Темный Раскол

Прошло несколько дней с тех пор, как Макс устроил разборки в штабе Такаги. Кёдайто затаился, будто что-то в нём чувствовало надвигающийся шторм. Район всё ещё жил своей строго выверенной жизнью — с чётким ритмом патрулей, шелестом бумаги в уличных лавках и голосами на японском, звучащими словно сквозь стекло. Но в этом ритме теперь была трещина. Нацуко, желая помочь Эльзе и Максу, нашла для них дом — снаружи скромный, с красными ставнями и серо-белыми стенами, но внутри ухоженный, с мягкими циновками, запахом свежесваренного риса и небольшим садом, укрытым бамбуковыми перегородками. Он стоял на краю квартала, чуть в стороне от шумных рынков и станций, словно созданный для того, чтобы исчезнуть из виду. Макс, привыкший к тесным квартирам, сырости и тревожному сну, первое утро здесь не мог найти себе места. Всё казалось слишком тихим. Он просыпался раньше Эльзы — в 5:30, как по привычке, а потом просто сидел у окна, наблюдая, как служащие и ученики спешат на станцию. Он пытался читать, но буквы расплывались перед глазами. Пытался чистить оружие, но всё было уже слишком чистым. В конце концов, он варил кофе, крепкий, горький, с запахом, который не выветривался из кухни до вечера. Эльза вела себя сдержанно. Иногда казалось — слишком сдержанно. Она много спала, дольше, чем обычно. Дома она убиралась, поливала растения в саду, стирала вещи, которые и так были чистыми. Она старалась делать всё по правилам, будто от этого зависела чья-то жизнь. Возможно, так оно и было. В один из дней она попросила Макса показать, как обращаться с пистолетом. Он согласился не сразу. Ему не нравилось это — как она держала оружие, сжав зубы, как будто оно могло укусить. Но он показал. Раз за разом. До тех пор, пока движения не стали частью её тела, пока не исчез страх — или, по крайней мере, пока она не научилась его скрывать. Обычная рутина, что тут сказать. Это утро тянулось медленно, будто солнце не спешило подниматься над крышами Кёдайто. В доме стояла прохлада, сквозняк чуть колыхал бумажные перегородки, а где-то вдалеке звенели школьные колокольчики. Макс, с кружкой дымящегося кофе, молча стоял у кухонного прохода, наблюдая за Эльзой. Она сидела на широком подоконнике, поджав под себя ноги и сосредоточенно водила карандашом по листу блокнота. За окном, в ветвях сакуры, которая уже сбросила цветы, сидели маленькие птицы — воробьи, синицы, одна яркая и непривычная, будто чужая в этом районе. Эльза, чуть склонив голову, старалась точно передать изгиб их крыльев, позы, взгляд. — Ты всё утро там, — тихо заметил Макс, делая глоток. — Что в них такого особенного? Эльза не ответила сразу. Она закончила линию, провела пальцем по бумаге, словно стирала что-то незаметное, а потом слегка улыбнулась и посмотрела на него через плечо: — Они могут улететь. Макс чуть нахмурился, не понимая. — Не потому, что у них крылья. А потому что… им никто не запрещает. Они свободны. Захотят — вспорхнут, улетят туда, где теплее, где нет решёток, где никто не говорит, что ты должна делать каждый день. Она опустила взгляд обратно на рисунок. — Я всегда мечтала посмотреть на них. Даже птиц таких не видела. Только воронов. Они всегда каркали и я слышала их постоянно. Я… думала, все птицы такие. Грубые. Тяжёлые. Макс задержал взгляд на ней. Что-то внутри будто сжалось. Он сделал шаг к окну, посмотрел на ветки. Птицы всё ещё сидели, воробей что-то чирикал, а та яркая уже вспорхнула — на соседнюю крышу. — Ты свободна сейчас, — сказал он, чуть тише. — Здесь, снаружи. Эльза не повернулась. Лишь едва заметно кивнула. — Я знаю. Но это как будто тело снаружи, а душа ещё там. Он хотел что-то сказать — может быть, «всё пройдёт», может, «я рядом», но остановился. Внезапно, словно нарушая утреннюю гармонию, над садом пронёсся тяжёлый взмах крыльев. Птицы, сидевшие на ветке сакуры, вспорхнули в панике и скрылись за крышами. На их место с глухим карканьем опустилась ворона — крупная, чёрная, с блеском в глазу и хищной осанкой. Она уселась прямо на ограду, будто заявляя о своих правах. Эльза вздрогнула. Карандаш выскользнул из пальцев и упал на пол, покатившись под шкаф. Она застыла, напряжённо вглядываясь в ворону. — Что такое? — спросил Макс, уже настороженно подходя ближе. — Она... — прошептала Эльза, не отводя взгляда. — Птица смерти... Макс резко обернулся к пернатому гостю. Ворона не шевелилась. Только чуть склонила голову, как будто вслушивалась. Макс, не раздумывая, схватил бамбуковую щётку и подошёл ближе, хмуро, не моргая. — Проваливай. Здесь тебе не рады. Он взмахнул щёткой — не попал, но и не нужно было. Ворона каркнула и улетела, оставив после себя только зловещую тень на светлой стене. Эльза уже не сидела на подоконнике, а стояла у стены, прижав к груди блокнот. Лицо было бледным, губы плотно сжаты. Она старалась не показать слабость — но он видел, как мелко дрожат её пальцы. Он подошёл ближе, не прикасаясь, просто стоя рядом сказал. — Эй, — тихо, как будто говорил не словами, а самим присутствием. — Это просто птица. Не надо так пугаться. — Все равно..., — так же тихо, почти беззвучно ответила она, — они пугают меня. Макс сжал губы, посмотрел в сторону окна. Птиц больше не было. Только пустая ветка. Он обернулся и взглянул на её блокнот. — Главное, что ты успела их зарисовать — он пригляделся к зарисовкам — А если ещё и раскрасишь их, то хоть в галерее вешай. Эльза слабо улыбнулась. Неуверенно, но по-настоящему. Она кивнула и, спустя пару секунд, снова села на подоконник, открыла блокнот и начала дорисовывать то, что не успела нарисовать. Минуты шли тише, чем обычно. Эльза вновь взялась за карандаш, но концентрация уже ускользнула — ворона оставила в её душе мутную волну, и, хотя Макс прогнал её, шлейф тревоги всё ещё тянулся за ней, будто запах озона после грозы. Она провела линию, затем стёрла. Вздохнула. Пальцы машинально листали блокнот, пока взгляд метался по комнате в поисках отвлечения. — Я… — Она встала, — пойду что-нибудь попью. Макс, стоявший у раковины и ковырявшийся с заевшим краном, только кивнул. На кухне пахло кофе — густо, насыщенно, терпко. Чашка уже стояла на столе, почти не остыла, с лёгкой дымкой над поверхностью. Эльза потянулась к ней, но резко отдёрнула руку, будто обожглась ещё до прикосновения. Она посмотрела на напиток с сомнением, чуть сморщив нос. — Что, не нравится? — услышался за спиной голос Макса. — Я сам варил. — Кофе. — Эльза вздохнула, сжав ручку кружки, но не поднося её к губам. — Я не люблю кофе. Макс подошёл ближе, приподняв бровь. — Не любишь? Серьёзно? Ты же его пила... пару дней назад. Думал, нормально. — Он такой горький и ещё без сахара. Фу! Она поставила чашку на стол. Положила руку рядом, ладонью вниз, прикрывая керамику. — Ничего. Сейчас будет лучше. Макс уже собрался спросить, что она имеет в виду, но осёкся. Лёгкое мерцание прошлось по её руке — еле уловимое, будто воздух на секунду дрогнул. Мгновение — и вместо тёмной жидкости в чашке уже плескался прозрачный, золотисто-зелёный чай с тонким ароматом мяты. — Ты опять… — Он прищурился, не скрывая удивления. — ...меняешь жидкости? Эльза пожала плечами, как будто речь шла о самой обыденной вещи на свете. — Это несложно. Я делала это постоянно. Когда мне надоело пить кофе и воду, или еда была... подозрительной, то я всегда меняла на то, что хотела. Не всегда, конечно, но иногда я позволяла баловать себя. Она взяла чашку и сделала глоток. — Мята. Чуть-чуть липы. И ни грамма горечи. Макс хмыкнул, не удержавшись от усмешки. — А я, значит, старался, варил этот чёртов кофе... — За старание — пятёрка, — спокойно сказала она, делая ещё один глоток. — Но теперь, кажется, тебе придётся научиться варить чай. Он рассмеялся коротко, почти бесшумно, и покачал головой: — Я лучше продолжу пить свою горечь. Напоминает, что я ещё жив. — А мне не нужно напоминание, — прошептала Эльза. — Я хочу научиться жить. Не вспоминать. На этом они замолчали. Только лёгкое постукивание карандаша о край стола и мягкий аромат свежезаваренного чая наполнили тишину, которая больше не казалась тяжёлой. Макс прошёлся по комнате, неторопливо осматривая полки. Дом был светлый, уютный, с каким-то тонким сочетанием старого немецкого каркаса и японской утончённости: бумажные ширмы, низкие столики, лаковые подносы с чайными чашками, аккуратно развешенные свитки каллиграфии. Всё выглядело мирно, но чуждо. Он приоткрыл одну из дверей — за ней оказался небольшой стеллаж с книгами, газетами и какими-то журналами. Макс взял один из них, перевернул в руках, пробормотал себе под нос: — Иероглифы… чёрт, опять иероглифы… Он бросил взгляд на радиоприёмник — включил, но оттуда тут же раздались бодрые звуки японской музыки вперемешку с комментарием ведущего, который тараторил так быстро, что казалось, у него шестерёнки в горле. Макс тут же выключил. — Это какой-то заговор, — буркнул он, вернув диск на полку. — Не понимаю ни слова. Ни читать, ни слушать — ничего. — Это потому что ты ленивый, — раздался голос Эльзы из-за двери. Она уже допивала чай и теперь вышла в комнату, держа в руках свернутый свиток. Макс фыркнул: — Я — реалист. Иностранец в чужой среде. Язык будто из песка слеплен. — Тогда дай покажу тебе, как в этом мире находить что-то красивое. Она развернула свиток и аккуратно разложила на столе. На тонкой бумаге была нарисована сцена: старая пагода под цветущей сакурой, а рядом — человек в кимоно, глядящий на озеро. Эльза провела пальцами по краю. — Это называется "укиё-э" — "картины текущего мира". Их рисовали в эпоху Эдо. Сцены из жизни, из театров, пейзажи. Иногда даже призраков и демонов. Но не чтобы пугать — а чтобы сохранить момент. Макс склонился ближе, всматриваясь в линии. — Странное у них представление о мире… как будто всё хрупкое, как дым. — Потому что они знают, что всё проходит. И это не печально — это делает каждое мгновение ценным. Вот, например… — она порылась в ящике и вытащила журнал. — Здесь рассказы про "ханами". Праздник цветения сакуры. Люди собираются в парках, едят, поют. Просто чтобы посмотреть, как цветёт дерево. — Смотреть, как дерево… цветёт? — Макс покосился. — Это звучит, как очень медленное развлечение. Эльза рассмеялась. — Потому что оно не про скорость. А про тишину. Про то, что не повторится. Это как… как дышать в моменте. Он усмехнулся, присаживаясь рядом. — Ты говоришь, как старая мудрая женщина. — Я просто читала много книг. Это ведь всё, что мне оставалось. Они замолчали на минуту. Макс снова посмотрел на свиток, потом — на Эльзу. В её взгляде была та же сосредоточенность, как у студента, который увлеченно решал задачу. — Ну что ж, — произнёс он, — раз я всё равно застрял здесь, можешь устроить мне экскурсию в эту странную культуру. Только без песен, ладно? — Договорились — она улыбнулась — Но в качестве оплаты за свои труды, ты должен будешь одеть кимоно! — Ни за что. — Посмотрим. Я умею убеждать. Она лишь рассмеялась, но не стала давить на Макса. Спустя несколько минут оживленного рассказа о культуре, Макс почувствовал, что начинает выпадать из реальности и до него не сразу доходили слова Эльзы. — ...Я бы хотела узнать больше, — мечтательно проговорила Эльза — Об их культуре. Об обычаях. О словах, в которых нет точного перевода… В этом что-то есть, правда? Макс смотрел на неё из-за раскрытой газеты, которую, впрочем, больше держал для вида — текста он всё равно не понимал. Он лениво перевернул страницу и буркнул: — Если тебе нравится слушать, как люди кланяются друг другу и по полчаса извиняются за то, что налили чай на два миллиметра выше нормы — тогда да, есть. Эльза хихикнула. — Это не совсем так. Уважение у них встроено в язык. И в движения. Это не просто церемонии — это способ показать, что ты видишь другого. А я… — она замялась, — я долгое время была невидимой. Наверное, мне хочется научиться быть частью чего-то. Макс отложил газету, тяжело вздохнув и почесав висок. — Значит, ты хочешь ещё поговорить с Нацуко? — Конечно! Она... добрая. И она столько знает. Про чайную церемонию, про праздники, про легенды… А как она рассказывала про девять хвостов кицунэ! Я же никогда таких сказок не слышала. — Хитрые лисы, которые всех обманывают? Да, звучит вдохновляюще, — скептично усмехнулся Макс. — Прямо в духе этих ребят. Эльза нахмурилась: — Ты про семью Такаги? — А про кого ещё? — он встал, прошёлся к окну. — Эти ребята — не благородные самураи, Эльза. Они якудза. Гангстеры. Им всё равно, сколько чашек ты выпьешь с их подругой, если завтра ты не принесёшь им выгоду. — Но ведь ты с ними разговаривал. И сам сказал, что Юки — хороший человек. Макс поморщился. — Я сказал, что он не худший. Это не одно и то же. Я был на фронте, Эльза. Я видел, как люди, начищенные до блеска и вежливые до тошноты, отдавали приказы на сожжение деревень. Вежливость — не доброта. Это просто красивый способ держать нож за спиной. Эльза замолчала и долго думала, что ответить: — Всё может быть по-разному, — тихо произнесла она. — И если всегда видеть только худшее — в людях, в словах, в культуре — разве тогда стоит вообще куда-то идти? Макс сжал зубы, но промолчал. Он понимал её. Даже больше, чем хотел. Но его инстинкты — проверенные, выстраданные — кричали, что доверие стоит слишком дорого. Он посмотрел на неё, такую хрупкую, с оживлёнными глазами, с этим неуёмным желанием понимать. И знал: он не сможет остановить её. И, может быть, не должен. — Хорошо, — наконец сказал он. — Говори с Нацуко, слушай сказки, учи их язык… Но только с открытыми глазами, ясно? Здесь всё красиво, пока ты не посмотришь под лак. А под лаком — ножны. Эльза кивнула, не споря. И всё же в её взгляде было что-то твёрдое. Может быть, то самое, чему Макс и сам давно перестал верить — надежда. Эльза что-то оживлённо рассказывала, жестикулируя руками, перескакивая с темы на тему — то о танцующих львах на Новый год, то о бумажных журавлях, которые приносят удачу, то о кимоно, где каждая складка имеет значение. Голос её звучал легко, словно ветер, касающийся бумажных фонариков, и Макс невольно перестал её слушать. Он просто смотрел. Смотрел, как в её глазах вспыхивали огоньки, когда она говорила о новых вещах. Как она прикусывала губу, пытаясь подобрать слово. Как её пальцы рисовали в воздухе какие-то неведомые образы. Такая наивность, такая искренняя радость познания — редкость. «Семнадцать», — подумал он. — «Ей всего семнадцать… И такая тяга ко всему» И тут его память, коварная и беспощадная, нанесла удар. Его дочь. Она бы сейчас тоже была подростком. Может быть, даже сидела бы вот так же — в безопасности, в чужом доме, болтая о каких-то простых, глупых и прекрасных вещах. Может тоже бы морщила нос, как Эльза и радовалась простым мелочам. Может быть они даже подружились бы.... Если бы всё было иначе. Если бы… Макс отвёл взгляд. Ком в горле подступил внезапно, давяще, и он стиснул зубы, будто от боли. В груди — щемящая пустота, в голове — обрывки детского смеха и звук закрывающейся двери, за которой навсегда исчезла его прежняя жизнь. — Макс? Он вздрогнул. Голос Эльзы — мягкий, настороженный — вернул его обратно. Она смотрела на него с лёгкой тревогой, склонив голову, не понимая, почему он вдруг замолчал, почему взгляд его стал таким тяжёлым. Он с усилием сглотнул и натянул слабую, едва заметную полуулыбку: — Прости. Просто… задумался. — О чём? — осторожно спросила она. — Да так... Пустяки. Не волнуйся. Эльза немного поёрзала, не зная, что сказать. Прошлый раз, когда она попыталась его утешить, используя книжные фразы, всё закончилось неловко — он отстранился, будто между ними вдруг выросла холодная стена, даже на нее разозлился. Тогда она испугалась: не хотела обидеть. Просто хотела быть полезной… нужной. Сейчас она старалась быть осторожнее. — Знаешь… — начала она медленно, будто подбирая слова на ощупь, — иногда мне просто хочется, чтобы тебе было не так тяжело. Не потому что я понимаю. Я не всё понимаю, наверное, почти ничего… Но… если ты хотя бы чуть-чуть почувствуешь, что ты не один — это уже хорошо, правда? Макс посмотрел на неё боковым взглядом. В нём не было злости. Скорее — усталость, терпение, будто он слышал такие слова уже не раз, но на этот раз… не хотел её оттолкнуть. — Ты хорошая девочка, Эльза, — тихо сказал он, убирая с лица чёрную прядь. — Но ты всё равно не поймёшь. Не потому что ты глупая или слабая… А просто потому что ты… другая. Моложе. Живёшь в другом времени. Ты ещё не сломалась так, чтобы знать, каково это — бояться даже вспоминать. Эльза слегка нахмурилась, но не отступила. Она не обижалась. Только грустно улыбнулась: — Ну может и так. Только это не повод все держать в себе... Надо же делиться своими переживаниями с кем-то! Макс долго молчал, глядя куда-то в окно, на пыльные силуэты крыш Кёдайто и линяющее небо, в котором уже начиналась октябрьский день. Его руки лежали спокойно, но в пальцах таилась напряжённость — будто он что-то держал невидимое, тяжёлое, не отпускавшее ни на миг. И вдруг он заговорил — тихо, почти устало, но с той особенной прямотой, от которой у Эльзы всегда внутри сжималось. — Даже если ты когда-нибудь доживёшь до моего возраста, — начал он, не поворачивая головы, — ты всё равно не поймёшь. Не потому что ты глупая, и не потому что ты не стараешься. А потому что у тебя другое сердце. Другой путь. Ты умеешь… верить, прощать. Ты ищешь красоту — даже в трещинах, даже в сломанных людях. А я… Я из тех, кто идёт по краю. Кому легче действовать, чем чувствовать. Он на мгновение прикрыл глаза. — Мне не суждено увидеть мирную жизнь. Не потому что я этого не хочу, а потому что я… не умею в ней быть. Я слишком долго жил среди грязи, крови, лжи. Я привык. Я стал частью этого. Таких, как я, не приглашают в светлое завтра. Нас просто просят подождать на обочине, пока другие пройдут вперёд. Он повернулся к ней, наконец. Его взгляд был тяжёлым, но не злым — скорее, полным горечи и странного примирения с тем, что он давно уже не принадлежит светлой стороне мира. — И ты должна знать это, Эльза. Не привязывайся слишком. Я спас тебя — да. Но я не герой. И не святой. Я просто… сделал выбор. И однажды, возможно, я за него заплачу. Не думай, что рядом со мной будет безопасно. Или правильно. Эльза подошла ближе. Она долго смотрела на него, не отводя глаз, и, наконец, сказала мягко: — Я знаю, что ты не обязан был спасать меня. Не обязан был защищать меня и рисковать собой... Но ты это сделал. Она замолчала на мгновение, а потом шагнула ещё ближе и села рядом, положив ладонь на его руку — осторожно, но уверенно. — Может быть, ты не герой. И, может, действительно, ты другой. Но я здесь. И пока ты позволяешь — я рядом. Не чтобы исправить. Не чтобы понять до конца. А просто… быть рядом. Макс не убрал руку. Не улыбнулся. Но и не отвернулся. И этого, может быть, было достаточно. Эльза немного сжала его руку, как бы подчёркивая: она здесь, никуда не уйдёт. Макс всё ещё смотрел в окно, но она уже знала — он слушает. Он всегда слушает, даже когда молчит. Особенно когда молчит. — Ты можешь говорить что угодно, Макс… — тихо произнесла она, — можешь называть себя сломанным, грязным, даже чудовищем, если хочешь. Но я всё равно вижу в тебе другое. Он чуть качнул головой, будто усмехнулся — или устал от подобных слов. — Ты думаешь, что я не знаю, кто ты на самом деле? — продолжила она, уже мягче, но твёрдо. — Но я чувствую. Под всей этой бронёй, под твоими резкими словами и вечным напряжением… там есть что-то очень настоящее. Тёплое. Ты добрый человек, Макс. Да, ты прячешь это. Наверное, боишься, что это тебя разрушит. Или что не имеешь на это права. Но это есть. Макс не ответил. Его взгляд оставался застылым, но в нём мелькнуло что-то — короткое, болезненное, как проблеск света в разбитом стекле. — Я знаю, что не смогу изменить тебя. И не собираюсь. Я просто… хочу, чтобы ты знал: для меня ты — не охранник, не солдат, не человек без будущего. Ты тот, кто дал мне шанс. Кто не прошёл мимо, хотя мог. Кто протянул руку, когда все остальные отвернулись. Она замолчала, потом добавила почти шёпотом: — И я хочу сделать всё, что в моих силах, чтобы ты был счастлив. Пусть хоть немного. Пусть хоть иногда. Макс медленно повернул голову, посмотрел на неё — долго, будто изучая, не веря, что эти слова действительно произнесли. Он открыл рот, чтобы что-то сказать, но не нашёл слов. Только тяжело выдохнул и, наконец, накрыл её ладонь своей. Тишина между ними уже не была неловкой. Она была тёплой. Настоящей. — Эльза.... Я... — Макс не знал, что ему скзаать. — Ну, ну… такие слова, такая искренность… — раздался лениво-насмешливый голос из-за окна, и Эльза вздрогнула, резко обернувшись. — Вы бы хоть занавески задвинули, а то душевные разговоры на весь район слышны. Тепло, мило. Почти прослезился. На подоконнике, как ни в чём не бывало, висел Ганс — в своём неизменном длинном плаще, с небрежно зачесанными назад волосами, и всё той же повязкой, закрывающей один глаз. Он держался на карнизе, будто кошка, не обращая ни малейшего внимания на высоту. Макс только тяжело выдохнул: — Ты с ума сошёл? Чего ты вообще… висишь тут? — Не вижу проблемы, — пожал плечами Ганс, цепко ухватившись и, с помощью Макса, перелез внутрь. — Хороший подоконник. Просторный. Я вообще архитектуру уважаю, особенно такую… доступную. Он отряхнулся, будто сбрасывая пыль не столько с плаща, сколько с целого мира за окном, и посмотрел на Эльзу с лукавой полуулыбкой: — Ну-с, а теперь по делу. Как у тебя дела, юная художница? Птички, чаёк, философские беседы с суровыми мужчинами, мм? — Всё нормально… — растерянно ответила Эльза, всё ещё приходя в себя от его внезапного появления. — Это хорошо, — кивнул он, хитро подмигнув здоровым глазом. — Потому что Каролина волнуется. Спрашивала, не соскучилась ли ты по лекциям про мир во всем мире, гармонию и прочую херню. Советует заскочить к ней, когда будет время. — О… — Эльза виновато опустила глаза. — Я действительно давно не заходила… — Ага! Вот и отлично. А то она на меня косится, будто я почтальон, а не чёртов благодетель. Он повернулся к Максу, и тон его стал чуть более дразнящим: — И ты тоже, кстати, мог бы зайти. Ты же, вроде как… цветочки подарил? Или я неправильно понял? Макс прищурился: — Ты за этим приполз по стене? — Ммм… не только. Но цветы были милые. Честно говоря, я решил, что у вас там что-то… завязывается. Макс только покачал головой и отошёл к столу, но на губах появилась еле заметная ухмылка. Ганс, не торопясь, вытянул ноги и с довольным видом устроился на подоконнике, словно был у себя дома. Даже скинул перчатки и достал из внутреннего кармана маленькую металлическую фляжку, из которой сделал один глоток с видом человека, проводящего ленивый выходной. — Эй, ты, вообще-то, у нас в гостях, — хмуро бросил Макс, скрестив руки. — Можешь вести себя хоть немного как человек? — Макс, дорогой, — протянул Ганс, вытянув руку с фляжкой в сторону, как будто чокаясь, — я всегда веду себя как человек. Просто не тот, к которому ты привык. Макс только закатил глаза, но Эльза тихонько прыснула в кулак. Ганс, уловив это, усмехнулся и добавил: — А если ты про «зачем я тут»… Да ни зачем. Скучно было. Вот и подумал: загляну к вам. Вы тут уютно устроились, утро, чай, философия. И, кстати, — он повернулся к Максу, — я новый пистолет достал. Маленький, аккуратный. Спрятал куда-нибудь в кулак и БАЦ! Мозги по стене. Красота! Макс приподнял бровь: — Интересно. — Да вообще! Такая красотка! Ты должен ещё как-нибудь попробовать. Он снова отпил из фляжки и помолчал пару секунд, как будто что-то вспоминая. Потом, будто между прочим, добавил: — Ах да, чуть не забыл. Вас тут, кстати, ищут. — Кто? — сразу напрягся Макс, оторвавшись от стены. Ганс сделал вид, что изучает что-то под ногтём: — Один тип. Киллер. Старой школы. Даже очень старой. Пахнет чистым порядком и свежей кровью. Говорят, он любить убирать неугодных Рейху людей... И забавно. Он отправиться сюда. Эльза, побледнев, прижалась к спинке кресла. Макс сжал кулаки, не двигаясь, но в глазах его мгновенно исчезла вся усталость — теперь в них были только холод и сосредоточенность. — Ты серьёзно? — Угу, — кивнул Ганс, наконец-то глядя в глаза. — Серьёзней некуда. Так что подумал… вдруг вы захотите об этом узнать до того, как он постучит в окно. — А ты не мог с этого начать? — процедил Макс. — И испортить весь уютный момент? — невинно вскинул руки Ганс. — Ни за что. — Ты его знаешь? — Макс прищурился, взгляд стал острым как лезвие. — Кто он вообще такой? Ганс вдруг слегка потускнел, как будто на долю секунды исчезло всё его обычное веселье. Он встал с подоконника, подошёл к столу и достал из-за пазухи потрёпанный конверт. Бросил его перед Максом. — Ну… Знал. Когда-то. Звали его «Инквизитор». — Он сделал ударение на слове так, будто оно само по себе было оружием. Макс нахмурился и медленно развернул конверт. Внутри — десятки фотографий. Чёрно-белые, с рваными краями, некоторые заляпаны кровью. На них — мёртвые тела. Мужчины и женщины. Кто-то с лицом, перекошенным от ужаса, кто-то с аккуратно простреленной головой. На обороте нескольких — имена, даты. Подписи, сделанные рукой Ганса. — Это что? — хрипло спросил Макс. Ганс присел рядом на стул, закинув ногу на ногу и вздохнув. — Люди. Учёные. Большинство из них работали когда-то с отцом Эльзы. Кто-то пытался сбежать, кто-то — передать информацию. Этот ублюдок вычищает всё, что связано с проектом «Ева». Методично. Тихо. Быстро. Как смерть с часами в кармане. Он вытащил одну из фотографий и лениво показал Эльзе. — Видишь? Ты, наверное, видела его, а? Грустно конечно, но скажу так, он умер не так уж и мучително. А вот другой... Эльза побледнела, отвела глаза. Макс вырвал у него фото и швырнул обратно в конверт. — Что ты вообще творишь, чёрт тебя дери?! — рявкнул он. — Думаешь, это фотки с отпуска, чтобы вот так размахивать ими?! Ганс пожал плечами. — Ты же хотел знать, кто он. Вот — результаты его работы. А что до причины, почему он здесь… — он наклонился вперёд и понизил голос. — Может быть, из-за вас. Может — из-за Бертольда. А может, просто... потому что он чувствует, что вы знаете слишком много. — Что он за человек? — спросил Макс, сдерживая злость. — Он не человек, Макс, — тихо ответил Ганс. — Он машина. Идеолог. Убийца, у которого вместо души — приказы. У него нет слабостей. Ни привычек. Ни друзей. Только цель. Макс посмотрел на Эльзу. Та дрожала, прижавшись к себе. Он накрыл её руку своей ладонью, холодной, но твёрдой. — Значит, надо быть готовыми. Ганс бросил взгляд на своё запястье, где, как обычно, никаких часов не было. — Ого, уже так поздно? — театрально изумился он. — Мне пора. Но… — он внезапно приподнял брови. — Я бы не отказался напоследок оценить местную сантехнику. Можно? Макс, чуть помедлив, кивнул. — Направо по коридору, дверь слева. Не перепутаешь. — Ага! Спасибо, дорогой. — Ганс с видом старого знакомого хлопнул его по плечу и направился в указанном направлении. Раздался скрип двери и щелчок замка. Пауза. А затем — голос: — Макс! Макс! Ты знал, что у вас тут унитаз поёт?! Буквально! Он поёт! О боже, он ещё и греется! Это не туалет — это храм комфорта! Макс закатил глаза и сдержанно пробормотал: — Чёртов цирк… — И бумага! Макс, ты видел бумагу?! Она пахнет лавандой! Как вообще можно… ААА! Он сам смылся! Это колдовство, Макс! Во японцы дают! Эльза прыснула со смеху, но Макс уже шёл по коридору, раздражённо бурча под нос. — Сколько можно… Он постучал в дверь. — Ганс, хватит балаганить. Уходи уже, кому говоришь. — Ещё минутку! Тут… Эй, а почему тут такая кнопка?! Макс не стал ждать. Он дёрнул за ручку — дверь, к его удивлению, поддалась. Он распахнул её… И застыл. Пусто. Туалет был абсолютно безлюдным. Ни следа Ганса. Ни шума. Ни всплеска воды. Только тёплый воздух, тонкий запах зелёного чая и мягкий свет. Макс медленно обернулся — Эльза стояла в дверях кухни, напряжённо глядя на него. — Он… исчез? — прошептала она. Макс шагнул внутрь, осмотрелся. Проверил даже окно — оно было плотно закрыто. — Нихуя себе, — прошептал он, приглушённо. — Вот это фокусы... Эльза сделала шаг назад и невольно схватила Макса за рукав. — Он всегда был таким странным… но это… — Это уже за гранью, — мрачно кивнул Макс, глядя в пустую комнату. Они вышли оттуда и дверь медленно закрылась за их спинами с едва слышным щелчком. Эльза медленно отступила от двери, глядя на пустой туалет, как на что-то потустороннее. Затем её ноги подкосились, и она опустилась на пол, прижавшись спиной к стене. Макс едва успел повернуться, как заметил, как её плечи вздрогнули. — Эльза? — он нахмурился, но подошёл ближе, присев рядом. — Что с тобой? Она покачала головой, обхватила колени руками и тяжело выдохнула, голос был тихим, словно её едва хватало на слова: — Мне страшно, Макс… Не за себя. За… за дядю Бертольда. Макс напрягся, но не перебил. — Он был как семья. Всегда был рядом, когда папаы не было рядом… — голос её сорвался, но она собралась. — Он заботился обо мне — она замолчала и вдруг сказала — Когда мы спасли Хельгу… помнишь, мы выходили через тот подвал? Макс кивнул. — Я… тогда почувствовала что-то. Знаешь, иногда я просто чувствую, как будто внутри холод проникает. Опасность. Она была там. Сильная. Глухая. И я… я подняла голову, и на крыше, на другом конце улицы, кто-то стоял. Её голос стал ещё тише: — Я не могла разглядеть, но он просто… смотрел. Чёрный силуэт. Как будто знал, куда мы пойдём. Он стоял, пока мы не ушли, а потом исчез. Макс резко повернул голову к ней, глаза сузились. — Почему ты не сказала? — Я… не хотела, чтобы ты подумал, что это страх или галлюцинации. А потом мы ушли, всё было слишком быстро… Но теперь, после того, что сказал Ганс… — её руки дрожали. — Я понимаю, это был он. Этот Инквизитор. Он следит. Он был рядом. И если он охотится за нами… значит, дядя Бертольд в опасности. Макс на мгновение молчал, глядя в её испуганные, но решительные глаза. Внутри что-то болезненно кольнуло. Он видел перед собой не только девушку, которую спас, но и ту, кто старалась стать сильнее, несмотря на свой страх. Он положил руку ей на плечо. — Спасибо, что сказала. В следующий раз — говори сразу. Даже если это кажется мелочью. Эльза кивнула, и её голос прозвучал твёрже: — Мы должны его найти раньше, чем он.

***

Макс стоял у окна, прижав трубку телефон к уху, глядя на улицу, где неспешно скользили японские автомобили. На другом конце линии Альфред что-то быстро объяснял, голос его звучал на фоне какого-то шума — то ли писк радио, то ли работающий генератор. — …И ты уверен, что это всё один человек? — переспросил Альфред, напряжённо. — Почерк один и тот же, — тихо ответил Макс. — Хирургическая точность, ни одного свидетеля. Учёные, все бывшие коллеги отца Эльзы. Кто-то методично зачищает всё, что связано с их прошлым. И если мой информатор прав… то этот "Инквизитор" — не просто какой-то наёмный киллер. На том конце послышался тяжёлый вздох. — Мда... Интересный поворот. — Что у тебя за шум? Ты где сейчас? — В Альтдорфе. Мы с Джулией здесь, к нам еще Курт и Элеонора прибыли из Кроненхайта. — Альфред говорил быстро, но чётко. — Наши ячейки объединяются. Мы давно планировали, но теперь… слишком много совпадений, слишком много угроз. В одиночку нам не выстоять. Макс кивнул, хотя знал, что Альфред его не видит. — Ты же сам говорил, что никак не доверяешь. Уверен? — Времена меняются дружище, нужно подстраиваться под новые реалии. — Он замолчал на секунду, а потом добавил с ноткой улыбки: — Короче, расскажу всё, когда вернёшься. Сейчас не могу, надо идти. Свяжусь позже. Берегите себя. — Берегу, — тихо ответил он, прежде чем связь оборвалась. Он повесил трубку и обернулся. Эльза сидела на полу, у журнального столика, полностью поглощённая тем, что делала: из разноцветной бумаги, ниток и клея она мастерила крошечные фигурки зверей. Вокруг неё уже стояли два аккуратных журавлика, лиса с большим хвостом и нечто, что, вероятно, было котом — с громадными глазами и усами, слабо приклеенными сбоку. Она высунула кончик языка от усердия, поддевала клей на бумаге зубочисткой, а когда заметила взгляд Макса — смутилась. — Это… просто, знаешь… развлекаюсь. Так легче не думать. — Она пожала плечами. — Вычитала про это в одном журнале и.... Решила попробовать. Макс посмотрел на её тонкие пальцы, ловко складывавшие бумагу, и кивнул. — Делай. Если это помогает — делай. И в этот момент он вдруг поймал себя на мысли: эта странная, жестокая жизнь отобрала у неё слишком много, и если она хочет хотя бы немного забрать обратно — пусть делает это так, как умеет. Внезапный, резкий стук в дверь пронзил утреннюю тишину. Макс сразу напрягся, обернувшись к двери. Эльза замерла, крепче сжав в руке бумажного журавлика. Макс медленно подошёл и, чуть приоткрыв, увидел знакомое лицо — Юки. За его плечом маячили двое: саркастично приподнявший бровь Такео, и серьёзный, но заметно взволнованный Масато. Не дожидаясь приглашения, троица буквально ввалилась внутрь, как будто за ними гнались призраки. — Быстро, — шепнул Юки, и его офицеры тотчас же принялись осматриваться, заглядывая под подоконники, в коридор, даже за занавески. Масато при этом слегка задел чашку, но успел поймать её в воздухе. Макс, сложив руки на груди, смотрел на всё это без особого выражения. — Вам бы в театр, — буркнул он. — Или у вас камикадзе-шоу каждый раз перед разговором? — Мы должны быть уверены, что за вами никто не следит, — коротко бросил Такео, заглянув в вентиляционную решётку. — То, что мы узнали… слишком важно. — Расслабься, ниндзя, — Макс холодно взглянул на него. — Квартира чистая. Если бы кто-то подслушивал — уже был бы труп. Такео хмыкнул, будто хотел парировать, но промолчал. Юки наконец выпрямился, посмотрел на Макса серьёзно. — Нам нужно поговорить. Сейчас. И лучше бы вы оба присели. Макс с лёгким раздражением бросил взгляд на Эльзу, которая уже аккуратно села на край дивана, пряча в руках своего бумажного журавлика. Сам он плюхнулся в кресло, скрестив руки на груди и наклонившись вперёд, будто готовился слушать очередную лекцию, к которой его никто не звал. Офицеры клана Такаги разместились как могли: Такео, насмешливо прищурившись, уселся на подоконник, вытянув ноги, Масато остался стоять у стены, словно на страже, а Юки занял место напротив, сложив ладони в замок и явно собираясь с мыслями. — У меня есть... друг, — начал он медленно, словно подбирая слова, — этот человек давно работает с нами, но он больше связан с группами, которые не совсем в нашей юрисдикции. Однако его знакомый — достаточно близок к людям, имеющим доступ к одной из тех мест, которых формально не существуют. А у этого знакомого, в свою очередь, есть... Макс шумно вздохнул и резко поднял бровь. — Если ты сейчас скажешь, что у друга друга был пёс, который услышал по радио, где держат Бертольда — я встану и уйду. Юки прищурился, едва не огрызнулся в ответ, но взгляд Макса был таким прямым, таким утомлённым всем этим дипломатическим вальсом, что тот сдался и махнул рукой. — Ладно-ладно. Чёрт с тобой. — Он слегка выдохнул, сбросив напряжение. — Мы узнали, где держат Бертольда. Наступила тишина. Даже Эльза перестала теребить журавлика и подняла глаза, в которых появилось что-то тревожное, но с примесью надежды. — Интересное место, — продолжал Юки, уже куда более серьёзным тоном. — Это объект под фабрикой по переработке материалов в северной части Кёдайто. Снаружи — обычное здание. Внутри — закрытая зона, которую используют для содержания "особо важных" заключённых. Никаких записей, никакой официальной охраны. Только спецотряд подчинения напрямую Центру. — Сколько человек? — спросил Макс, не теряя ни секунды. — Мы пока не знаем точно, — признал Юки. — Но если судить по тому, что видел наш человек... там минимум два десятка охранников, плюс система камер и несколько постов отрядом быстрого реагирования. Это не место, куда можно войти с улицы и забрать кого хочешь. Такео фыркнул с подоконника: — Если только ты не Ками, или хотя бы не очень злой бог. — Или сумасшедший, — добавил Масато вполголоса. Юки проигнорировал подколы и посмотрел на Макса. — Мы понимаем, что это может быть ловушкой. Но если это правда, и Бертольд там — у нас есть очень ограниченное окно. Появилась информация, что его могут этапировать в главный научный центр в Японию — и тогда всё. Суши вёсла. Макс молчал. Он смотрел в пол, обдумывая. Его губы сжались в тонкую линию, пальцы сжались в кулак. — Когда? — Через три дня. Или раньше, если поступит приказ сверху. Эльза прижала ладони к груди, словно пыталась удержать дрожь. — Значит, у нас есть шанс, — тихо сказала она. — Шанс, — повторил Макс глухо. — Или билет в один конец. Макс откинулся в кресле, сцепив пальцы перед лицом, и мрачно глянул на Юки: — Ну так что? Ты же не просто пришёл почесать языком. Какой у тебя план? Юки будто ждал этого сигнала — оживился, выпрямился и достал из внутреннего кармана сложенный лист с наспех нарисованной схемой. Он аккуратно разложил его на столе, пригладил рукой и подвинул к Максу. — Слушай внимательно. Фабрика под прикрытием — это огромный корпус с двумя уровнями под землёй. Верх — реальное производство, там действительно работают люди, чтобы не привлекать внимания. Но под ними — лаборатория и камеры. Мы проберёмся туда через подземный канал подачи воды, который раньше использовался для слива отходов, сейчас почти не охраняется. Мы уже проверили — по ночам охрана ослаблена. Примерно в три часа утра — смена караула. Две минуты уязвимости. Макс смотрел на схему с напряжённым выражением. Его мозг мгновенно выискивал слабые места: охрана, система тревоги, время реакции. Какая-то шпионская муть, ей богу — А дальше? — Дальше разделяемся. Я и мои ребята — на первом уровне, отвлечём внимание. Ты с одним из нас — вниз, ищешь Бертольда. Мы зачищаем путь до выхода. Если всё пойдёт по плану, на всё — пятнадцать минут. Не больше. — И если не по плану? — Тогда… — Юки чуть усмехнулся. — Надеемся, что сможем уйти оттуда живыми. Макс не отреагировал на подкол — он был слишком сосредоточен. Он не любил авантюры. Но в этом был шанс. Очень рискованный, но шанс. Тем временем Эльза, чувствуя, что разговор у мужчин уходит в напряжённое русло, поднялась и несмело подошла к Такео, который всё ещё сидел на подоконнике, покачивая ногой. Она попыталась заговорить: — Эм… господин Такео, а вы… вы часто участвуете в таких операциях? Он чуть приподнял бровь, посмотрел на неё с явным удивлением, будто только сейчас заметил. — Господин? Ну ты прям как бабушка моя… Зови просто Такео. И да, часто. Это наша работа. Грязная, но нужная. Он говорил резко, почти грубо, но не со злобой. Просто он не умел быть мягким. Эльза попыталась продолжить: — А вы… не боитесь? Такео хмыкнул, откинувшись к стеклу. — Всегда боюсь. Только идиоты не боятся. Но страх — это топливо. Главное — не дать ему тебя сжечь. Лучше сожги ты его. Её взгляд стал серьёзным. Она хотела что-то ещё спросить, но поняла, что тот из тех, кто не любит разговоров. Просто кивнула. А рядом с ней, у стены, стоял Масато. Он всё это время молчал, но когда Эльза перевела взгляд на него, он заметно смутился и неловко улыбнулся, опуская глаза. — Я… э-э… рад, что вы в порядке, — пробормотал он, почесав затылок. — Я тут мельком видел вашего журавлика. Это… круто. — Спасибо, — слабо улыбнулась Эльза. — Я просто хочу помогать чем-то. Хотя, наверное, только мешаю. — Нет! — чуть громче, чем надо, воскликнул Масато и тут же покраснел. — То есть… вы делаете то, что многим не под силу. Но мы справимся с этой работой! Она смутилась, а он замолчал, поняв, что говорит лишнее. Макс, наблюдая это краем глаза, фыркнул, но ничего не сказал. Юки в это время уже сворачивал схему: — Время не ждёт. Надо подготовить снаряжение, схроны, отход. Надеюсь, ты не передумал? Макс бросил взгляд на Эльзу — такую юную, хрупкую, но несломленную. Он знал, что выбора у него нет. — Нет. Я с вами. — Ну всё, зашибись, Макс! Жди, скоро мы с тобой свяжем и сориентируем тебя! Когда за Юки и его людьми закрылась дверь, в квартире повисла напряжённая тишина. Макс некоторое время стоял, прислушиваясь к удаляющимся шагам, потом тяжело вздохнул, прошёл к окну и откинул штору. Ночная улица была пуста, но он чувствовал, что после этой авантюры им надо будет валить. — После этого… нам придётся уйти из Кёдайто, — тихо произнёс он, глядя на улицу. Эльза села на край стола, свесив ноги и обняв себя за плечи. — Мы же сможем уйти, как пришли? Через границу, помнишь? Мы же тогда прошли… Макс качнул головой, не оборачиваясь. — Тогда - да. А когда спасём Бертольда — это будет как красная тряпка. Они начнут искать нас по всему сектору. Через границу нас теперь точно не выпустят. А если и выпустят — не туда, куда нам нужно. — Но… — начала она, но осеклась. — Мы не можем оставить Бертольда. — Я и не собираюсь, — жёстко отрезал Макс, наконец оборачиваясь. — Я просто говорю, что после этого всё станет сложнее. Гораздо сложнее. Возможно, это будет билет в один конец. Эльза посмотрела на него долго и внимательно. Он выглядел усталым, почти старым. За последние месяцы Макс сильно изменился. Не внешне — внутри. Мрачная решимость стала его второй кожей. Но несмотря на всё, он всё ещё боролся. И это она понимала. — Тогда… будем думать об этом потом, — мягко сказала она, улыбнувшись уголком губ. — Когда Бертольд будет с нами. Когда всё будет кончено. Макс молча смотрел на неё, и в его глазах мелькнуло что-то почти нежное. Он устало кивнул. — Потом так потом.

***

Пыльная лампа едва освещала бетонные стены старой подземной тюрьмы. Камера, в которой держали Бертольда, была мрачной и влажной, но теперь, после резни, царила гнетущая, мёртвая тишина. Сквозь неё прорезалась тихая, почти нереальная мелодия — нежная классическая композиция, доносящаяся из старого граммофона, стоящего у одной из стен. Игла дрожала, слегка потрескивая, но звучание было удивительно чистым. Ария из оперы Шуберта разносилась эхом по кроваво-опустевшему коридору. Инквизитор — сидел на деревянном стуле, перекинув ногу на ногу, словно был в домашней библиотеке, а не среди трупов. На его лице не было ни капли тревоги или отвращения. Напротив — он выглядел почти умиротворённым. Сквозь полумрак до него доносились хрипы Бертольда, изломанного, истерзанного, едва живого. Но Инквизитор будто не слышал — или не считал нужным реагировать. — Странно, — произнёс он вполголоса, глядя куда-то в пол, — как именно музыка способна вычистить мысли… даже в самых отвратительных местах. Вот здесь, например. Запах крови, палёной плоти, страх, пот, тишина, которая орёт в уши. А музыка — как будто даёт ощущение порядка. Он на секунду прикрыл глаза, впитывая звучание. — Она… как хирург. Отделяет нужное от ненужного. Вот сейчас — только ноты, гармония. Ни лиц, ни голосов, ни мольбы. Всё исчезает. Даже смерть — перестаёт быть чем-то страшным. Она становится... закономерностью. Он слегка повернул голову в сторону Бертольда, чьё дыхание стало прерывистым. — Ты ведь тоже когда-то слушал её, да? Возможно, с бокалом вина, возможно, в компании своей юной дочери. Я уверен — у тебя есть дочь. Или, может, ты предпочитал одиночество… учёные часто такие. Но знаешь, в одиночестве музыка звучит даже лучше. Он замолчал на миг, позволяя аккордам заполнить паузу. — Я не ненавижу тебя, Бертольд. Просто… ты оказался не с той стороны шахматной доски. И я — не игрок. Я — инструмент. Как скрипка. Меня просто берут в руки… и играют. Он встал, не глядя на лежащего человека, подошёл к граммофону и поправил иглу. Мелодия зазвучала чище. Вздохнул, будто с облегчением. — Вот теперь — идеально. И вновь тишина. Только дыхание полумёртвого Бертольда и голос струн, растворяющий всё человеческое. Бертольд, кашляя кровью, с трудом приподнял голову. Его лицо было покрыто синяками, губы потрескались, а глаза, наполненные отчаянием, умоляли о хоть какой-то пощаде. — П-подожди… — прохрипел он, с трудом сглатывая. — Я… я могу быть полезен. У меня есть данные, чертежи… формулы… Всё, что ты хочешь. Только… только не убивай. Инквизитор стоял у граммофона, перебирая пластинки, как будто выбирал музыку для следующего акта. Он даже не обернулся. — Полезен? — протянул он, словно это слово было чем-то чуждым и старым. — Видишь ли, Бертольд… ты уже был полезен. Когда сидел в своей лаборатории, создавал и докладывал, получал свои гранты, писал отчёты. Тогда — да, ты имел ценность. Он выбрал другую пластинку — Гайдн — и поставил её, плавно опустив иглу. Звук заиграл снова, лёгкий, почти беззаботный. — Но потом ты… как это модно говорить… сменил сторону. Убежал к японцам. Спрятался под их флагом. Надеялся, что они тебя защитят? Что ты исчезнешь из наших списков? Он, наконец, повернулся к Бертольду, и в его лице по-прежнему не было ни гнева, ни злобы. Скорее — почти дружелюбная, терпеливая снисходительность. — Но ты же знаешь, как устроен порядок. Вещи либо на своих местах… либо они подлежат зачистке. И ты, Бертольд, — вещь не на своём месте. Он медленно приблизился, присел на корточки напротив полуживого учёного. — Я не палач, не убийца, не маньяк. Меня зовут, когда нужно навести порядок. Тебя внесли в реестр. У тебя был номер. И галочка — рядом с фамилией. Знаешь, как это мило выглядит? Такая маленькая галочка. Он почти ласково коснулся его плеча. — Это просто задача. Убрать ненужное. Как в симфонии — если фальшивая нота. Её нельзя оставить. Даже если когда-то она звучала красиво. Бертольд дрожал, не в силах говорить. Инквизитор посмотрел на него почти с печалью. — Не стоит умолять. Это не злоба. Не мщение. Это… просто работа. Он выпрямился, отряхивая перчатки. — Но, к слову, если что-то хочешь сказать — сейчас самое время. Вперёд. Музыка ещё играет. У тебя есть, скажем… три минуты. Бертольд напрягся, почувствовав, как меняется выражение лица Инквизитора. Он вдруг замер, приподняв бровь, словно что-то припоминая. Музыка в граммофоне сменилась — заиграл фортепиано, легкое, почти игривое, контрастируя с атмосферой в комнате. — Ах да… — сказал Инквизитор, поворачивая голову чуть в сторону, будто разговаривая сам с собой. — Тебя же тут спасать собирались... Целую операцию придумали. Но я, хе-хе, обошел на повороте. Он медленно посмотрел на Бертольда, в глазах — нечто новое. Не злость, не интерес. Расчёт. — Бывший офицер Макс Рольф — произнёс он — И… девочка, уверен ты ее знаешь — Эльза Шварц. — Я… я не знаю, о ком ты говоришь, — прохрипел Бертольд, уже не надеясь, что его ложь сработает. — Не стоит лгать, Бертольд. Это просто некрасиво. Ты дрожал, когда я произнёс её имя. Для тебя она как семья. Он отошёл от него, прошёлся по комнате, как профессор, ведущий лекцию. — Ты думаешь, они придут за тобой. Это мило. Наивно, но мило. И ты боишься за неё. Думаешь, что она — просто ребёнок. Но… — он резко остановился, его голос стал жёстким: — Она не просто сбежавшая девчонка. Она ключ. Он повернулся к Бертольду. — Очень важный элемент проекта "Ева". Ты ведь знаешь, что это такое. Ты был рядом. Участвовал. Пусть и косвенно. Твой гениальный друг, её отец, оставил слишком много незавершённого. Он подошёл ближе, наклонился. — А я верну её. Потому что порядок должен быть восстановлен. Он выпрямился, и уже спокойнее добавил: — Но ты можешь помочь мне. И тогда… я могу не причинять тебе вреда. Бертольд сглотнул. — Помочь?.. — Стать наживкой. Убедить их прийти. В нужное место. — Он склонил голову. — Взамен ты получишь… ну, скажем так… шанс выжить. Или хотя бы умереть… не так грязно. Он наклонился ближе. — Выбирай, Бертольд. Помочь им и погибнуть… или помочь мне и, возможно, дожить до следующей симфонии. Музыка продолжала играть, и в ней было нечто зловеще успокаивающее. Бертольд опустил голову, сжав кулаки на коленях. Он не был солдатом, не был героем — всего лишь учёный, оказавшийся не в том месте, не в то время. Он дрожал, чувствуя, как воздух словно сгущается от присутствия Инквизитора. — Если… если она сбежала… значит, значит... Ее спасли, — прошептал он, как будто говорил сам с собой. — А если Отто… если он узнает… что я... его сердце… он не выдержит… Голос его задрожал. Он представлял отца Эльзы — измождённого, с побелевшими висками, дрожащими пальцами, хватающегося за грудь при каждом волнении. Для него Эльза была всем, последним, что связывало с жизнью. Бертольду хотелось встать, закричать, как-то повернуть всё назад. Но голос Инквизитор, спокойный и ледяной, оборвал ход его мыслей: — Ты забыл, где находишься, Бертольд. Здесь не место для моральных колебаний. Он подошёл вплотную, опустился на корточки перед ним. — Ты думаешь, твои опасения что-то значат? Думаешь, если будешь молчать, я забуду о девочке? Что кто-то пощадит её из жалости? Он ухмыльнулся, глаза сверкают холодом: — Она не человек. Она — объект. Ключ к будущему. А ты… один из тех, кто участвовал в разработке. Он выпрямился, снова зашагал по комнате. — Поверь, я не хочу мучить тебя. Это утомительно. Но я заставлю тебя выбрать. Либо ты приведёшь их туда, где я смогу их взять… либо я пойду по следу и заберу их обоих. И уж поверь, второй вариант будет куда… драматичнее. Он повернулся через плечо. — У тебя есть пара часов. Решай, Бертольд. Не ради себя. Ради неё. Музыка продолжала играть, и теперь в ней сквозило не умиротворение — а трагедия.

***

Прошло несколько дней. Октябрь медленно вступал в свои права — даже в Новом Бранденбурге, где индустриальные кварталы обычно заглушали любые сезонные настроения, воздух начал пахнуть по-особенному: сухими листьями, дымком от печей и горьковатым холодом. Макс уже был полностью готов — оружие проверено, карты изучены, план в голове выстроен до деталей. Он сидел на краю стола, перебирая в пальцах зажжённую, но давно не затянутую сигарету, когда заметил Эльзу у окна. Она тихо сидела, облокотившись на подоконник, подбородок на ладони, взгляд устремлён в небо. За окном, на проводах, сгрудились небольшие птицы — возможно, скворцы, готовящиеся к отлёту. — Интересно, — пробормотала она, не отрывая взгляда, — а какие птицы бывают в Африке?.. Я бы хотела увидеть фламинго. Или ту яркую, с длинным клювом… синие такие бывают? — Она посмотрела через плечо. — Как ты думаешь, Макс? Он на мгновение отвлёкся от своих мыслей, удивлённый этим вопросом. — Бирюзовая щурка, наверное, — тихо сказал он, подходя ближе. — Или зимородок. У него перья как стекло под солнцем. Эльза улыбнулась, довольная, что он откликнулся. — А ты что, знаешь о птицах? Макс на секунду задержал дыхание, потом сел рядом на край подоконника. Его голос стал мягче, чем обычно: — Когда я был мальчишкой, у нас за домом было поле. И лес дальше. Я собирал перья, искал гнёзда, даже записывал, каких видел. Думал, стану орнитологом… смешно, да? — Почему смешно? Это красиво, — тихо ответила она. — А почему перестал? Он замолчал. Смотрел на улицу, где ветер гонял жухлые листья по мостовой. Потом ответил, не поворачивая головы: — Наверное, потому что вырос. Да и птицы перестали быть моей основной заботой. Эльза чуть отвернулась, глядя в небо. — Но ты ведь снова смотришь. Сейчас. Он ничего не ответил, но слегка кивнул. И этого было достаточно. Вдруг тишину нарушил настойчивый, сбивчивый стук в дверь. Словно кто-то стучал костяшками. Макс встал первым, на секунду остановив Эльзу жестом. Подошёл к двери осторожно, привычно проверяя глазок, и сразу узнал фигуру в знакомой куртке. Он распахнул дверь — и внутрь буквально влетел Сатоши. — Чёрт… чёрт… вода… — только и выдохнул он, спотыкаясь и бросаясь к умывальнику в углу. Сделав несколько жадных глотков, он сгорбился, упираясь руками в край. Макс с подозрением и напряжением смотрел на него. Эльза встала, настороженно приблизившись. — Сатоши? Что случилось? — План… — задыхаясь, пытался выговорить тот, махая руками. — План… всё… к чёрту… — Спокойно. — Макс подошёл ближе, положив ладонь ему на плечо. — Дыши. Сначала отдышись. Что с планом? Сатоши несколько раз шумно втянул воздух, прижав ладонь к груди. Затем медленно, всё ещё запинаясь, выдавил: — Бертольд… он сам… у нас… сам пришёл. Один. Макс нахмурился. — Как это — сам? Это ловушка? Эльза испуганно прикрыла рот рукой. — Он ранен? Сатоши лишь покачал головой, всё ещё ошарашенный: — Нет… вообще нет. Он был в пальто, как будто вышел на прогулку. Пришёл к Аники и сказал, что хочет видеть вас. Макса… и Эльзу. Он будто знал, где искать. Макс смотрел на него внимательно, не мигая. — Где он сейчас? — В подвале штаб-квартиры. Закрыт, под охраной. Но он… спокоен. Даже не просил пить. Только… улыбался. Эльза подошла ближе к Максу, её голос стал тоньше: — Он в безопасности? Сатоши, всё ещё немного дрожа, кивнул. — Да. Но он не будет говорить, пока не увидит Эльзу. Он будет говорить только с ней. Сатоши, отдышавшись и будто только сейчас вспомнив, что спешит, вдруг хлопает себя по лбу: — Мне нужно вернуться! Простите! — и, не дождавшись ответа, выбежал за дверь так же резко, как и вбежал, оставляя за собой только запах сырой улицы и хаос в воздухе. Макс остался стоять с непроницаемым лицом, медленно закрыл за ним дверь. Его пальцы чуть дрожали, когда он поворачивал замок. — Ну и ну. Как резко все поменялось. Эльза, наоборот, облегчённо выдохнула, сев на край стола. — Но это же хорошо, да? — с лёгкой, робкой улыбкой она посмотрела на Макса. — Мы не будем рисковать. Не надо будет никого спасать под обстрелом. Значит, всё обошлось? Макс не ответил сразу. Он прошёлся по комнате, затем остановился у окна, глядя на улицу, словно что-то там искал. Только потом хрипло произнёс: — Когда всё слишком просто — это и есть самая большая ловушка. — Он повернулся к ней. — Бертольд не должен был знать, где мы. Не должен был знать, где искать людей Юки. Даже если его отпустили… или если он сбежал… Он пришёл не просто так. — Думаешь, он замышляет что-то? — её голос стал тише, тревожнее. — Думаю, кто-то другой замышляет. А он теперь — часть этого плана. Добровольно или нет — мы не знаем. — Макс подошёл к столу, опёрся на него руками. — Но я знаю одно. Нас приглашают сыграть по чужим правилам. И это значит, что правила будут против нас. Эльза опустила взгляд, улыбка исчезла. — Всё-таки без риска не получится, да? Макс посмотрел на неё: — Без него никак. Когда они собрались уходить и Макс уже тянулся к дверной ручке, как вдруг за дверью раздались чьи-то голоса. Не тревожные, не срочные — нет, они звучали почти буднично, как будто двое прохожих обсуждали погоду на осеннем базарчике. Но в этих голосах было нечто… театральное. — …и всё же, сестра, ты упускаешь саму суть. Если птица поёт в клетке, это ведь не значит, что она счастлива. — А если клетка открыта, но она всё равно остаётся? — лениво ответил женский голос, с легкой насмешкой. — Может, она боится улететь? Макс насторожился, распахнул дверь… И как будто по сценарию, перед ним стояли Лиса и Кот. Ну конечно же. — Здравствуйте, уважаемые, — Кот слегка склонил голову, держа трость как аристократ. — Как приятно вновь вас видеть при столь… настораживающих обстоятельствах. — Вы, как всегда, вовремя, — устало бросил Макс, не спеша отходить от дверного проёма. Эльза выглянула из-за его спины и при виде пары едва заметно сжалась. Лиса слегка улыбнулась под маской, будто заметив это. — Ах, мы всего лишь проходили мимо, — протянула Лиса, — и не могли не заглянуть. Особенно… — она бросила взгляд в сторону окна, — зная, что у вас нынче такие ценные гости. Или… бывшие пленники? — Значит, вы знаете? — хрипло спросил Макс. Кот рассмеялся, но без радости: — Мы многое знаем. Слишком многое, иногда. Мир гудит, как радиоприёмник, настроенный между станциями. Вопрос лишь в том, умеешь ли ты слушать. — И умеешь ли отличить музыку от помех, — добавила Лиса. Макс нахмурился. — Вы ведь не просто так пришли. Вы знали о Бертольде? Точнее, о том, что он сбежит? — Знали? — Лиса склонила голову набок, голос её стал мягче, но холоднее. — Мы подозревали. Когда мышеловка вдруг сама отпускает мышь, это ведь не из великодушия, правда? — Иногда мышь просто сдохла, — бросил Макс. Кот усмехнулся: — Или стала приманкой для кого-то покрупнее. Кто любит сыр с привкусом крови. — Макс… — прошептала Эльза, и в её голосе прозвучала тревога. — Вы хотите сказать, что это ловушка? — спросил он, глядя прямо на маску Кота. — А разве вы не хотите это сказать, Макс? — мягко парировал тот. — Вы ведь уже чувствуете. Вы видите, как всё слишком совпало: страх, освобождение, бегство... По мне это подозрительно. Лиса приподняла плечи. — Правду говоришь, брат. Макс сжал кулаки: — Вы знаете больше, чем говорите. Зачем вы пришли? Кот отступил на шаг, как актёр, закончивший свою реплику: — Чтобы посмотреть, как вы сыграете. И, может быть, предупредить, если вы слишком близко подойдёте к краю. — Иногда лучше не спасать мышь, — добавила Лиса, отступая следом. — Особенно если она уже давно продала вас за кусочек сыра. Они вдвоём развернулись, не прощаясь, и растворились в переулке, оставив после себя ощущение, будто всё сказанное было и шуткой, а не смертельным пророчеством. Макс долго смотрел им вслед, он хотел что-то сказать, но махнул рукой — бесполезно тут что-то говорить. Он молча застегнул пиджак, проверяя пистолет, и взглянул на Эльзу, которая застыла у окна, словно всё ещё ждала какого-то знака. Осенний свет пробивался сквозь мутное стекло, окрашивая её лицо в мягкое янтарное сияние, но в её глазах отражалась тревога. — Если он правда сбежал… — начала она, но её голос дрогнул, — если это правда, то почему? Почему именно сейчас? — Вот и я думаю, — пробурчал Макс, — всё это как-то чересчур гладко. Эльза резко обернулась, кулаки сжались: — А если это ловушка? Если его специально подослали, чтобы выманить меня? Чтобы я вышла? Макс не ответил сразу. Он посмотрел на неё с тем самым уставшим, тяжёлым взглядом, от которого у неё на секунду защемило сердце. — Такое возможно, — сказал он наконец. — Учитывая, кто может быть по ту сторону. Эльза отвела взгляд, шагнула ближе к столу, зацепив край юбки. — Но он… он не стал бы. Не мог бы. Он знал моего отца всю жизнь. Он помогал мне. Я… — она осеклась, проглотив волнение, — я не могу поверить, что он бы так поступил. Макс подошёл ближе, голос стал тише: — Люди, которых ты знала, иногда исчезают. Их лица остаются, а за ними уже кто-то другой. Мы не знаем, что с ним делали. Что ему показали. Что ему пообещали. — Но… — Эльза качнула головой, — он боялся за меня. Он наверняка не выдал меня японцам... Это же что-то да значит? — Может, и значит. А может, это была игра. Мы не узнаем, пока не увидим его своими глазами. Он потянулся к двери, остановился и обернулся. — Люди меняются, Эльза. И не всегда в хорошую сторону. Она посмотрела на него, медленно кивнула и шагнула к нему. Сомнения остались, но их всё равно пришлось бы оставить за порогом. Они вышли из дома и отправились на рандеву с Бертольдом.

***

Один из штабов клана Такаги располагался в переоборудованном складе у самой кромки промышленного сектора. Когда Макс с Эльзой добрались до ворот, улицы уже дышали вечерним холодом, а небо над Кёдайто заволокло серыми полосами дыма и тумана. Осень здесь пахла железом и углём, и казалось, что в этом воздухе трудно спрятать что-то от взгляда. Внутри всё было в движении. Люди сновали туда-сюда, переговаривались, кто-то просто сидел, кто-то что-то записывал на доске. Как только Макс и Эльза вошли, навстречу им быстро подошёл Юки: — Вы вовремя, — сказал он, коротко кивнув. — У нас тут... необычная ситуация. — Где он? — сразу спросил Макс, сверля Юки взглядом. — Что случилось? Юки прищурился. — Появился пару часов назад. Один. Без оружия. Без сопровождения. Сказал только, что хочет говорить. С вами. Но, — он резко повернулся к Эльзе, — только с ней. — Что значит "только с ней"? — Макс шагнул ближе, напрягшись. — Это какое-то условие? Юки пожал плечами, но его тон был серьёзен: — Он отказался говорить с кем-либо ещё. Сказал, что если Эльза не придёт, он промолчит до конца. Макс сжал челюсть. Его рука почти непроизвольно легла на бедро, туда, где под плащом была кобура. — Это ловушка. Он знает, что ты придёшь. Это слишком... — Макс... — Эльза заговорила тихо, но уверенно. — Я должна пойти. Он не стал бы звать меня просто так. Если он пришёл сам и хочет поговорить, значит… это важно. Макс посмотрел на неё, как будто хотел отговорить, но в её лице не было страха — только твёрдость и... боль. — Я не отпущу тебя туда одну. — Но ты не можешь пойти, — сказала она мягко. — Если он откажется говорить, мы ничего не узнаем. Если есть хоть шанс понять, что происходит — я должна его использовать. Макс опустил взгляд, скрипнул зубами. — Хорошо, — сказал он глухо. — Но дверь пусть остаётся приоткрыта. Если я услышу хоть одно лишнее слово — я войду. Юки кивнул, подавая знак одному из своих людей, и те открыли проход к дальнему помещению. — Мутный какой-то фраер — сказал он Максу — Он явно что-то замышляет. Эльза сглотнула. Сердце билось в горле, но ноги не дрожали. Она шагнула вперёд, туда, где за металлической дверью её ждал человек, который был для неё почти как семья. Бертольд сидел на простом деревянном стуле, сцепив руки и уставившись в пол, словно пытался найти в нём ответы. Он выглядел уставшим, немного осунувшимся, но всё же сохранил ту осанку, которую Эльза помнила с детства — добрую, любознательную и искренню девочку, которую все в лаборатории любили. Когда дверь тихо открылась и в проёме появилась она, он поднялся, почти резко, как будто на него вылили ведро ледяной воды. — Эльза… — выдохнул он. — Боже, как ты подросла… Он сделал шаг навстречу, неуверенный, будто не знал, имеет ли право. Но в его глазах плескалась та же смесь тревоги и радости, что бывает у тех, кто не видел родного человека слишком долго. — Ты… всё та же. Но уже совсем не девочка. Прости… я даже не представлял, как всё обернётся. Эльза осталась стоять, сдерживая эмоции, словно взвешивая: может ли он быть тем самым добрым дядей Бертольдом из её детства… Или теперь он — совсем другой. Но сердце сделало выбор раньше рассудка, и через мгновение она шагнула к нему и обняла. Он обнял её в ответ, мягко, почти не касаясь, как будто боялся сломать. Его ладонь легла на её спину, потом чуть выше, к волосам — он привычно провёл по ним, как делал, когда она была маленькой. — Милая… ты не представляешь, как я волновался. Всё это время. Я думал, тебя никогда не выведут. Я молился, чтобы хотя бы ты осталась жива. — Его голос дрожал, но не от страха — от чувства, которое сдерживалось годами. — Ты... как мать. Такая же упрямая. И глаза её. Но в тебе что-то от отца тоже есть — особенно в том, как ты стоишь. Прямо. Не сгибаешься. Эльза медленно отстранилась, смотря на него с недоверием и слабой улыбкой. — Вы правда… рады меня видеть? Он чуть наклонился к ней и кивнул. — Конечно. Если бы ты знала, сколько бессонных ночей я провёл, зная, что ты где-то там. Что они держат тебя в той лаборатории, как образец. Я ведь... Я всегда считал, что твой отец был прав, когда хотел всё остановить. Он замолчал на мгновение, глядя ей в глаза. — Эльза, ты — не не оружие. Не результат формулы. Ты человек. Ты девочка, которую я знал, когда она решала сложные формулы и мечтала... И если ты теперь здесь, значит, есть ещё надежда. Но… Он опустил голос, вновь обретая тревожность: — …мы должны поговорить серьёзно. Потому что не всё так просто. И то, что я здесь — вовсе не случайность. Они молча присели на скамью у стены, в комнате стоит тяжёлое напряжение, как перед грозой. Эльза осторожно наблюдала за Бертольдом: его движения были слишком резкими, взгляд — слегка дерганым, а пальцы то и дело теребили край пиджака. Он улыбался — но эта улыбка выглядела неестественно, слишком натянутой. Эльза опустила глаза, сжав ладони на коленях. — Дядя Бертольд… — тихо начала она, — всё ли с вами в порядке? Бертольд вздрогнул, как будто её голос выдернул его из каких-то мрачных мыслей. Он тут же торопливо закивал, слишком быстро, словно хотел убедить не её, а самого себя. — Да-да, конечно, всё хорошо, — заговорил он поспешно. — Просто… нервы, нервы. Ты ведь понимаешь, девочка моя, через что я прошёл, пока выбирался? Всё время на грани. Постоянно думал: доберусь ли я до тебя, успею ли... Он сбился на полуслове и потёр шею рукой, будто пытаясь стереть что-то неприятное. Эльза склонила голову набок, изучая его внимательнее. — Вы правда сами сбежали? Никто не помог? Её вопрос прозвучал мягко, почти заботливо, но в нём был скрытый крючок. Бертольд это почувствовал. Его зрачки сузились, и он коротко, сухо засмеялся. — Сам. Конечно сам. — Он быстро добавил: — Немного удачи, немного старых связей… Понимаешь, Эльза, люди помнят старые долги. Даже в такие времена. Его голос звучал убеждённо, но его глаза не могли солгать. В них было что-то тревожное, беспокойное, как у зверя, загнанного в угол. Он сидел слишком прямо, слишком напряжённо, словно готовился к какому-то удару. Эльза опустила взгляд, притворяясь, что возится с юбкой, но внутренне сжалась. Она ясно чувствовала — что-то здесь не сходится. Он был жив, он был здесь, он обнимал её как родного человека… но в его груди что-то разъедало его изнутри. Бертольд внезапно прервал тишину: — Но всё это сейчас неважно. Главное, что мы вместе. Ты жива, я жив. Остальное… можно будет решить. Он снова улыбнулся — но в этой улыбке было больше усталости, чем радости. И Эльза, даже не до конца понимая ещё, что именно, почувствовала — он что-то скрывает. Она подняла на него глаза, задумчивые, но спокойные, и вдруг почти неслышно спросила: — Дядя Бертольд… а почему вы тогда… стали перебежчиком? Бертольд вздрогнул, как будто его ударили током. В первое мгновение его лицо побледнело, губы приоткрылись, но голос застрял в горле. Внутри него всё оборвалось. На сердце сразу налегло тяжёлое подозрение: "Она поняла. Она знает." Он даже слегка отодвинулся назад, взгляд стал напряжённым и колючим, как у зверя в ловушке. Но спустя несколько секунд он уловил: в её голосе не было обвинения. Ни капли. Лишь тёплая, искренняя заинтересованность, детское желание понять, а не осудить. Она смотрела на него широко открытыми глазами, полными какой-то странной мягкости. Бертольд чуть опустил плечи, напряжение внутри него ослабло. Он позволил себе медленно выдохнуть, пряча дрожь в пальцах. — Ах ты… — пробормотал он еле слышно, натянуто усмехнувшись. — Всё-таки задаёшь неудобные вопросы, как твоя мать. Он отвёл взгляд в сторону, будто подбирая слова. Некоторое время в комнате стояла тишина. — Почему? — наконец заговорил он, медленно, с горечью в голосе. — Потому что я устал… потому что я увидел, что наш Рейх больше не спасает людей, а лишь уничтожает их. Я работал, я верил в то, что служу науке, что мы делаем мир лучше… Но потом… — Он замолк, словно борясь с воспоминаниями. — Потом я увидел, как наши исследования превращаются в оружие. Как людей превращают в куклы для экспериментов. Как даже своих собственных людей убивают без капли сомнения… Он тяжело вздохнул и посмотрел прямо на неё. В его взгляде впервые за долгое время мелькнула нечто человеческое — печаль, боль, сожаление. — Я понял, что не могу больше быть частью этого. Что я либо уйду… либо стану таким же монстром. — Он опустил голову, глядя на свои ладони. — Я не искал власти, денег… Я просто хотел жить, понимаешь? Хотел верить, что есть место, где я ещё могу что-то исправить. Вот и всё. Эльза тихо кивнула. Она продолжала смотреть на него — всё так же без осуждения, без злости. Ей действительно было интересно понять его. И это было невыносимо. Бертольд почувствовал, как что-то внутри него сжимается в болезненный узел. Он был готов к ненависти, к отвращению, к презрению… но не к этому. Не к этой простой, наивной вере, что он всё ещё может быть хорошим человеком в её глазах. Ему стало мерзко от самого себя. Он отвёл взгляд, чтобы она не увидела, как сжались его губы и заблестели глаза. Бертольд нервно теребил край своего пиджака, будто ища в этом жесте опору, силы, которые так стремительно покидали его. Он понимал, что должен действовать. Что время идёт. Что за стенами этого здания, там, в тенях, кто-то следит за каждым их движением. И если он сейчас не сделает того, чего от него ждёт Инквизитор — всё будет кончено. Он заставил себя поднять голову, вновь посмотрел на Эльзу — такую чистую, искреннюю, ничего не подозревающую. И от этого становилось только тяжелее. Голос у него дрогнул, но он заставил себя заговорить с натянутой, почти заботливой теплотой: — Эльза… милая… тебе нужно идти со мной. Она удивленно моргнула. — Зачем? Мы ведь пришли за вами, чтобы вас спасти. — Она нахмурилась. — Зачем нам идти куда-то? Бертольд сглотнул, чувствуя, как внутри всё сжимается. "Скажи... скажи, как он учил. Заставь её поверить." Он постарался улыбнуться, хотя улыбка получилась какой-то болезненной. — Я… я не просто так оказался здесь. — Он наклонился ближе, понизив голос до заговорщического шепота. — Всё это время… я знал, где находится что-то очень важное. То, что поможет нам… всем. Мне нужно только, чтобы ты пошла со мной. Всё объясню там. Эльза смотрела на него растерянно, в её взгляде промелькнула лёгкая тревога. Она чувствовала, что что-то не так, но в её душе всё ещё жила надежда — надежда на то, что это правда. Что он — тот самый дядя Бертольд, которого она помнила. Которому можно доверять. — Но... — Эльза покачала головой. — Мы пришли за вами. Макс и остальные всё приготовили. Мы собирались вытащить вас, а не идти ещё куда-то… Бертольд почувствовал, как земля начинает уходить из-под ног. Внутри него боролись два голоса: один твердил выполнить приказ, выжить, спасти свою шкуру, а другой — человеческий, задыхающийся в вине — требовал остановиться. Он затряс головой, словно отгоняя наваждение. — Эльза, пойми… — поспешно заговорил он, торопясь замять её слова. — Если мы сейчас уйдём, нас всё равно найдут. Они не оставят меня в покое. Нас. Я знаю, как всё исправить. Просто… доверься мне. Он почти тянулся к её руке, но остановился в полудвижении, опустив ладонь. Эльза нерешительно отступила на полшага. Она медленно мотнула головой, сжимая пальцы в кулачки. — Мы все вместе выберемся, — твёрдо сказала она. — И вы с нами. Без этих… "если". И Бертольд понял, что у него есть шанс. Маленький, но реальный шанс. Они действительно пришли за ним. Они хотят спасти его. Даже после всего. Он опустил глаза. Сжал зубы. Он не знал, что делать. Его трясло от страха, от вины, от невозможности выбора. "Что же ты наделал, старый дурак…" Эльза медленно потянулась вперёд и коснулась его руки — лёгкое, едва ощутимое прикосновение, она хотела успокоить его, показать что она рядом. Но в тот же миг словно что-то сорвалось с цепи. В её голове, словно вспышкой, пронеслось чужое воспоминание: смутные очертания темного помещения, резкий голос, звучащий с неприятной холодной чёткостью. Инквизитор. Он стоял напротив Бертольда, глядя на него с равнодушием палача. "Ты приведёшь их ко мне, Бертольд. Иначе — ты знаешь, что будет. Выбор за тобой." "Сделай это, и, возможно, я оставлю тебе жизнь." Эльза резко отдёрнула руку, будто обожглась. Её глаза расширились от ужаса и обиды, а лицо побледнело. Бертольд моргнул, не сразу понимая, что случилось. Он хотел было заговорить, оправдаться, заглушить её испуг словами... Но Эльза не дала ему времени. Она смотрела на него с болью, которую он раньше никогда не видел в её глазах. Тихо, почти шёпотом, но так, что каждое слово било как плетью, она спросила: — Ты хотел… отдать меня? Одна-единственная фраза. Один вопрос, обнаживший всю правду. И Бертольд понял — всё кончено. Он пытался открыть рот, выдавить хоть что-то, но слова застревали в горле. Вина, страх, стыд — всё смешалось. Он потянулся к ней, но Эльза отступила, словно боясь прикосновения. — Эльза, я… — выдавил он, — я не хотел… я должен был… Эльза опустила взгляд, губы дрожали. Словно мир, которому она верила, рухнул за одно короткое мгновение. И Бертольд стоял перед ней — жалкий, сломленный, предатель. Макс ворвался в комнату, как вихрь. Он сразу почувствовал: что-то случилось. Эльза стояла, сжав кулаки, её плечи дрожали, а глаза были полны боли и обиды. Максу не нужно было объяснений. В два стремительных шага он оказался возле Бертольда, схватил его за грудки и резко впечатал в стену. Деревянные доски жалобно скрипнули. Бертольд вскрикнул от неожиданности, но тут же попытался что-то бормотать, оправдываться: — П-подожди! Я не хотел! Меня заставили! Ты не понимаешь! — его голос дрожал, он пытался вывернуться, цепляясь за каждое слово, как за спасительную соломинку. Макс сжал кулак, явно сдерживая себя, чтобы не врезать ему с размаху. — Тогда объясни, — процедил он сквозь зубы, — почему она смотрит на тебя так, будто ты её ножом ударил? Бертольд задыхался, глядя в глаза Макса, чувствуя, как его прижимает к стене чужая ярость. Он переводил взгляд на Эльзу, на её дрожащую фигуру — и от этого становилось только хуже. Её взгляд бил сильнее любого удара. Он чувствовал, как внутри всё рушится. — Я… я должен был… — начал Бертольд сбивчиво, — иначе он бы… убил меня… и, может, её отца… Отто! Он бы не пережил! Я… я думал, что смогу что-то придумать, когда приведу её! Я хотел тянуть время! Макс молча смотрел на него. Лицо его было мрачным, почти каменным, но в глазах полыхал гнев. Бертольд судорожно хватал воздух, продолжая лгать самому себе, будто бы он ещё может спасти свою шкуру. Но всё рушилось — всё. Он снова перевёл глаза на Эльзу, но та отвела взгляд, как от чего-то грязного. И это было больнее, чем любое наказание. — Эльза… прости... — прошептал он жалобно, зная, что это уже ничего не изменит. Макс оттолкнул его от стены, так что Бертольд тяжело рухнул на колени. Секунду Макс стоял, разрываясь между желанием добить его прямо здесь — и необходимостью удержать контроль. Эльза с трудом подняла на него глаза — в них больше не было прежней наивности. И Макс, чувствуя, как всё меняется, как обостряется каждый нерв, тяжело вздохнул и бросил Бертольду: — Ты не достоин, чтобы она тебя слушала. Затем он повернулся к Эльзе, осторожно, словно боясь сделать ей ещё больнее: — Пойдём. Здесь нам больше нечего ловить. Эльза кивнула едва заметно, вытирая дрожащими пальцами глаза. Бертольд с трудом поднялся на ноги, опираясь о стену. В глазах его стояла паника — страх быть оставленным одним. Он сделал неловкий шаг вперёд, словно пытаясь сократить расстояние между собой и Эльзой: — Подождите! Пожалуйста! Вы не понимаете! Я всё ещё могу быть полезен! Его голос срывался, дрожал. — Я знаю важную информацию… Я знаю, где держат других, знаю маршруты! Я… я нужен вам! Макс холодно посмотрел на него, будто решая — тратить на него ещё хоть секунду или развернуться и уйти. — Слишком поздно, — сухо бросил он. — Ты сам всё выбрал. Но Бертольд, отчаявшись, метнул взгляд на Эльзу. В его глазах больше не было гордости — только мольба: — Эльза... Я клянусь тебе... я не хотел тебя предавать! Я думал... я найду способ, как тебя спасти! Я просто... я испугался! Я не мог иначе! Он говорил торопливо, сбивчиво, задыхаясь на каждом слове. Эльза стояла, будто приросшая к месту. Её сердце бешено колотилось. Её разум боролся с чувствами. Перед ней был человек, которого она знала с детства... человек, которого она считала родным. Но воспоминание о том, как перед её глазами вспыхнул тот жуткий образ — разговор Бертольда и Адальберта — снова всплыло перед ней. Её руки дрожали. Она опустила взгляд, не в силах смотреть ни на Бертольда, ни на Макса. — Эльза... Прошу... я не враг тебе, — почти шепотом произнёс Бертольд. — Я всегда защищал тебя... Макс сделал шаг вперёд, став между ними, словно отгораживая её. — Довольно, — тихо сказал он, глядя на Бертольда с ледяной решимостью. — Ты защитил только себя. Он обернулся к Эльзе. Его голос, строгий и уверенный, был как якорь в бурю: — Ты не обязана его спасать. Он выбрал свою сторону тогда, когда решил предать тебя. Эльза крепче сжала кулаки. В груди было больно, как будто её сердце хотели вырвать. Она боялась сделать шаг — любой шаг казался предательством либо памяти о прошлом, либо себя настоящей. Макс ждал. Он не торопил её. Он просто стоял рядом — и своим молчанием давал понять: он будет на её стороне, какое бы решение она ни приняла. А Бертольд всё ещё пытался вытянуть руки вперёд, словно цепляясь за ту связь, что между ними когда-то была. Но эта связь трещала. И Эльза это чувствовала. Эльза вдруг словно замерла. Макс почувствовал, как вокруг нее будто изменилась сама атмосфера — воздух стал тяжелее, гуще. Когда она подняла голову, он увидел: её глаза больше не были привычного чистого голубого цвета. Теперь они вспыхнули глубоким, холодным красным, словно в ней пробудилось что-то совсем чуждое. Она сделала медленный шаг вперёд. Её движения стали какими-то другим — плавными, но угрожающими, будто хищница крадётся к загнанной добыче. Макс нахмурился, напрягшись. Что-то внутри неё сломалось. Бертольд, заметив перемену, побледнел. Он рефлекторно стал пятиться назад, спиной упираясь в стену. А Эльза, приближаясь, заговорила: — Жалкий. — Её голос звучал тихо, но в нём была сталь. — Жалкий, ничтожный человечишка. Готовый продать всё, что только можно... даже тех, кого якобы любил. Бертольд пытался выговорить что-то оправдательное, но слова застревали в горле. — Ты всю жизнь притворялся, Бертольд, — продолжала Эльза, её шаги были размеренными, как удары часового механизма. — Притворялся заботливым, добрым, честным... Но внутри ты всегда был трусом. Каждое её слово било точно в цель, словно клинками. Макс, настороженно глядя, подался было вперёд, но всё же остановился — он не хотел вмешиваться. Пока. Бертольд опустил голову, будто не в силах выдержать её взгляда. — Даже сейчас ты хочешь вывернуться, спасти свою грязную шкуру, — презрительно бросила она. — Как низко ты пал, что готов обменять тех, кто тебе верил... ради ещё одного дня жалкой жизни. Она приблизилась почти вплотную. Бертольд дрожал. Эльза склонила голову набок, её красные глаза светились холодной яростью: — Посмотри на себя. Стоишь, дрожишь, молишь о пощаде, как крыса, загнанная в угол. Она усмехнулась — тихо, жестоко — Тебя даже жалеть не хочется. Бертольд опустился на колени, словно его предали силы. — Эльза... — хрипло прошептал он. — Я... я не хотел... Но она молчала, глядя на него сверху вниз, словно судья, уже вынесший приговор. Она стояла над Бертольдом, и вдруг в воздухе что-то сгустилось — вокруг её рук начали собираться красноватые потоки энергии. Они вспыхнули, змеясь в воздухе, и, словно по воле самой Эльзы, обвились вокруг шеи Бертольда. Он дернулся, захрипел, обеими руками хватаясь за невидимую удавку. Его глаза вылезали из орбит от ужаса и боли. Эльза смотрела на это без малейшего сожаления. На её лице читалось странное, пугающее удовольствие. В красных, жестких глазах не было ни капли прежней доброты — только холодное, мстительное наслаждение тем, как он корчится. Макс вмешался первым, а за ним — Юки и несколько офицеров. Они на мгновение замерли, увидев это. — ЭЛЬЗА! — рявкнул Макс, подбегая к ней. Но она будто не слышала его. Она стояла недвижимо, с лёгкой, почти мечтательной улыбкой, наблюдая, как Бертольд медленно задыхается. Макс подскочил к ней, пытаясь добраться до неё через эту тёмную силу, но от неё будто исходила волна напряжения, отталкивающая всех вокруг. Юки крикнул что-то, пытаясь привлечь её внимание, но всё было тщетно. — Эльза, хватит! Это не ты! — крикнул Макс, стараясь перекрыть шум. Он рванулся вперёд и схватил её за плечи, сильно встряхнув. — Эльза, очнись! Это не ты! Он того не стоит! — снова крикнул он прямо ей в лицо. В одно мгновение в глазах Эльзы что-то дрогнуло. Её взгляд затуманился, красный свет в зрачках начал меркнуть. Руки дрогнули, а затем потоки красной энергии с шипением рассыпались в воздухе. Бертольд повалился на пол, жадно хватая ртом воздух, бледный и едва живой. Эльза стояла, тяжело дыша, будто только сейчас поняла, что сделала. Её глаза снова стали обычными — испуганно-голубыми. Она резко обернулась к Максу, будто только что вынырнула из кошмара. Макс всё ещё держал её за плечи, чувствуя, как она дрожит. — Всё хорошо... Всё хорошо, я тут... — сказал он тихо, стараясь успокоить её. Эльза, зажмурившись, сжала кулаки и прижалась к нему лбом, сдерживая слёзы. Юки и остальные молча наблюдали, осознавая, насколько тонка была грань, на которой они стояли секунду назад. И в воздухе всё ещё витал едва уловимый запах гари — след той ярости, что едва не разорвала всё вокруг. Бертольд сел, привалившись к стене, судорожно хватая ртом воздух. Его лицо было серым, испуганным — он только сейчас начинал осознавать, как близко оказался к смерти. Руки у него подрагивали, и в глазах застыл ужас, который он не мог скрыть. Эльза тем временем стояла рядом с Максом, опустив голову. Она еле держалась на ногах — силы, что бушевали в ней всего несколько минут назад, теперь оставили после себя только пустоту и слабость. Она судорожно пыталась контролировать дыхание, но время от времени её начинало трясти. Макс внимательно посмотрел на неё, убедившись, что она хотя бы немного пришла в себя, прежде чем перевёл холодный взгляд на Бертольда. — Сидеть спокойно, — бросил он. Парни дали ему простые наручники — старые, но крепкие — и, без особой церемонии, резко защёлкнул их на запястьях Бертольда. Тот попытался вяло сопротивляться, но у него едва хватило сил пошевелиться. — И чтобы без фокусов, — предупредил Макс, вставая. Юки, который всё это время напряженно осматривал помещение, подошёл ближе. — Макс, — негромко сказал он, — мы не можем выйти обычным путём. За этим местом наблюдают. Возможно, уже знают, что Бертольд у нас. Макс коротко кивнул. — Тогда веди. Юки жестом подозвал их и подошёл к дальней стене комнаты, где была невзрачная решётка, скрытая за тяжелым деревянным ящиком. Он ловко сдвинул ящик в сторону и, зацепив пальцами край, поднял решётку. Из открывшегося пролёта пахнуло влажной, затхлой сыростью. Эльза едва сдержала стон от отвращения. Она мрачно посмотрела вниз и шагнула чуть ближе к Максу. — Опять канализация... — пробормотала она с нескрываемой тоской. — Извини, — тихо сказал Макс, бросив на неё взгляд, — но это сейчас наш единственный выход. Юки склонился над отверстием. — Там не так уж глубоко. Несколько поворотов, и вы выйдете к старому дренажному тоннелю. Через него можно выбраться за городскую черту. Макс нахмурился. — А как же вы? — Мы разойдемся малыми группами, чтобы отвлечь внимание. Главная задача — вывести вас и Бертольда. Бертольд, сидя на полу, поднял на Макса затравленный взгляд. — Я... я могу идти сам... — Можешь, — коротко бросил Макс, дёрнув его на ноги. — Но будешь молчать и слушать. Или останешься здесь. Он толкнул Бертольда вперёд, заставляя того сделать первый неуверенный шаг к люку. Эльза глубоко вздохнула, собираясь с силами, и последовала за ними. С каждым шагом к проёму её сердце сжималось от неприятных воспоминаний — ещё с детства она терпеть не могла замкнутые, влажные пространства. Макс, замечая её внутреннюю борьбу, ненавязчиво коснулся её локтя, словно говоря без слов: "Я рядом." — Быстрее, — скомандовал Юки, уже спускаясь вниз первым, чтобы проверить путь. И один за другим — сначала Бертольд под толчком Макса, затем Эльза и сам Макс — они нырнули в пахнущий затхлостью и опасностью тоннель, где впереди их ждали новые испытания. И где каждый шаг отдавался гулким эхом в темноте.