позволить себе слабость, особенно перед другими. Хайнт молча кивнула, но в её глазах что-то промелькнуло — то ли разочарование, то ли печаль. — Да, господин, — сухо ответила она. Клаузен знал, что она понимала его слова, но также знал, что между строк она слышала то, что он пытался скрыть. Хайнт сложила руки на груди и пристально посмотрела на Клаузена, когда тот подошёл к столу и начал проверять бумаги. — Я всё ещё не понимаю, зачем вам вообще нужны эти люди, — холодно бросила она. — У вас есть Омега Орден. В отличие от этих… идиотов в масках, Орден — проверенная структура, мощная, с ресурсами. Они могут сделать всё, что нужно. Клаузен, не отрываясь от бумаг, лишь усмехнулся. — Ты не любишь их, — заметил он. — Даже презираю, — призналась Хайнт, не смущаясь. — Политиканы, промышленники, старики, цепляющиеся за остатки власти… Чего хорошего от них ждать? Клаузен отложил бумаги, наконец взглянув на неё. — Омега Орден — это инструмент, Хайнт. А Круг — это власть. — У вас уже есть власть. — У меня есть влияние, но не абсолютная власть, — поправил он. — Круг — это те, кто направляет весь механизм Рейха. Они не просто старики, цепляющиеся за прошлое. Это паутина, в которой сплетены банки, промышленность, наука и многое другое. Если ты хочешь изменить мир, тебе нужны не просто солдаты — тебе нужны те, кто создаёт правила игры. Хайнт прищурилась. — Вы собираетесь изменить правила? Клаузен откинулся на спинку кресла, сложив пальцы в замок. — Они думают, что я их пешка, но я использую их не меньше, чем они меня. А Круг поможет мне в том, чего не может Орден. — И что же они вам дадут, кроме сплетен и интриг? — Финансирование, защиту на высшем уровне, доступ к технологиям, которые даже у Ордена под запретом, — Клаузен наклонился вперёд. — И главное — легитимность. — Легитимность? — Хайнт насмешливо приподняла бровь. — Когда ты ведёшь войну в тени, важно не просто быть сильным. Важно, чтобы в нужный момент твоё существование признали официально. Орден — это фантом, инструмент, но Круг — это официальная элита. Если придёт день, когда я захочу вывести свою игру на новый уровень, именно они мне это обеспечат. Она смотрела на него ещё несколько секунд, потом лишь тяжело вздохнула. — Надеюсь, вы знаете, что делаете. Клаузен усмехнулся, снова возвращаясь к своим бумагам. — Я всегда знаю, что делаю, Хайнт. Хайнт сжала губы в тонкую линию, наблюдая за тем, как Клаузен спокойно перебирает бумаги. Она терпела долго, но больше молчать не могла. — Ландау и Майер облажались, — сказала она, скрестив руки на груди. — Они не смогли поймать девочку, и теперь она скрылась из виду. Если бы вы позволили мне действовать… Клаузен даже не поднял головы. — Ты нетерпелива. — Потому что время играет против нас, — резко возразила Хайнт. — Чем дольше она остаётся на свободе, тем сложнее её будет найти. И тем больше людей может вмешаться. Клаузен наконец поднял на неё взгляд, спокойный, изучающий. — Ты хочешь выйти на охоту? — Разумеется, — без колебаний ответила Хайнт. — Я лучше их, я не провалю задание. Клаузен на секунду задумался, словно действительно взвешивал её слова, но затем покачал головой. — Нет. Хайнт прищурилась. — Почему? — Время ещё не пришло, — спокойно ответил он. — Чушь, — Хайнт сжала кулаки. — Мы уже потеряли несколько возможностей! — Именно поэтому я не хочу рисковать ещё одной, — Клаузен сложил бумаги и откинулся в кресле. — Всему свое время. Хайнт закусила губу, но понимала, что спорить бесполезно. — И когда же придёт это ваше "время"? Клаузен спокойно посмотрел на неё. — Когда все остальные выдохнутся. Когда они загонят её туда, где у неё не останется выхода. Вот тогда ты выйдешь на охоту. Хайнт молча смотрела на него несколько секунд, затем резко развернулась и направилась к выходу. — Надеюсь, она доживёт до этого момента, — бросила она, прежде чем выйти из комнаты. Клаузен лишь усмехнулся, снова возвращаясь к своим документам. После небольших сборов, он натянул на себя мантию и пошел на встречу Круга.

***

Столовая Красных Кардиналов больше напоминала военную казарму, чем место, где можно было спокойно поужинать. Тусклые лампы отбрасывали жёлтый свет на грубые деревянные столы, за которыми сидели люди в потрёпанной форме. Шум голосов, бряцание металлических подносов, запах дешёвой еды и перегара — атмосфера была далеко не элитной. За одним из столов, чуть поодаль от остальных, сидела Банда Кроликов. Они держались вместе, как стая волков среди чужаков, но даже среди Кардиналов их предпочитали не трогать. Вольфганг нетерпеливо постукивал пальцами по столу, глядя по сторонам. — Сколько ещё мы будем здесь сидеть, как крысы? — раздражённо пробормотал он, понижая голос, чтобы их не услышали. — Мы могли бы найти этих двух и получить своё. Вместо этого мы притворяемся кем-то, кем не являемся. — Мы выжидаем, — спокойно ответил Герхард, поднеся к губам жестяную кружку с чем-то тёплым и подозрительно водянистым. — Мы влипли в это, не для того чтобы стать ещё одними псами на цепи. Вольфганг скривился. — А что, если цепь не такая уж плохая? Ты видел, как здесь устроено. Мы могли бы быстро занять место среди верхушки. — Да ну, — хихикнула Грехтен, болтая ногами под столом. Она наклонилась ближе, ухмыляясь. — Братик, неужели тебе так хочется стать ещё одним "кардинальчиком"? Ну-ну, может, тебе уже начать носить их значки? Вольфганг зло посмотрел на неё, но промолчал. — Главное — терпение, — повторил Герхард. — Терпение, терпение, — протянула Грехтен, закатывая глаза. — Ну, хотя… оно того стоит, правда? Мы ведь всё равно доберёмся до него. Альбрехт, до этого сидевший молча, резко напрягся. — До Макса, — мурлыкнула Грехтен, переводя взгляд на брата. Альбрехт стиснул челюсти, пальцы его сжались в кулак. Грехтен тут же изменилась в лице — её озорство улетучилось, сменившись мягкостью. Она скользнула ближе к брату, касаясь его плеча. — Эй, эй… всё хорошо, — тихо прошептала она, её голос стал почти детским. — Мы же знаем, что ты его найдёшь, да? Мы все знаем. Она ласково провела пальцем по его руке, стараясь успокоить. Альбрехт продолжал смотреть перед собой, но его дыхание стало чуть ровнее. Герхард лениво размешивал ложкой серую кашу в своей тарелке, будто ожидая чего-то. Вольфганг уже доедал, когда Герхард, не поднимая глаз, наконец сказал: — Один мой знакомый из Зоненфельда видел кое-что. Кого-то, кто очень похож на Макса. И девчонку. Вольфганг, уже собиравшийся сделать глоток воды, застыл. — Ты ещё держишь связи с Зоненфельдом? — Он нахмурился, откладывая стакан. — Это не слишком… рискованно? Грехтен усмехнулась, покачав головой. — Ой, братик, братик. Не девчонку. Эльзу. Трое братьев повернулись к ней одновременно. — Ты запомнила как её зовут? — нахмурился Герхард. Грехтен только ухмыльнулась и, опершись локтями на стол, задумчиво уставилась в пространство, будто бы видела перед собой нечто особенное. — Ах… Эльза… — выдохнула она с мечтательной улыбкой, её пальцы медленно чертили узоры на столе. — О нет, опять начинается, — поморщился Вольфганг, закатив глаза. Но Грехтен уже не слушала. В её голове вспыхивали картины, такие яркие, такие чудесные. Она представляла девочку — испуганную, дрожащую. Как та плачет, как боится, как её прекрасные глаза, полные ужаса, смотрят на неё. "Ты такая… особенная," — мысленно прошептала Грехтен, её улыбка стала шире. Она представляла, как её пальцы скользят по нежной коже Эльзы, как та пытается сопротивляться, но тщетно. О, как же это было бы замечательно! Эта девочка — её трофей, её кукла, её подарок от судьбы. — Грехтен, прекрати, — голос Герхарда прервал её фантазии. Она моргнула, резко возвращаясь в реальность, и увидела, что братья смотрят на неё с неоднозначными выражениями. — Что? — невинно спросила она, делая большие глаза. — Ты опять… это делаешь, — недовольно сказал Вольфганг. Грехтен пожала плечами, улыбаясь. — Просто думаю о том, какой у нас будет замечательный вечер, когда мы наконец поймаем их. Альбрехт, всё это время молчавший, нахмурился и тяжело выдохнул, возвращаясь к еде. Герхард бросил на сестру предупредительный взгляд, но ничего не сказал. Вольфганг откинулся на спинку стула, скрестив руки на груди. — Не понимаю, на кой чёрт нам вообще эта девчонка? — буркнул он. — У нас другие дела. И Макс будет поважнее неё. Герхард кивнул, хмуро глядя на свою еду, но Грехтен только закатила глаза и игриво покачала головой. — Ой, ну что вы такие приземлённые? — Она наклонилась вперёд, её глаза блестели, а голос был сладким, как патока. — Макс — это так скучно. Ну да, он крутой, сильный, но… — она сделала паузу, облизывая губы, — а вот Эльза… Ах, это совсем другое. Она обвела взглядом братьев, но они смотрели на неё с явным раздражением. — Вы даже не представляете, какая она особенная, — продолжила Грехтен, её голос стал мечтательным. — Я чувствую… чувствую, как приятно будет ласкать её, как она будет дёргаться в моих руках, как испуг в её глазах сменится покорностью… — О Боже… — пробормотал Вольфганг, зажав лицо руками. — …как она будет пытаться сопротивляться, но я буду рядом, буду с ней… играться… — Грехтен провела пальцем по краю своей тарелки, её дыхание стало глубже. — Вот только этого нам не хватало, — пробормотал Герхард. Вольфганг тяжело вздохнул, устало потерев переносицу. — Грехтен, давай вспомним… — он наклонился ближе, скрестив пальцы перед собой, — как там звали твою "игрушку" в прошлый раз? А, да, Роза. Где она сейчас? — Ну… С ней было весело, но она сломалась. Кто же знал, что она так быстро умрет от потери крови? Я же её легонько... Вольфганг и Герхард обменялись взглядами. — А до неё? — продолжил Вольфганг. — Фридрике. — Она тоже… не выдержала. Сломала шею. Бывает. В этот момент кто-то из Кардиналов, сидевших неподалёку, перестал есть и украдкой посмотрел в их сторону. Разговор явно стал слишком громким. — О, а ещё была эта, как её… — Вольфганг сделал вид, что задумался. — Анна? — Ах, Анна… — Грехтен мечтательно вздохнула. — Точно. Ты говорила, что она "особенная". Что ты будешь "заботиться" о ней. А потом? О, да… её нашли в канаве. Теперь уже несколько Кардиналов за соседними столами перестали есть, их взгляды медленно переместились на Грехтен. — Да что вы все такие скучные, — фыркнула она, делая вид, что не замечает чужого внимания. — Нет, Грехтен, это ты ебанутая, — Вольфганг с силой ткнул пальцем в её сторону. — Ты так говорила про всех своих "игрушек". А потом мы их хоронили или, в лучшем случае, их тела никто не находил. Герхард внимательно осмотрел столовую. Несколько человек явно подслушивали, кто-то даже выглядел ошарашенным. Один из Кардиналов украдкой переглянулся с соседом. — Ладно, хватит, — тихо, но резко сказал он. Вольфганг фыркнул, откинувшись назад. — Я просто к тому, что ты вечно начинаешь эту песню. И все мы знаем, чем это заканчивается. Грехтен мечтательно улыбалась, опираясь локтем на стол и глядя в пустоту, словно её мысли уносили её в совсем другой мир. — Знаете… — начала она томным голосом, — я уже представляю, какой будет её свадебное платье. Белоснежное, лёгкое, кружевное. О, и обязательно фата — длинная, как у настоящей принцессы… Герхард закатил глаза, а Вольфганг раздражённо выдохнул. — Ты опять несёшь бред… Но Грехтен его не слышала. — И букет! Что-то нежное, вроде лилий… Или, может, белых роз. А ещё мы устроим настоящий праздник. Украсим всё свечами, будет музыка… Ах, это будет так романтично! — Ты вообще слышишь, что говоришь? — Вольфганг сжал кулаки. — Какая, нахуй, свадьба? — И знаете, кого я приглашу? — продолжала Грехтен, полностью игнорируя брата. — Никого! Это будет наш с Эльзой день! Только я и она. Ах, я уже представляю, как буду поднимать фату, смотреть в её невинные, наивные глазки… — Хватит! — Голос Альбрехта, до этого момента молчавшего, прозвучал как гром среди ясного неба. Грехтен тут же замерла, как кукла, у которой вдруг отключили механизм. Она посмотрела на старшего брата с лёгким удивлением, но в её глазах не было привычного игривого огонька. Она замерла, прислушиваясь. Альбрехт медленно выдохнул, глядя прямо перед собой. — Прекрати. Сейчас же. Грехтен на мгновение нахмурилась, словно разочарованная, но затем кивнула и села ровнее. — Ладно… как скажешь, братик, — промурлыкала она уже более сдержанно. Этот момент не ускользнул от Вольфганга. Он раздражённо прищурился и посмотрел на Герхарда. — Вот как, значит? — его голос был наполнен ехидством. — Теперь у нас тут новый лидер? Герхард только тяжело вздохнул, но ничего не сказал. Альбрехт же не обратил внимания на Вольфганга, он лишь коротко посмотрел на Грехтен, словно давая ей понять, что разговор окончен. Вольфганг скрестил руки на груди. — Напоминаю, что главный тут Герхард. Грехтен, всё ещё поглаживая край своей тарелки, бросила взгляд на старшего брата. — О, конечно… Герхард у нас самый умный. Герхард не подал виду, но было заметно, что ему не по душе этот разговор. — Всё, хорош болтать, — твёрдо сказал он. — Мы не для этого тут. За их столом повисла напряжённая тишина, которую нарушили чужие шаги. К ним приближалась группа Кардиналов – пятеро человек, разномастная компания, как и все здесь. Один из них, крепкий мужчина с резкими чертами лица и характерным акцентом Восточной Европы, встал рядом и усмехнулся: — Смотрите-ка, кролики снова в уголке жмутся. Всё так же прячете свои милые мордочки? Герхард, не поднимая глаз от своей тарелки, лишь чуть заметно сжал кулак под столом. — Мы просто ужинаем, — спокойно ответил он. — Да ну? — усмехнулся другой, невысокий, но жилистый мужчина, в прошлом, судя по тюремным наколкам, сиделец. — А мне казалось, что вы тут, скорее, планчик очередной стряпаете. — Чего вам надо? — Вольфганг откинулся на спинку стула, скрестив руки на груди. — Ой-ой, какой грозный, — протянул сиделец, наклоняясь ближе. — Может, я хочу просто поговорить? Альбрехт медленно перевёл на него взгляд. В отличие от Вольфганга, он не проявлял открытой агрессии, но что-то в его выражении лица заставило бы даже самых смелых задуматься. Грехтен, словно не замечая напряжённой атмосферы, лениво улыбнулась. — Парни, — пропела она. — Вам и правда делать нечего? Или вы так к нам неравнодушны? Её голос был сладким, но за этой сладостью скрывался яд. — Я вот не пойму, — продолжил восточноевропеец, игнорируя её, — что у вас за особое положение? Все тут выполняют приказы, а вы… — он скривился. — Как будто особенные. Герхард вздохнул и, наконец, поднял голову. — Никто здесь не особенный, — спокойно сказал он. — Мы делаем свою работу. Как и вы. — Ну да, конечно, — ехидно ухмыльнулся сиделец. Альбрехт слегка двинулся, но Вольфганг вовремя положил ему руку на плечо, сжимая его, предупреждая. — Альбрехт, не сейчас, — тихо сказал он. Герхард понял, что ситуация может накалиться в любую секунду, и решил действовать. — Вы ищете повод устроить драку? — спокойно спросил он, глядя прямо на восточноевропейца. — Кто знает? — тот прищурился. — Тогда выберите кого-нибудь другого, — твёрдо сказал Герхард. Мужчина задержал на нём взгляд, будто оценивая. Затем усмехнулся. — Ладно. Сегодня вам повезло. Он сделал шаг назад, и его компания последовала за ним. Но, уходя, сиделец бросил через плечо: — Но это не конец. Мы ещё поболтаем. Герхард сжал зубы, но ничего не ответил. Только когда они ушли, он медленно выдохнул. — Твари, — пробормотал Вольфганг. — Ага, — хихикнула Грехтен. — Думаю, если они опять полезут, то выколю им глаза. В столовой снова повисла напряжённая тишина. Казалось, что ситуация разрядилась, но один из тех, кто уходил, вдруг резко остановился и, повернувшись, усмехнулся: — Кстати… — протянул он, явно нарочно привлекая к себе внимание. — А что это у нас тут за девчонка? Он кивнул в сторону Грехтен, и та приподняла бровь, ожидая продолжения. — Она с вами или просто потаскуха? — с усмешкой добавил он. Вольфганг моментально встал, но Герхард уже был быстрее. Он выскользнул из-за стола и спокойно двинулся к тому, кто говорил, не показывая ни злости, ни раздражения — только ледяное спокойствие. — Повтори, — негромко сказал он. Вокруг послышались тихие перешёптывания. В столовой уже понимали, что это не просто случайная перепалка. Несколько людей начали осторожно отодвигать стулья и столы, освобождая пространство — все ждали драки. Мужчина ухмыльнулся, но теперь его улыбка была чуть менее уверенной. — Че повторять? — попытался он отшутиться. — Разве я сказал что-то не так? Герхард молча смотрел на него, а потом, медленно, шаг за шагом, начал приближаться. — Давай, скажи ещё раз, — его голос был спокойным, но от этого становилось только страшнее. Теперь в столовой все уже откровенно наблюдали за ними, откладывая ужин. Вольфганг стиснул зубы. — Герхард… — тихо начал он, но брат даже не обернулся. Грехтен же, напротив, выглядела почти довольной. Она мягко положила подбородок на ладонь, её глаза загорелись азартом. — Ой, парни, неужели драка? — с мечтательной улыбкой пропела она. — Как же я это обожаю. Тем временем тот, кто спровоцировал Герхарда, понял, что назад дороги нет. Он оглянулся на своих, но те явно не спешили вмешиваться. — Да ладно тебе, — хмыкнул он, пытаясь сохранить лицо. — Ты же знаешь, я просто пошутил. — Шутишь? — Герхард остановился прямо перед ним. — Тогда я тоже пошучу. Мужчина едва успел моргнуть, когда кулак Герхарда врезался ему в живот. Удар был не показным, а точным и жёстким — от неожиданности тот согнулся, выдохнув сдавленный звук. — Ох, понеслась! — кто-то крикнул сбоку. И в следующую секунду столовая превратилась в поле боя. Драка вспыхнула мгновенно. Герхард, не давая противнику опомниться, схватил его за горло и с силой впечатал в ближайшую стену. Посуда и подносы полетели на пол, люди отскакивали в стороны, освобождая пространство. — Ты смеешь открывать рот на нас? НА МОЮ СЕМЬЮ?! — прошипел он, сжимая пальцы сильнее. Мужчина задергался, хватая его за запястья, но Герхард только сильнее прижимал его к стене, пока лицо того не начало краснеть. Сзади раздался глухой удар — это Вольфганг столкнулся с первым, кто решился вмешаться. Он был меньше и ниже своего противника, но куда быстрее. Ловко увернувшись от удара, он поднырнул под руку, сблизился и с силой врезал тому в живот. Нападавший охнул и согнулся пополам, но тут же получил коленом в лицо. С другой стороны Альбрехт без слов схватил ближайшего противника и с силой впечатал его в стол, который разлетелся от удара. Нападавшие начали пятиться, понимая, что связываться с ними — ошибка. А вот Грехтен наслаждалась происходящим. Она двигалась плавно, будто в танце, уклоняясь от слабых ударов. — Ай-ай-ай, неужели это всё? — хихикнула она, когда один из нападавших попытался ударить её. Она увернулась и ловко вонзила вилку в его руку, заставив того вскрикнуть. Но в этот момент в столовую ворвались дежурные офицеры — Кардиналы, которым было доверено следить за порядком. Они громко закричали, требуя прекратить беспорядок. Один из раненых, держась за кровоточащую руку, тут же воспользовался моментом и закричал: — Они первые напали! Они начали резню! — Чушь, — процедил Вольфганг, вытирая кулак. — Они пытались нас убить! Мы просто защищались! — подхватил другой, хватаясь за разбитый нос. Герхард, всё ещё держа своего противника за горло, медленно разжал пальцы, позволяя тому упасть на колени и жадно хватать ртом воздух. — Это ложь, — спокойно сказал он, отступая назад и поднимая руки, показывая, что не сопротивляется. Но офицеры уже выстраивались, явно готовые разобраться с виновными. Офицеры увели их прочь из столовой, подальше от посторонних глаз. Те, кто остались, переговаривались вполголоса, гадая, что теперь будет с «зайцами». Коридор был тёмным, холодным, пахло сыростью и металлом. Когда офицеры остановились, Герхард уже был готов к худшему, но вместо этого один из них устало выдохнул и, переглянувшись с товарищами, отступил назад. — Катитесь отсюда, — буркнул он, даже не глядя на них. — Чего? — Вольфганг прищурился, не веря своим ушам. — Вы слышали. Вам опять повезло. Начальник сказал вас не трогать. Грехтен звонко рассмеялась, облокотившись о стену. — Ой-ой, как же это мило! Неужели вам так противно спасать нас? — её голос был полон ядовитой насмешки. — Он зря вас прикрывает, — процедил другой офицер, скрестив руки на груди. — Вас давно пора поставить на место. — Ну да, ну да, — протянул Вольфганг, потирая костяшки пальцев. — Говорите это тем, кого мы оставили валяться на полу. Герхард, в отличие от брата и сестры, не стал дальше подначивать офицеров. Он лишь смерил их спокойным, почти ленивым взглядом и, развернувшись, первым направился прочь. — Ладно, хватит. Нам есть чем заняться. — Да-да, — пропела Грехтен, махнув офицерам на прощание. — Всегда приятно пообщаться с вами, мальчики. Они удалялись по коридору, оставляя позади раздражённых стражей порядка, которым явно не нравилось, что «кролики» снова вышли сухими из воды.

***

Лука Марчезе устало потёр переносицу, откинувшись в кресле. Часы на стене показывали поздний вечер, и офис опустел — только его секретарша всё ещё задержалась за своим столом, склонившись над документами. — Синьорина, идите домой, — сказал он, выпрямляясь и потягиваясь. — Вы и так переработали сегодня. Девушка взглянула на него, колеблясь, но всё же начала собирать вещи. — Вы уверены, синьор Марчезе? — Абсолютно. Я тоже сейчас ухожу. Завтра продолжим. Она вежливо кивнула, взяла сумку и, пожелав ему спокойной ночи, направилась к выходу. Лука проводил её взглядом, потом сам поднялся, поправил галстук и потянулся за пиджаком. И тут дверь его кабинета приоткрылась. Лука нахмурился. — Я же сказал, что рабочий день закончен… Но, когда он увидел, кто стоит в дверях, его голос оборвался. В комнату вошёл мужчина в длинном чёрном балахоне с капюшоном, закрывающим лицо. Лука сразу узнал его — церковник. — Синьор Марчезе, — раздался глухой голос из-под капюшона. — Ваш рабочий день ещё не закончился. Лука медленно выдохнул, заставляя себя сохранять самообладание. — Что вам нужно? Мужчина не ответил сразу. Он закрыл за собой дверь, бесшумно двигаясь по комнате, будто скользя в полутьме. Лука почувствовал неприятный холодок по спине, но заставил себя держаться. — Мы должны поговорить. Это касается дела высшей важности. Марчезе тяжело вздохнул, понимая, что домой он сегодня уже не уйдёт. Лука устало потер переносицу, ощущая, как усталость накатывает новой волной. Конечно, день не мог закончиться просто так. Он усмехнулся и, сев обратно в кресло, жестом пригласил незваного гостя присесть, но тот даже не шелохнулся, оставаясь стоять в тени. — Если вы пришли напомнить мне, что я давно не ходил на службу, — Лука слабо усмехнулся, — то, боюсь, я уже безнадёжен. Мужчина в балахоне никак не отреагировал. Ни тени улыбки, ни снисходительного кивка — будто Лука вообще ничего не сказал. — Ты шутишь, когда не положено, синьор Марчезе, — наконец раздался его глухой голос. — Это дурная привычка. Лука закатил глаза, но промолчал. — Я пришёл не за этим, — продолжил таинственный визитёр, делая ещё пару шагов ближе. — До Церкви дошли слухи. Очень тревожные слухи. Марчезе вздохнул, сцепив пальцы в замок. — До вас доходят слишком многие слухи, Падре. Что на этот раз? — Говорят, что ты отвечаешь за операцию по поимке девочки. Лука ощутил, как внутренне напрягся. Конечно, такие вещи не оставались в секрете, но факт того, что Ватикан проявляет к этому интерес, его не радовал. — "Девочка", — медленно повторил он. — Звучит так, будто я охочусь за сиротой. — Ты говоришь так, словно не понимаешь, кто она. — Просветите меня. Падре склонил голову чуть вбок, изучающе глядя из-под капюшона. — Она — не просто девочка. Она — Святая. — Простите, кто? — Дева, — продолжал Падре с благоговейным оттенком в голосе. — Избранная. Та, что была предсказана задолго до её появления. Мы знали, что она придёт, но не знали когда. Теперь же она здесь. Лука медленно выдохнул. — Вы говорите о ней так, будто это второе пришествие. — Возможно, ты не так уж и далёк от истины. Марчезе тихо постучал пальцами по столу, пытаясь сдержать раздражение. — И что же хочет Церковь? Чтобы я сложил руки и позволил ей исчезнуть? Падре не ответил сразу. В воздухе повисла тишина. — Мы хотим того, что предначертано, — наконец сказал он. — А вот готов ли ты следовать воле Провидения, синьор Марчезе… Это уже другой вопрос. Марчезе сжал челюсти, с трудом сдерживая раздражение. Ситуация принимала неприятный оборот, и он это чувствовал. Он не любил, когда кто-то пытался диктовать ему, как вести дела, а уж тем более Ватикан. — Синьор Марчезе, — Падре склонил голову чуть набок, будто изучая его реакцию. — Почему вы и ваши люди до сих пор не предприняли попыток её поймать? Лука шумно выдохнул, сцепив пальцы в замок. — Мы действуем. Просто не так быстро, как, возможно, хотелось бы вам. Но с учётом обстоятельств... — Обстоятельств? — перебил его Падре. — Что за обстоятельства могут оправдать промедление в деле такой важности? Лука вздёрнул бровь, но продолжил спокойно, пытаясь сохранить самообладание: — По нашим данным, в городе слишком много сторон, каждая из которых хочет заполучить её. Немцы, японцы, сопротивление. Любая неосторожность может сорвать операцию. Мы не можем просто ворваться и забрать её. Падре слегка покачал головой. — Вы говорите, будто забыли, кому служите. Лука почувствовал, как внутри закипает злость. — Служу я Италии, если быть точным. — Теперь вы служите Церкви. В кабинете воцарилась напряжённая тишина. Лука медленно поднял голову, пристально глядя на своего незваного гостя. — Прошу прощения, что? — Ватикан берёт шефство над вами и вашей операцией. — Это моя операция, — процедил он. — Была, — спокойно поправил его Падре. — Вы не имеете на это права! — Имеем, — Падре прервал его без всякого напряжения в голосе. — Или вы забыли, чья власть выше? Лука сжал кулаки. Да, он знал. И именно это его и бесило. Падре спокойно сделал шаг вперёд, ещё больше заполняя своим присутствием кабинет. Лука, несмотря на свой статус, чувствовал, что в этой комнате именно он сейчас занимает подчинённое положение. — Вы будете действовать, — твёрдо сказал Падре. — В ближайшее время. Без промедлений, без оправданий. Лука скрипнул зубами, но не ответил. — Все доступные ресурсы будут направлены на поимку девочки. Мы предоставим вам поддержку, людей, всё необходимое. Но вы и ваши люди будете работать на нас. — На вас? — Лука едва не рассмеялся от наглости собеседника. — Не припомню, чтобы нанимался в Ватиканскую гвардию. Падре не обратил внимания на сарказм. — Вас не просят. Вам это приказывают. Лука сжал кулаки под столом. — И если я откажусь? Падре чуть склонил голову, глядя на него поверх капюшона. — Тогда ваша карьера и влияние закончатся так же быстро, как и начались. Я уверен, вы не хотите, чтобы Рим утратил к вам доверие. Лука не ответил. Он прекрасно понимал, что Ватикан может уничтожить его, не прибегая даже к насилию. Одного слова в нужных кругах будет достаточно, чтобы его отозвали, заменили, а затем сделали так, что даже его имя забудется. Он тяжело выдохнул. — Прекрасно, — сквозь зубы выдавил он. — Мы сделаем всё, что потребуется. Падре довольно кивнул. — Вот и славно. Он развернулся, направляясь к выходу, оставив Луку сидеть за столом в напряжённом молчании. Перед тем как скрыться за дверью, он бросил через плечо: — Вы сделали правильный выбор, синьор Марчезе. Дверь закрылась. Лука провёл рукой по лицу, пытаясь справиться с внезапной головной болью. Теперь он понимал, что втянут в нечто гораздо большее, чем просто операция. И выхода у него больше не было.

***

Рихард Борман сидел за своим массивным дубовым столом, разложив перед собой бумаги и фотографии. Тусклый свет настольной лампы отбрасывал тени на стены, создавая атмосферу тягостных раздумий. Он пристально вглядывался в документы, предоставленные Оскаром Хаусманном, — в них содержались детали о девочке, известной как Эльза Шварц. Она была не просто объектом интереса учёных, не просто беглянкой. В ней заключалась какая-то тайна, которую он пока не мог до конца разгадать. Борман тяжело вздохнул, откинувшись на спинку кресла. Он чувствовал себя так, словно стоял на краю пропасти. Он, верный слуга системы, всю жизнь преданный своей стране, вдруг оказался перед выбором, который не укладывался в его картину мира. С одной стороны, его долг был ясен — Эльзу нужно вернуть в руки тех, кто занимался проектом «Ева». Учёные, высокопоставленные лица, возможно, даже сам Клаузен… Все они хотели одного: чтобы девочка стала частью чего-то большего, чего-то, о чём он мог только догадываться. Но с другой стороны… Он вспомнил, как Хаусманн говорил о её отце. О человеке, который пытался её оберегать, несмотря ни на что. О человеке, который, возможно, единственный действительно заботился о ней, а не видел в ней лишь инструмент. Борман потёр виски. Если бы кто-то сказал ему год назад, что он будет сидеть в своём кабинете, раздумывая, стоит ли пойти против системы, он бы рассмеялся. Он не был героем. Не был революционером. Он просто выполнял свою работу. Но сейчас… Он посмотрел на фотографию Эльзы. Девочка с глазами, в которых отражалась не только гениальность, но и страх. Борман закрыл глаза. А правильно ли он поступает? Предаёт ли он свою страну? Или, возможно, впервые в жизни делает действительно правильный выбор? Борман внезапно отвлёкся от своих размышлений — в коридоре за дверью послышался шум. Негромкий, но отчётливый. Он нахмурился. В это время здесь не должно было быть никого, кроме дежурных охранников и, возможно, пары сотрудников, засидевшихся с отчётами. Он встал из-за стола и медленно направился к двери. Открыл её, выглянул в коридор. Тишина. Свет тускло мерцал в лампах, отбрасывая длинные тени. Никаких признаков чужого присутствия, если не считать лёгкого движения воздуха — словно кто-то только что прошёл мимо. Борман выпрямился, внутренне ругая себя за излишнюю нервозность. Он собирался вернуться, но вдруг краем глаза заметил тёмную фигуру, скользнувшую вглубь коридора. — Кто здесь? — твёрдо спросил он. Ответа не последовало. Борман сжал челюсти и решительно вернулся в кабинет. И замер на месте. В кресле напротив его стола, как ни в чём не бывало, сидел человек в тёмном плаще. Лицо скрывала тень, но, даже не разглядев его полностью, Борман сразу понял, кто это. — Ты, — медленно выдохнул он, резко закрывая за собой дверь. — Дерьмовый у тебя способ заходить в гости, Вилли. Человек в плаще чуть наклонил голову, словно усмехаясь. — Обстоятельства вынудили, — спокойно ответил он. Инквизитор, он же Вильгельм фон Тироль. Когда-то они пересекались в других делах, и Борман знал, что этот человек — не из тех, кто приходит без причины. Если он здесь, значит, что-то произошло. — Мог бы хотя бы постучать, — раздражённо бросил Борман, подходя к столу. — Ты бы не открыл. Борман только скептически фыркнул, садясь обратно в кресло. — Хорошо, говори. Что за обстоятельства? Но, наблюдая за тем, как Инквизитор неторопливо складывает пальцы перед собой, он уже знал — ответ ему не понравится. Борман сжал губы, наблюдая за тем, как Вильгельм неторопливо наклонился вперёд, словно бы изучая его. Было в этом человеке что-то глубоко раздражающее — абсолютное спокойствие, даже в такой ситуации. Как будто он точно знал, чем закончится этот разговор. — Я пришёл по делу, — наконец произнёс Вильгельм, голос его был ровным, чуть насмешливым. — До меня дошли слухи, что ты, Рихард, стал играть не по правилам. Борман усмехнулся, склонив голову на бок. — Это забавно слышать от человека, у которого вообще нет правил. — Не скажи, — возразил Вилли. — У меня есть правила. Просто они отличаются от твоих. — Ну да, одно из них — «убей, если приказано», верно? — парировал Борман, складывая руки на груди. Ожидаемый выпад. Он прекрасно знал, кем является фон Тироль и какие задачи выполняет. Обычные люди избегали говорить об этом вслух, но Борман предпочитал не увиливать. Однако Вилли даже не моргнул. — Ты меня оскорбляешь, Рихард, — произнёс он, но без всякой обиды в голосе. Напротив, скорее с лёгким интересом. — Думаешь, я просто убийца? — Думаю, что ты делаешь грязную работу за тех, кто боится запачкать руки, — откровенно ответил Борман. Инквизитор чуть улыбнулся. — А ты? Чем занимаешься ты? — Я расследую преступления. — И теперь, видимо, сам стал одним из преступников, если верить слухам. Борман нахмурился. — Если ты здесь, значит, у тебя есть что-то более веское, чем слухи. — Возможно. — Не томи, Вилли. — Хорошо, — кивнул тот. — Я знаю, что ты пытаешься вернуть девочку её отцу. Борман промолчал, сдерживая напряжение в челюсти. — Давай будем честны, — продолжил Инквизитор, — ты ведь понимаешь, что если твои начальники об этом узнают, тебе конец? Борман снова не ответил. — И поэтому, — сделал вывод Инквизитор, — тебе нужна помощь. — И ты предлагаешь её? — Разумеется. — В обмен на что? Фон Тироль сложил пальцы домиком, глядя прямо на Бормана. — Мы можем помочь друг другу. Борман пристально смотрел на него. — Чем ты хочешь, чтобы я помог тебе? — Это хороший вопрос, Рихард. Но сначала... скажи мне, насколько далеко ты готов зайти? Борман внимательно смотрел на Вильгельма, пытаясь просчитать его истинные мотивы. Фон Тироль был человеком, который редко делал что-то просто так. Вся его жизнь строилась на тщательно продуманных ходах, скрытых мотивах и завуалированных интересах. — Что ты имеешь в виду? — спросил Борман, прищурив глаза. — Всё просто, — ответил Инквизитор, откинувшись на спинку стула. — Я знаю, кто её защищает. Я знаю его имя, его слабости, всё, на что он способен. Борман скрестил руки на груди. — Тогда почему ты сам его не достанешь? Вильгельм слегка улыбнулся. — Может, я хочу посмотреть, как ты справишься с этим. — Не верю. — Ну, тогда можешь считать, что у меня есть причины, которые я не хочу раскрывать. — Ты всегда так уклончив? — Всегда, Рихард, — усмехнулся он. Борман чувствовал подвох. Инквизитор был слишком опытным, чтобы просто так передавать информацию. Но в то же время… Если он действительно знал, кто стоит за защитой девочки, это могло помочь. — И что ты предлагаешь? — Очень просто. Я даю тебе имя, а ты делаешь с ним всё, что считаешь нужным. — В обмен на что? Инквизитор улыбнулся, но его глаза оставались холодными. — Пока что… просто возьми информацию. Потом, может быть, мы снова поговорим. Борман снова задумался. Сделка с Инквизитором всегда означала, что рано или поздно придётся платить. Но отказаться означало упустить возможность. — Хорошо, — сказал он наконец. — Говори. Вильгельм наклонился вперёд, и в его глазах мелькнуло что-то хищное. — Макс Рольф. Борман нахмурился, когда услышал имя. Оно ему ничего не говорило. — Макс Рольф? — переспросил он, надеясь, что Вильгельм добавит деталей. Инквизитор только ухмыльнулся и достал из внутреннего кармана конверт, бросив его на стол. — Вот тебе его фотографии. И информация. Посмотри внимательно. Рихард взял конверт и высыпал содержимое. Несколько снимков, судя по всему, сделанных в разное время. На одном — мужчина в военной форме, на другом — в гражданской одежде, но с той же тенью в глазах. — Кто он? — Бывший офицер. Служил в Вермахте с 1939 года. Не просто служил — отличился. Участвовал в нескольких ключевых кампаниях, получил награды, перевод в СС. Но потом… он исчез. Борман переворачивал фото, разглядывая черты лица. Чёрные волосы, взгляд человека, который видел слишком много. — Куда исчез? — Это хороший вопрос, — Инквизитор откинулся в кресле. — Если верить моим источникам, он начал работать с сопротивлением. Рихард вскинул брови. — И ты хочешь, чтобы я его поймал? — Да. Объяви его в розыск, как и девочку. И дальше действуй по ситуации. Борман вновь взглянул на фотографии. Теперь всё становилось ещё сложнее. Если Рольф действительно был связан с сопротивлением, значит, он не просто случайный человек. Возможно, он знал куда больше, чем казалось. — Что он для неё? Охранник? Наставник? — Всё вместе, — спокойно ответил Вильгельм. — Он нашёл её и теперь защищает. Рихард отложил снимки. — Ты ведь знаешь о нём больше, чем говоришь, верно? Инквизитор улыбнулся. — Возможно. Но тебе хватит и этого. Борман снова посмотрел на фотографии. Он чувствовал, что ввязывается в нечто куда большее, чем просто расследование. Но выбора у него не было. Борман устало провёл рукой по лицу и откинулся в кресле. Он не был идиотом — такие предложения никогда не бывают без подвоха. — В чём подвох? — наконец спросил он, буравя его взглядом. Инквизитор слегка усмехнулся, сложив руки на груди. — Подвоха нет, Борман. Просто приведи его ко мне. Ну... Если его получиться поймать. Рихард прищурился, внимательно изучая его лицо. — Ты хочешь его лично. Это не просто приказ сверху. Это личное. Инквизитор чуть склонил голову, будто взвешивал, стоит ли отвечать. — Допустим. — Что между вами? — Рихард сделал вид, будто задал вопрос наугад, но на самом деле внимательно следил за малейшей реакцией. На мгновение в глазах Инквизитора мелькнуло что-то холодное, почти мстительное. Но он быстро взял себя в руки. — Ты не поймёшь, — коротко бросил он. — Попробуй меня удивить, — Рихард усмехнулся, но Адальберт только покачал головой. — Просто делай свою работу, Борман. Объяви его в розыск, загоняй в угол, делай что угодно… но в конце концов он должен оказаться передо мной. Борман скрестил руки на груди, обдумывая. Слишком много неизвестных. Слишком личная ненависть в голосе Инквизитора. — И что ты с ним сделаешь? Инквизитор лишь усмехнулся. — Это уже не твоя забота. Инквизитор молча встал и ушел, захлопнув дверь. Рихард посмотрел на фотографии и взялся за голову: "Во что я, мать вашу, ввязался?"

***

1943 год

В комнате царил полумрак. Лишь настольная лампа отбрасывала тусклый свет на заваленный бумагами стол. Колбы с жидкостями, образцы минералов, схемы, таблицы – всё это выглядело так, словно сам порядок вещей подчинялся разуму его владельца. Отто Шварц сидел за столом, пристально вглядываясь в кристалл, который держал в пинцете. Он осторожно поворачивал его, наблюдая, как при изменении угла освещения поверхность испускала слабое, еле заметное сияние. Шварцкристалл. До сих пор оставалось много вопросов о его природе, и Отто буквально жил этими исследованиями. Дверь в кабинет тихо скрипнула, и он едва заметил, как в проёме появилась Лотте. Она выглядела уставшей: её черные волосы были чуть растрёпаны, а халат казался слишком большим на её хрупком теле. — Опять работаешь? — тихо спросила она, входя. Отто не сразу оторвался от своих записей, но потом всё же повернул голову, взглянув на жену. — Ты же знаешь, что я не могу оставить это. Мы на пороге открытия, Лотте. Она вздохнула и, проходя мимо, слегка коснулась его плеча, прежде чем опуститься в кресло напротив. — Я уложила Эльзу. — В её голосе была мягкость, но и лёгкое беспокойство. Отто кивнул, вернувшись к своим записям. — Она долго не засыпала. Ты бы слышал, как она смеялась сегодня, когда я читала ей сказку, — Лотте улыбнулась, но её глаза оставались усталыми. — Она скучает по тебе. — Я работаю для неё, Лотте. Ради её будущего. — Ради её будущего… или ради науки? Отто поднял на неё взгляд, но ничего не сказал. Лотте вздохнула, закрывая глаза на мгновение. — Иногда мне кажется, что эти кристаллы уже подчинили тебя себе. — Это не так. — Он чуть сжал губы. — Просто я ближе к разгадке, чем когда-либо. Эти кристаллы — ключ ко всему. — Ко всему? Или к катастрофе? Отто не ответил. Несколько секунд они молчали. Лотте прикрыла глаза, откидываясь в кресле. — Ты ведь даже не заметил, какой сегодня день? Он нахмурился. — Сегодня? Она открыла глаза и посмотрела на него с грустной улыбкой. — Сегодня Эльзе два годика. Отто замер. Он действительно не вспомнил. Отто неловко поёрзал в кресле, явно не ожидая такого напоминания. Он попытался подобрать слова, но Лотте уже видела эту привычную борьбу в его взгляде — между чувством долга перед семьёй и страстью к науке. — Лотте, ты же понимаешь… — начал он, пытаясь найти оправдание, но она лишь слабо улыбнулась и покачала головой. — Я понимаю, Отто. Правда. — Её голос был мягким, но в нём чувствовалась усталость. — Мы на пороге открытия, и ты не можешь думать ни о чём другом. Он склонил голову, зная, что она права. — Если бы ты только видела результаты… — Он провёл рукой по записям, словно в них была сосредоточена вся суть его мира. — Тесты показали невероятные результаты. Нам удалось стабилизировать энерговыделение в лабораторных условиях, а на поле боя… — Отто говорил всё быстрее, увлекаясь темой. — Я получал отчёты с фронта. Эти разработки уже принесли ощутимую пользу. Мы помогли взять Сталинград. Без этого у нас могли быть совсем другие исходы! — Ты правда хочешь говорить о Сталинграде в день рождения нашей дочери? Он замолчал. В её глазах не было ни осуждения, ни гнева, только разочарование. — Лотте, я… — Он снова не знал, что сказать. Она покачала головой и медленно поднялась с кресла. — Знаешь, мне не нужен доктор Отто Шварц, первооткрыватель свойств шварцкристаллов. Мне нужен Отто — муж и отец. Он молчал. — Ты хоть раз держал её на руках перед сном? Читал ей сказки? Или хотя бы просто сидел рядом, когда она засыпала? Отто почувствовал, как в груди зашевелилось что-то неприятное — чувство вины, с которым он не знал, как справляться. — Я работаю ради её будущего, Лотте. — Его голос прозвучал неуверенно, почти с мольбой. — А ты уверен, что у неё будет будущее, если ты продолжишь в том же духе? Она развернулась и пошла к двери, оставляя его одного в этом мире формул и кристаллов, которые поглотили его целиком. Перед тем как выйти, она задержалась и сказала: — Я оставила кусочек торта на кухне. Если у тебя будет время между «спасением Рейха» и очередным расчётом, можешь хотя бы попробовать. Дверь закрылась за ней мягким щелчком. Отто остался сидеть в тишине, глядя на дрожащий от света лампы кристалл в своих пальцах. Он устало потер глаза и откинулся на спинку кресла. Бумаги перед ним расплывались, буквы смешивались в бесформенные линии. Он пытался сосредоточиться на формулах, но в голове всплывали совсем другие образы — тёплые, живые, далекие от холодных расчетов и гулких лабораторных стен. Он помнил день, когда впервые увидел Лотте. Это было в университетской библиотеке в Мюнхене, где он, тогда ещё молодой и полный амбиций, искал редкую монографию по квантовой физике. Лотте сидела за дальним столиком, склонившись над книгой, её черные волосы спадали на лицо, а кончик карандаша покачивался в уголке губ. Он запомнил её не потому, что она была особенно красива — хотя и отрицать это было невозможно, — а потому что её взгляд был полон какой-то особой сосредоточенности, жадности к знаниям. Они познакомились спустя несколько дней, когда Отто набрался смелости заговорить с ней о статье, над которой она работала. Лотте училась на химика и уже тогда увлекалась вопросами структуры материалов, экспериментировала с кристаллами и их свойствами. Он никогда не встречал женщину, столь увлечённую наукой, и это его поразило. Их обсуждения, сначала случайные и непродолжительные, вскоре переросли в долгие часы бесед, а потом — в нечто большее. Он помнил день, когда сделал ей предложение. Это было в небольшой кофейне на углу Людвигштрассе, где они часто встречались между лекциями. Отто нервничал, ладони потели, но Лотте лишь рассмеялась, увидев его волнение, и сказала: — Отто, если ты так же будешь волноваться на защите своей диссертации, боюсь, тебе придётся защищаться дважды. Она согласилась без долгих раздумий, будто знала, что так и должно было случиться. Их свадьба была скромной, но счастливой. Они были молоды, полны надежд, строили планы на будущее, мечтали о совместных исследованиях и открытиях, которые изменят мир. А потом… Потом пришла война. Отто помнил день, когда Лотте сказала ему, что беременна. Это был 1940 год, их карьера только начиналась, а мир уже сотрясали бои. Он тогда стоял в дверях их квартиры, уставший после долгого дня в лаборатории, а она просто подошла, взяла его за руку и прошептала: — У нас будет ребёнок, Отто. Он не сразу осознал смысл её слов. А когда понял, то просто обнял её, не зная, что сказать. Рождение Эльзы стало для него моментом чистого счастья. Он помнил, как впервые взял её на руки — крошечную, теплую, с крошечными пальчиками, сжимающими его большой палец. В тот момент он чувствовал себя не учёным, не мужем, а настоящим отцом. Но счастье длилось недолго. Война шла, и вскоре их вызвали в Главное управление по передовым исследованиям. Им предложили — нет, по сути, приказали — заняться изучением недавно обнаруженных шварцкристаллов. Их пригласили в лаборатории, где перед ними открыли новые горизонты науки. Лотте сначала была против. Она не хотела работать на военную машину, не хотела, чтобы их исследования использовали для убийства. Но Отто видел в этом шанс — шанс сделать открытие, которое перевернёт мир, шанс создать нечто по-настоящему великое. Тогда он ещё не понимал, какой ценой это обернётся. Отто провёл рукой по уставшему лицу, вглядываясь в разбросанные по столу бумаги. Его расчёты, графики, спектральные анализы — всё это было результатом долгих месяцев работы. Он достиг многого. Даже больше, чем мог представить, когда только начинал. Их исследования шварцкристаллов открыли новую главу в науке, а сам Отто стал ключевой фигурой в этом проекте. Лотте тоже внесла огромный вклад, как и их коллеги, но… Он снова посмотрел на окно. Ночь. Когда он в последний раз видел дневной свет не через лабораторное стекло? Когда в последний раз сидел за семейным ужином, просто слушая, как Лотте рассказывает о своём дне? Когда в последний раз держал на руках маленькую Эльзу, чувствовал её тёплое дыхание, смотрел, как она улыбается ему, едва научившись это делать? Отто знал, что работа важна. Но иногда в голове возникал вопрос: а не слишком ли большую цену он за неё платит? Он представлял, как могло бы быть иначе. Вот он берёт отпуск. Настоящий, долгий отпуск, а не пару дней, когда ему всё равно звонят и требуют срочных расчётов. Он забирает Лотте и Эльзу, и они уезжают из города, из-под вечного взгляда начальства. Они едут куда-то в горы или к морю, в тихий уютный домик, где можно просто быть семьёй. Он представляет, как держит Эльзу за руку, показывая ей окружающий мир. Как они с Лотте учат её первым словам, первому шагу, как она смеётся, когда он подбрасывает её в воздух. Он мечтает, как однажды она станет старше и он сможет рассказывать ей о науке, показывать звёзды через телескоп, объяснять, как устроен мир. — Как ты думаешь, кем она станет? — спросил он однажды у Лотте. Она улыбнулась, поправляя одеяло на спящей малышке. — Не знаю. Может, она будет художницей, как моя бабушка. Или врачом. Или инженером. — А вдруг пойдёт по нашим стопам? — Возможно. — Лотте посмотрела на него. — Но я хочу, чтобы у неё был выбор, Отто. Чтобы она жила не потому, что так надо, а потому, что так хочет. Эти слова тогда его немного задели. Разве он сам не делает то, что хочет? Разве не он выбрал этот путь, науку, исследования? Но теперь… Теперь он всё чаще задумывался: а если Эльза действительно не захочет идти по их следам? Если ей суждено быть кем-то совсем другим? Он вздохнул и снова взглянул на бумаги. Всё-таки он должен закончить работу. Если он закончит этот этап, может, у него появится время на отпуск. Может, тогда… Но в глубине души он знал, что работы никогда не станет меньше. Отто отложил бумаги в сторону и потёр уставшие глаза. В комнате было тихо, лишь слабый свет лампы выхватывал из темноты стопки документов и графики. Он устал. Не просто физически — он чувствовал, что с каждым днём эта работа вытягивает из него что-то важное. Он снова посмотрел на окно. За стеклом стояла глубокая ночь, но где-то там, в соседней комнате, спала его дочь. Маленькая Эльза, такая беззащитная, ещё ничего не знающая о мире, о его сложностях и жестокости. Она была слишком мала, чтобы понять, чем занимается её отец, но именно ради неё он работал. Ради её будущего. "Какое будущее её ждёт?" Этот вопрос засел в голове. Конечно, ему хотелось верить, что её ждёт только лучшее. Что к тому времени, когда она вырастет, мир станет более стабильным, что их работа принесёт пользу, что… Что у него вообще будет шанс увидеть, как она растёт. Ему казалось, что ещё недавно Лотте сообщила ему о беременности. Он тогда стоял посреди комнаты, ошеломлённый, а потом обнял её и засмеялся — так, как давно уже не смеялся. Они планировали будущее, обсуждали, кем станет их дочь, куда поедут, когда всё уляжется. А теперь? Теперь он едва видел их. "Нет, так не пойдёт." Он решительно встал, закрыл папку и провёл рукой по столу, словно отметая сомнения. Завтра он поговорит с начальством. Попросит отпуск. Нет, не попросит — потребует. Он заслужил его. Они с Лотте заслужили его. Куда бы они могли пойти? Может, на юг, ближе к морю? Или в Альпы, где чистый воздух и свежий снег? Лотте всегда хотела показать Эльзе горы. Отто представил, как они идут по тропинке, а Эльза тянет его за руку, указывая на что-то с восторгом в глазах. Или, может, им просто стоит провести время дома? Вместе, без работы, без этих бесконечных отчётов и лабораторий. Он будет готовить завтрак, а Лотте будет смеяться, когда он снова всё испортит. Они будут читать книги перед сном, гулять в парке, смотреть, как Эльза делает первые шаги. Он улыбнулся своим мыслям. "Да, это хорошая идея." Конечно, начальство не обрадуется, но ему уже всё равно. Пусть на пару недель лаборатория подождёт. Пусть подождёт этот проклятый проект. Он вздохнул и потушил лампу. Завтра он сделает первый шаг к будущему, в котором у него будет не только работа, но и семья. Он свято верил, что поступает правильно. Что делает это ради Лотте, ради Эльзы. И он был уверен, что его дочь ждёт хорошее будущее.