Темный Раскол

Туфли громко цокали по холодному полу коридора, каждый шаг отдавался эхом среди высоких бетонных стен. Скрип лакированных каблуков смешивался с шелестом бумаги, плотно зажатой в её дрожащих пальцах. Секретарша — молодая, но измождённая женщина с небрежно заколотыми волосами и тёмными кругами под глазами — бежала, почти спотыкаясь, лавируя между аккуратно выстроенными рядами столов, за которыми сидели штатские в форме. Она едва не задела тележку с кипами бумаг, которую катал пожилой служащий. Тот только сердито буркнул себе под нос, не отрывая взгляда от своего маршрутного листа. Остальные же просто продолжали свой привычный ритм: кто-то на машинке стучал, кто-то беседовал у стены у карты, кто-то неспешно пил кофе из жестяной кружки. В этом заведении царила отточенная рутина — всё было размеренно, выверено, подчинено часам. — Простите... — тихо бросала она, протискиваясь между двумя офицерами, спорившими о каких-то передвижениях на южной границе. Никто не обращал на неё особого внимания. Она снова ускорилась, почти сбив с ног посыльного, и тот выругался ей вслед. Где-то за углом, казалось, ещё громче стал звучать её каблучный бег, будто здание само начинало откликаться на её тревогу. Сердце стучало в груди громче, чем гудки вечернего сигнала, а взгляд то и дело метался: "Где он? Где этот дежурный?.." — ...А он что? — лениво тянул дежурный, сидя в полуспущенном кресле, закинув ноги в сапогах на стол, от чего стопка документов почти съехала на пол. — А ты ему сказал?.. Ага... Ага… Ну и что он?.. Ха! Вот идиот… Сигаретный дым лениво стелился в воздухе. Телефонная трубка лежала у него на плече, а свободной рукой он чертил что-то на уголке карты — скорее машинально, чем осмысленно. Вся его поза, вся манера — от тяжёлых век до небрежно расстёгнутого воротника — кричала об одном: ему глубоко плевать. Секретарша остановилась напротив, тяжело дыша после пробежки, и сжала депешу двумя руками, стараясь не сорваться. Он посмотрел на неё — мельком, через край очков, не прерывая разговора. Она чуть наклонилась, подала вперёд руку с бумагами. Он не взял. Поднял палец — подожди. Ещё одна лениво вытянутая фраза по телефону: — Да-да, понял, понял… Вот дурак, честное слово. Она не выдержала и чуть громче, чем следовало, произнесла: — Это срочно. Дежурный чуть приподнял брови, как будто это было величайшее оскорбление. Он не сразу, но всё же опустил ноги со стола, щёлкнул выключателем на трубке и только потом — с видом великомученика — взял у неё лист. Глаза его пробежались по первой строке… и выражение лица мгновенно сменилось. Он нахмурился. — Где ты это взяла? Секретарша молчала, стоя ровно и напряжённо, будто сейчас он ударит её этой депешей. Он резко встал. — Жди здесь. Дежурный, всё ещё держа депешу в дрожащих пальцах, быстрым шагом направился вглубь коридора, бросив мимоходом: — Никому не входить. Он миновал несколько дверей с табличками "Nur für autorisiertes Personal" пока не добрался до неприметного помещения с бронированной дверью. Внутри был лишь один предмет мебели — массивный стол с серым телефоном на подставке, покрытым пломбой. Он замялся. Его рука зависла над трубкой. Казалось, металл телефона холоднее воздуха в комнате. Он посмотрел на неё, как на взведённый пистолет. Знал: после этого звонка ничего не будет как прежде. — Чёрт... — выдохнул он себе под нос, стирая пот с лба. Он снял трубку, набрал код — не номер, не последовательность цифр, а целую комбинацию, которую обучали вводить на зубок, с угрозами: "ошибёшься — не позавидуешь". Гудок. Один. Второй. Третий. Он почти уже надеялся, что никто не возьмёт. Щелчок. Сухой и холодный. — Да? Этот голос нельзя было спутать. Спокойный, точный. Без тени раздражения, но в нём было что-то, от чего даже позвоночник дежурного будто покрылся инеем. — Г-господин Клаузен, — выдавил он, с трудом проглотив комок. — Поступила срочная депеша. С… подтверждением. Объект Е… девочка — Эльза — она была замечена в японском секторе... И… есть вероятность, что... её способности теперь... стали достоянием не только нашего штаба. Он замолчал, надеясь на хоть какую-то реакцию. Но в трубке повисла тишина. Тишина, от которой у него защекотало в ушах. — Господин Клаузен?.. Вы… вы слышите? Ответа не последовало ещё секунду. Две. Он уже хотел было повторить, но голос всё-таки прозвучал — ровный, как будто никакой срочности не было вовсе: — Соберите всех. Через два часа — совещание. Без опозданий. Щелчок. Трубка замерла в руке, как остывший металл. Дежурный сжал её, не двигаясь, будто надеясь, что если не шевельнётся, то сердце перестанет так яростно колотиться. Но оно не переставало. Он выскочил из комнаты, как будто за ним гнались. На лице выступили испарина и красные пятна, ворот рубашки прилип к шее, а пальцы всё ещё дрожали от напряжения. Тонкие стены казались слишком близкими, потолок — низким, и весь воздух в коридоре вдруг стал удушающе густым. Он почти бежал — быстро, неровно, спотыкаясь на поворотах, пока не добрался до стойки, где всё это и началось. Секретарша сидела там же, на краю стула, с блокнотом в руках. Увидев его, она резко выпрямилась. Её глаза были широко распахнуты — в них светилась тревога и попытка понять, насколько всё плохо. Но она не спросила сразу — лишь взглянула на него с ожиданием, как будто он нёс приговор. Парень тяжело выдохнул, провёл рукой по лицу и, наконец, выдавил: — Передай по протоколу. Будет срочное совещание. Через два часа. Всех, кто в списке из второго уровня и выше. Без исключений. Никаких отговорок, никаких задержек. Секретарша сразу же принялась лихорадочно записывать, вырывая из блокнота страницу за страницей, бросая на стол и перехватывая ручку заново, будто боялась забыть хоть слово. Она уже дотягивалась до телефона, когда он, наконец, рухнул на ближайший стул, стоящий у стены, и потянулся к кулеру. Пластиковый стаканчик задрожал в руке, когда он наливал воду. Он выпил одним залпом, жадно, как человек, который прошёл пустыню. Молчание между ними повисло, тяжёлое и гулкое, как часы перед бурей. Секретарша, глядя на него с беспокойством, наконец, решилась: — Скажите, пожалуйста… А что это значит? — её голос был тихим, почти шёпотом, будто она боялась, что за стенами кто-то услышит. — Что будет теперь? Он посмотрел на неё. На секунду показалось, что он собирается что-то сказать — может быть, ободрить, пошутить, хотя бы пожать плечами. Но вместо этого он только покачал головой и поставил пустой стаканчик обратно в кулер. — Не знаю, — ответил он наконец. — Но если Клаузен молчит так долго… значит, всё очень, очень плохо. Он встал, пригладил ладонью волосы, будто приводя себя в порядок, но пальцы всё ещё дрожали. — Делай, что сказали. Остальное... — он не договорил. Просто отвернулся и пошёл дальше по коридору.

***

В кабинете царила почти мистическая тишина — глухая, обволакивающая, с мягким запахом старого дерева, чернил и чего-то горьковатого, как миндаль или лекарство. Мягкий свет настольной лампы отбрасывал тени на стены, заставляя их колыхаться, будто комната дышала. Клаузен стоял у шкафа из красного дерева, открывая его нижний отсек. Его движения были медленными, методичными, как будто он повторял тщательно отрепетированную церемонию. Он достал из глубины тщательно упакованную бутылку в тёмном стекле, без этикетки, но с гравировкой на горлышке — «F.A.» — и достал два бокала. Одним взглядом он отметил, что бокалы идеально чисты, затем аккуратно налил себе немного. Напиток был густым, почти чернильным, с тяжёлым ароматом выдержанного вина и табака. За его спиной, у окна, стояла Мадам Хайнт. Тень от её фигуры сливалась с занавесями, создавая впечатление, будто она сама — часть этой комнаты, его немая стража. — И что теперь? — спросила она, тихо, но с долей интереса. — Они поднимут шум? Клаузен, не поворачиваясь, сделал первый глоток. Он закрыл глаза, как будто наслаждался давно ожидаемым вкусом. — Конечно. Итальянцы возмутятся, японцы потребуют объяснений, начнётся давление. Газеты, тайные ноты, угрозы... — он усмехнулся, слабо, с оттенком удовлетворения. — Всё как положено в таких случаях. Он обернулся к ней, поднося бокал к свету. — Но если честно, Хайнт... я этому даже рад. Это означает, что она развивается. Что она перестаёт быть просто пешкой. У неё просыпается воля. — И это хорошо? — склонив голову, спросила Хайнт. — Это неизбежно, — ответил он. — И лучше пусть она обретёт силу теперь, чем потом, когда будет слишком поздно. — Если бы я искала её... я бы нашла её быстрее, чем все ваши подразделения вместе взятые. — В этом я и не сомневаюсь. Но твоя роль — особенная. И твой выход... ещё впереди. Он посмотрел в её сторону — с тем же выражением, глубокой убеждённости, что он делает правильный ход. — Когда время придёт, ты будешь рядом. И она узнает тебя. — Не уверен, что ей это понравится, — тихо ответила Хайнт. — Главное, что она это примет, — отрезал Клаузен и снова отпил из бокала, глядя в окно. Телефон зазвонил резким металлическим звуком, как будто сам воздух в кабинете дрогнул. Красный дисковый аппарат на столе слегка вибрировал, как сердитая змея. Клаузен медленно повернул голову, допил остатки вина и спокойно снял трубку. — Клаузен, — произнёс он, не удосужившись ни поздороваться, ни изменить тон голоса. Ответом ему был сухой, напряжённый голос, в котором таился тщательно сдерживаемый гнев: — Ты вообще понимаешь, что ты натворил? Гиммлер не кричал — его слова были ровными, почти ядовитыми, как клинок, покрытый ядом. Но напряжение в каждом слоге ощущалось на грани физического. — Превосходно, — ответил Клаузен, слегка откидываясь на спинку кресла. — Вся операция пока идёт в рамках ожидаемого. — В рамках?! — голос на том конце дрогнул. — Ты позволил объекту проявить себя в одном из иностранных анклавов! Ты вообще в курсе, что теперь японцы в курсе? Что итальянцы в курсе?! Что все захотят заполучить её? — А они и так хотели. Разница в том, что теперь они просто будут более... нетерпеливы. — Ты играешь с огнём, Клаузен. Этот проект — мой козырь, понимаешь? Мой шанс на... когда всё окончательно развалится. — Голос Гиммлера становился всё более напряжённым. — Фюрер уже фактически не способен управлять. Каждый из нас ищет момент, когда можно будет... взять на себя больше. У меня нет права на ошибки. У тебя — тем более. — Ваш козырь, рейхсфюрер, работает. Она растёт. Проявляет волю. Это не ошибка — это эволюция. И она необходима. На другом конце последовало несколько секунд молчания. Затем — тихий, сдержанный вздох. — Моим соперникам будет достаточно одного повода, чтобы вцепиться в моё горло. Борман, Геринг... даже Шпеер шепчется с верхушкой Вермахта. Думаешь, они не следят? — Думаю, они следят. И думаю, именно это нам и нужно, — Клаузен встал, подошёл к окну. — Пусть они боятся. Боятся того, чего не могут контролировать. Тем лучше для нас. — Ты чересчур самоуверен. И это может нас погубить, — процедил Гиммлер. — Я созвал экстренное совещание. Ты будешь там лично. И привези документы. Все. Даже черновики. — Конечно. — Клаузен улыбнулся ещё шире. — До встречи, рейхсфюрер. Он вежливо положил трубку. На мгновение в кабинете вновь воцарилась тишина. Мадам Хайнт, стоявшая в той же позе у окна, лишь сухо прокомментировала: — Он зол. — Он всегда зол, когда чувствует, что не всё идёт по плану. — Клаузен отставил бокал и взглянул на часы. — Но это не важно. Он всё равно придёт за силой, когда почувствует, что рушится трон. Он повернулся к Хайнт: — А мы подарим ему иллюзию контроля. До тех пор, пока она сама не выйдет из тени. Хайнт кивнула. — Пора начинать вторую фазу? Клаузен тихо кивнул. — Да. Теперь она — не просто девочка. Теперь она будет вызывать страх.

***

Среди всех голосов зевак, которые ждали официальное заявление представителей власти, стоял человек в форме Красного Кардинала. Он стоял чуть поодаль, прислонившись к фонарному столбу и поигрывая сигаретой. Его губы тронула тень улыбки, когда он уловил знакомое описание: — ...девчонка с черными волосами... Я клянусь, она была как из слухов… Вольфганг чуть приподнял бровь. Голос его стал твёрдым, почти механическим: — Ну вот и зацепка. Он оттолкнулся от столба и зашагал через площадь, обходя суетящихся прохожих, пока не увидел Грехтен, в той же багровой форме, как и он, стояла на ступеньках здания и, пританцовывая, слегка подалась вперёд, флиртуя с какой-то девушкой в светлом платье. Девушка то опускала взгляд, то теребила край подола, видимо, не зная, как реагировать на нахальную, напористую красоту Грехтен. Та беззастенчиво играла бровями, дразня и усмехаясь. — Ты бы так не смотрела, фрау, а то я могу забрать тебя с собой прямо сейчас, — мурлыкала она, приближаясь лицом к лицу с девушкой. — Ты бы удивилась, как скучно может быть на дежурстве… — Грехтен! — рявкнул Вольфганг, хватая её за шкирку, как непослушного щенка. Он чуть ли не оттащил её в сторону, делая вид, что извиняется перед испуганной девушкой. — Прошу прощения, фройляйн, она у нас не всегда поддаётся дрессировке. — Эй! — возмутилась Грехтен, откидывая голову назад. — Я почти довела её до номера! — До какого номера? У нас работа. — Вольфганг прищурился, склонившись ближе. — Я только что услышал кое-что... Вроде как про Эльзу. Грехтен тут же оживилась, как только Вольфганг произнёс имя "Эльза". Она широко распахнула глаза и прикусила нижнюю губу, будто вкусное блюдо мелькнуло в её воображении. — Эльза… — протянула она мечтательно, обернувшись. — Ты уверен? Ах…— Она зарылась пальцами в волосы и коротко рассмеялась. — Я же говорила, что у этой девчонки нечто особенное… Она все краше и краше с каждым днём и описанием. Вольфганг резко остановился и бросил на неё хмурый взгляд. — Ты снова это. Опять твои… наклонности. Ты меня пугаешь. — Ой, братец, ну не начинай, — Грехтен картинно закатила глаза, прижимая пальцы к груди. — То, как она испугалась тогда, помнишь? Такая невинная, такая чистая… Боже, сама невинность… — Ты больная. — Вольфганг выдохнул, с отвращением отворачиваясь. — Ты бы её и сейчас не пощадила. Грехтен хихикнула, а потом резко стала серьёзной. Она взглянула на брата искоса, почти безэмоционально. — С той девушкой, с которой я только что флиртовала… — сказала она почти будничным тоном. — Если бы она начала умничать, я бы её раздавила. Пальцы по одному. Сначала ногти. Медленно. И всё равно улыбалась бы, чтобы она не знала, в какой момент начнёт орать. На мгновение повисло молчание. Вольфганг, не ожидавший такой спокойной откровенности, сдержанно скривился. — Ты знаешь, что ты ебнутая, Грехтен? — Ой, не будь таким скучным. — Она усмехнулась, словно ничего страшного не сказала. — Я должна себя как-то развлекать. Все честно. Она пошла вперёд с лёгкой, почти танцующей походкой, а Вольфганг на миг остался позади, глядя ей вслед с тенью беспокойства.

***

— Значит, вы не понимаете, — протянул Герхард с вежливой улыбкой, опуская на стол перчатку, — как работает бизнес. Мужчина, владелец небольшой лавки, плотный и упрямый, сжав кулаки, вцепился в стойку прилавка. Он тяжело дышал, едва сдерживая раздражение. — Я уже плачу полиции. Уже отдаю квоты. Вы — очередные мародёры, просто в новой форме. — Это оскорбительно, — с нарочитой обидой произнёс Герхард. — Мы — представители Красных Кардиналов. Не каких-то там уличных шалопаев. Мы обеспечиваем порядок, а порядок — он не бесплатен. — Я не отдам ни марки, — отрезал мужчина. — И не боюсь вас. Наступила тишина. Герхард молчал, улыбка постепенно исчезала. Он перевёл взгляд на Альбрехта, стоявшего позади, в тени, будто массивная статуя. Тот слегка кивнул. Не спеша, но с пугающей точностью, он подошёл к столу, его тяжёлое дыхание становилось громче по мере приближения. Кепка скрывала большую часть его лица, но глаза, лоб и брови — холодные, безэмоциональные — были как оголённые провода под напряжением. Не сказав ни слова, он поднял руку и с размаху опустил её на деревянную стойку. ХРУСК. Доски разлетелись, как щепа. Лавочник отшатнулся в ужасе, закрывая лицо руками. Герхард только качнул головой, как учитель, слегка утомлённый капризами ученика. — Это был… намёк. — Его голос стал тише, холоднее. — Мы не хотим зла. Мы — за сотрудничество. Но если ты нас не слышишь, он объяснит… более доходчиво. Альбрехт отступил, не говоря ни слова, снова замирая в тени. — Надеюсь мы достигли взаимного понимания?, — добавил Герхард, будто обсуждая погоду и не ожидая ответа развернулся - Приятно иметь с вами дело. Он вежливо поправил перчатку, коротко кивнул и направился к выходу. Альбрехт, словно тень, последовал за ним, не оборачиваясь. Вольфганг и Гретхен вынырнули из переулка и направились к своим братьям, стоявшим возле входа в лавку. Герхард задумчиво стряхивал с пальцев щепки, Альбрехт молчал, как всегда. — Ну, новостей у нас — завались, — довольно протянула Гретхен, подбрасывая жвачку в рот и лукаво глянув на Герхарда. — Маленькая пташка с чёрными волосами, очень милая. Даже милее, чем я помнила. И очень, очень нервная. Прямо как надо. — Мы не об этом, — начал Вольфганг, нахмурившись. — Нам надо серьёзно обсуди— — Господи, Вольф, опять ты со своей серьёзностью. — Гретхен закатила глаза и легонько хлопнула его по плечу. — Он с утра весь как скунс на иголках. Ты хоть раз расслабься, а? — Да заткнись ты хоть на минуту! — рявкнул Вольфганг, теряя терпение. — Я пытаюсь— — И снова бам! — Гретхен развела руками. — Как только речь заходит про ту крошку, ты начинаешь скулить, как псина на цепи. Может, завидуешь? Герхард, до сих пор молчавший, вдруг резко хлопнул ладонью по ближайшему ящику. — Хватит. — Его голос был холодным и отрезающим. — Мы не для семейных драм здесь. Ты, — он указал на Гретхен, — держи язык за зубами, если не можешь говорить по делу. Ты, — кивок Вольфгангу, — не ведись на её провокации. Гретхен усмехнулась, но промолчала. Вольфганг злобно дёрнул подбородком, не отвечая. — Так, — продолжил Герхард, глядя на обоих, — что именно вы слышали? По существу и по делу. Альбрехт сдвинул брови, но остался стоять в тени, как молчаливая гора. Гретхен с деланным вздохом сложила руки на груди. — Говорят, в японском районе кто-то шуму навёл. Похожа на девочку, которую мы видели с Максом. Слишком хороша, чтобы быть обычной. Слишком резкая. Но она все равно такая милашка... — Да твою же... — буркнул Вольфганг, — Пока он жив, ты ее и пальцем не тронешь. Он ее не бросит. — Конечно не бросит, — сладко промурлыкала Гретхен. — Такой миленький. Интересно, он её...? — Заткнись. — Герхард оборвал её, глядя прямо в глаза. — У нас цель. Найти и расквитаться с этим говнюком. Он сделал паузу. — И если вы не перестанете грызться, я сам вам уши поотрываю. Поняли? Наступила короткая тишина. Даже Гретхен, на удивление, не дерзила. Герхард выпрямился, поправляя форменные перчатки. — Держим ухо в остро. Если она где-то объявится, то следим за девчонкой. Через неё мы найдём Макса. А потом... Сами знаете. — Следить за ней?.. — Гретхен едва не подпрыгнула от восторга, будто ребёнку подарили долгожданную игрушку. — О, да! Значит, я снова увижу её! Ах, эти глаза, эта неловкость, как она дергается, когда к ней приближаешься… — Она мечтательно закатила глаза и обхватила себя за плечи. — Знаете, я уже чувствую, как буду смотреть за ней, когда она выйдет из какого-то кафе или забегаловки... Я буду идти за ней и дышать ей в спину, а она радостная такая ничего и не заметит... — Господи, — проворчал Вольфганг, отшатнувшись. — Ты себя слышишь? Ты как маньяк. Ты даже не знаешь, кто она. — А разве надо знать? — хихикнула Гретхен, резко повернувшись к нему. — Главное — чувствовать. Она особенная. Такая… чистая. Но внутри явно кипит. Я это вижу. Я это... слышу. — Она облизнула губу, словно пробуя слово на вкус. — Я бы хотела… разрезать её на слои. Понять, как она устроена. Снаружи — мягкая. А внутри?.. Ох, это будет интересно. — Ты больная, — тихо сказал Герхард, чуть отступив назад, в его голосе сквозило нечто между отвращением и осторожностью. — Даже для тебя это уже… — О, да ну вас! — перебила она с фальшивым обидчивым визгом. — Я просто... увлечена! Мы все кого-то преследуем. Просто вы — за месть, а я — за вдохновение! — Увлечена?! — рявкнул Вольфганг. — Ты сейчас несёшь чушь, которую даже психиатр бы не стал слушать! Но прежде чем он успел продолжить, Альбрехт сделал шаг вперёд. Всего один шаг — но он прозвучал, как удар. Тяжёлый, обдуманный. Он поднял руку и тихо, почти шепотом, сказал: — Достаточно. Гретхен тут же осеклась, будто кто-то выключил звук. Она застыла на месте, уставившись на старшего брата с редким для неё выражением покорности. Несколько секунд между ними тянулась безмолвная связь — она чувствовала, что он не будет повторять. — Ладно... — буркнула она, опуская голову и отступая назад. — Я поняла. Всё поняла... Альбрехт медленно кивнул и снова ушёл в тень. Герхард вздохнул, коротко бросив взгляд на Вольфа, который только покачал головой. — Все, собрались. Наблюдаем за улицами и ищем девчонку — сказал Герхард. — И Гретхен, кончай с этой хернёй. Я серьезно.

***

— Это правда? — Хаяши хлопнул ладонью по столу так, что чашка с чаем подпрыгнула и расплескалась. — Она была у нас? Прямо в Кёдайто? Какого черта нам об этом не сказали?!. — Походу недоглядели, — спокойно заметил Юсуке, поправляя очки. — Интересно, она сама пришла? Или ее кто-то провел туда? — Тц. Сама. — Хаяши усмехнулся. — Эти экспериментальные куклы всегда сами приходят, пока не наткнутся на пулю. — Она не кукла, — тихо добавил один из младших дипломатов, но Хаяши даже не удостоил его взглядом. Тем временем господин Такабэ, до этого молча сидевший у окна с видом на улицу, наконец, повернул голову. Его лицо оставалось невозмутимым, как обычно, но в глубине глаз скользнул отблеск осторожного любопытства. — Она пришла. И её заметили, — сказал он. — А это значит, что её существование больше не только их секрет. — Думаете, немцы проговорятся? — Юсуке аккуратно убрал чайник с края стола. — Даже после такого? — Они будут вынуждены, — сказал Такабэ. — Я уже направил официальный запрос в связи с инцидентом. Слово "инцидент", конечно, сильно преуменьшает масштаб. Но мы не можем действовать как разъярённые дети. Это дипломатия. — А если они промолчат? — хмыкнул Хаяши, вальяжно усаживаясь обратно в кресло. — Фрицы любят молчать. Особенно когда их грязные секреты вылезают наружу. Девчонка явно их козырная карта. Они хотели её спрятать. А теперь… теперь придётся делиться. — Они не промолчат, — сказал Такабэ. — Они ответят, потому что боятся. — И что, всё? Мы будем снова играть в дипломатию? — прорычал Хаяши. — Пока она где-то там, бегает с этими идиотами из Сопротивления? Пока по улицам ползут слухи, и в кафе об этом шепчутся? Нет. Нам нужно брать. Хватать. Пока она в пределах досягаемости. — Мы не поймаем её грубой силой, — сказал Юсуке сдержанно. — Твой случай это показал. — Ебало закрой — Хаяши прорычал, наклонившись вперёд. — Клянусь, я тебя рано или поздно убью... Такабэ задумчиво всматривался в карту, словно искал в ней не улицы и кварталы, а следствия и причинные связи, разбегающиеся от одной точки — Кёдайто. Его пальцы замерли над районом, где произошёл инцидент, и голос его стал ниже, мягче, но от этого только тревожнее: — Возможно, они создавали оружие. Возможно, искали нечто, что бы подчинилось без воли, без морали, без страха. Но сила, которую нельзя контролировать — не становится менее опасной от того, что на ней форма. Или человеческое лицо. Такие силы… — он сделал паузу, и в этой тишине за окном зазвенело стекло от ветра, — …не для смертных. Не для таких как мы. Хаяши, сидевший сзади, громко фыркнул и встал, будто не выдержал тишины. — Ох, началось. Сила не для смертных, плата за вселенскую дерзость. Это не божество, Такабэ. Это девка, воспитанная в подвалах нацистов. Может, она умеет зажигать стены взглядом, может нет — мне плевать. Главное, что она — их. Их проект. Их секрет. Он подошёл ближе, скрестив руки: — Мы упустим её — они сделают из неё оружие. А это оружие используют против нас. Мне плевать, как она это делает, или что она думает. Это не человек, это проблема. А проблемы нужно либо контролировать, либо устранять. Такабэ не сразу повернулся. Его взгляд остался на карте, но голос звучал ясно: — И вот в этом, Хаяши, — ты и подобен им. Хаяши резко развернулся, бросив взгляд, в котором кипела не то досада, не то холодная решимость. Он не сказал ни слова — просто вышел, хлопнув дверью чуть сильнее, чем следовало. За дверью осталась тишина, нарушаемая только лёгким гудением вентиляции и звоном чайной ложечки, которую Такабэ аккуратно положил на блюдце. — Его грубость — как топор в фарфоровом магазине, — спокойно произнёс дипломат, не поднимая взгляда. — Она может быть полезной в нужный момент… но чаще ломает то, что и без того трещит по швам. Ему не хватает дипломатии. Или сдержанности. Или просто… дальновидности. Он посмотрел на Юсуке: — Если он выведет кого-то на эмоции, если толкнёт не того — всё, что мы строили, может рухнуть за один вечер. Эта девочка, кем бы она ни была, уже вызвала трещины. Нужно действовать… точнее. Юсуке чуть склонил голову: — Я понял, господин Такабэ. — Не просто следи за ним, Юсуке, — уточнил Такабэ, взглянув на ученика чуть строже. — Думай за него, пока он действует. Направляй. Или мягко останавливай. Он может сорвать сделку, разрушить разговор, испортить... впечатление. А в этой игре важны даже впечатления. Юсуке молча кивнул, не желая тратить слов там, где нужно лишь понимание. Такабэ вновь посмотрел на карту и тихо добавил: — Сейчас нам ошибаться нельзя

***

Марчезе вошёл в здание, чуть щурясь от яркого солнечного света, отражённого в витринах кафе на площади. Как только он пересёк порог административного центра Итальянского сектора Нового Бранденбурга, его сразу обдало суетой и нервным гулом. Вестибюль, обычно в это время дня наполненный вальяжным спокойствием, сегодня бурлил. Секретарша, всегда приветливая, с привычной улыбкой подававшая ему кофе и справки, сейчас судорожно жонглировала двумя телефонными трубками. Одна лежала у уха, вторая — на локте. Замусоленные бумаги с пометками валялись у неё на столе, а пальцы лихорадочно стучали по машинке. — Синьор Марчезе, — выдохнула она, мельком взглянув на него, не сбавляя темпа. — Ваш ключ. Всё внутри. — И, не дожидаясь его ответа, протянула ему связку и тут же вернулась к звонкам, бормоча: — Нет, нет, я не могу соединить вас сейчас, полковник говорит с Римом, прошу подождать… Лука молча взял ключ, приподняв бровь. Он только открыл рот, чтобы спросить, что происходит, но тут рядом прошёл один из офицеров в расстёгнутой форме и с довольной улыбкой. — Ну ты прикинь, Лука! — радостно фыркнул он, хлопнув его по плечу. — Фрицы прокололись! У них тут, прямо под носом, бегает их маленькое чудо-оружие! И это всё это время они держали в секрете даже от нас. Можешь себе представить? — Что? — нахмурился Марчезе. — Та девчонка какая-то. Живое оружие, представляешь? — офицер понизил голос, оглядываясь. — Кажется, её засекли в японском районе. Паника, разборки, звонки по линии. А нам-то всё это время рассказывали сказки про дизинформацию! Марчезе нахмурился, взгляд его стал напряжённым. Он быстро шагнул к лестнице, проигнорировав дальнейшие восклицания. Что же теперь — игра вышла из тени. И ему наверное уже не надо в тихую заниматься этим делом. Дверь в кабинет Марчезе открылась с лёгким скрипом. Он вошёл внутрь, щёлкнул выключателем — и на секунду замер. — Dio mio... — выдохнул он, прикрывая дверь за собой. — Опять вы? Вы что, ночуете тут? У массивного окна, словно вырезанный из тени, стоял Падре — фигура, закутанная в тёмный, почти монашеский балахон. Его лицо, как и в прошлый раз, скрывал капюшон, под которым мерцали едва различимые черты — как будто сам воздух колебался от его присутствия. — Пошутить не хотите? — продолжил Лука, набрасывая пиджак на спинку кресла и разворачиваясь к Падре. — А то в прошлый раз ваше молчание меня так вдохновило, что я написал сатиру. Но Падре не смеялся. Не отвечал. Только стоял неподвижно. — Увы, — наконец заговорил он, голос его был глух и ровен, будто звучал не из уст, а откуда-то из глубин комнаты. — Несмотря на все наши усилия, девушка ускользнула. Марчезе вздохнул и уселся в кресло, слегка поморщившись. — Ну, дерьмо случается, да? — Хуже, — спокойно ответил Падре. — Теперь об этой девушке знает весь город. Возможно, уже и за его пределами. Пресса гудит, японцы задают вопросы, итальянская администрация пританцовывает от радости... Рейх в растерянности. Он сделал шаг вперёд, и пол под ним заскрипел — но скрип этот казался каким-то неестественно глухим, как будто звук не хотел распространяться в его присутствии. — Это не просто провал, синьор Марчезе. Это начало цепной реакции. — Этого следовало ожидать, — вздохнул Лука, потянувшись к бутылке граппы в ящике стола. — Рано или поздно она бы вышла на свет. — Рано или поздно, — повторил Падре, — но теперь это произошло слишком рано. И не по нашему сценарию. Падре молчал еще несколько мгновений, словно давая Луке возможность утопить своё самодовольство в граппе. Потом шагнул ближе, и воздух в кабинете будто сгустился. — Ватикан издал новое распоряжение, — произнёс он тихо, без нажима, но каждое слово отдавало холодом. — Отныне ваша операция находится под совместным наблюдением двух новых уполномоченных лиц. Они прибудут в ближайшие сутки. Вы будете действовать в соответствии с их инструкциями. Лука, всё ещё с бокалом в руке, усмехнулся. — Ах вот как. Значит, я теперь всего лишь третье колесо в повозке? Выходит, мне даже не придётся напрягаться. Прелестно. Он откинулся в кресле и махнул рукой, как бы приглашая Падре выйти. — Передайте своим людям, что я освобожу им кабинет. Всё равно теперь, когда девчонка всплыла у всех на виду, это уже не моя головная боль. Теперь это полностью ваша забота. Но Падре не двинулся с места. — Вы ошибаетесь, синьор Марчезе, — голос его остался спокоен, но в нём появилась та едва уловимая твёрдость, которая могла пробить и гранит. — Это всё ещё ваша головная боль. Возможно, теперь — даже сильнее, чем прежде. — Да? — Лука медленно поставил бокал на стол, глядя на фигуру в балахоне. — Я вроде не планировал заниматься этим делом, сейчас такой резонанс поднялся и во мне нет необходимости... — Вы нужны нам именно сейчас. У вас нет пути к отступлению — только вперёд. Марчезе прищурился, его лёгкая насмешка сменилась чем-то более жёстким. — Вы угрожаете мне, padre? — Я напоминаю, — сухо сказал Падре, — что Церковь всегда знает, когда ей пора послать воина… или принести жертву. Он развёрнулся, не дожидаясь ответа, и уже у самой двери добавил: — Девушка всё ещё может быть вашим триумфом, Лука. Или стать вашей погибелью. Решать — вам. Дверь за ним закрылась беззвучно, как занавес в театре. Марчезе остался один в кабинете, с бокалом в руке и др ожью где-то глубоко под кожей.

***

В просторной, но гнетущей тишиной окутанной комнате, Отто Шварц сидел в глубоком кресле, сжимая в дрожащей руке телефон, будто надеясь, что от этого звонок окажется сном. Но он был реальностью. И вестью, от которой его сердце сжалось не от радости, а от страха. — Кёдайто… — прошептал он, глядя в окно, словно сквозь стекло можно было заглянуть туда, где мелькнул силуэт его дочери. — Она была там… Эльза… Он медленно, с трудом потянулся к ящику в столе, достал пузырёк с таблетками и нервно высыпал несколько прямо в ладонь. Руки подрагивали. Сердце колотилось так, будто вот-вот разорвёт грудную клетку. Сухо сглотнув, он проглотил их без воды, едва не поперхнувшись, и зажмурился, пытаясь сосредоточиться на дыхании. Оскар подошёл ближе и положил ладонь ему на плечо. — Она жива, Отто. Жива. Это же то, чего ты так долго хотел, — мягко произнёс он, присаживаясь рядом. — Это лучше, чем если бы она исчезла навсегда. Разве нет? — Лучше?.. — прохрипел Шварц, уставившись в пол. — Ты не понимаешь, Оскар. Теперь всё изменилось. Они знают. Все знают. Те, кто не должен был. И они не остановятся, пока не превратят её в приз, в оружие… или в труп. Оскар опустил взгляд, молча, уважая боль друга. Лишь спустя паузу он заговорил снова, уже жёстче: — Тогда нужно действовать, пока не поздно. Если ты правда хочешь спасти её, а не просто страдать в этом кресле — мы ещё можем что-то сделать. Не важно, кто охотится за ней — японцы, итальянцы, наши же… Она твоя дочь, и ты не один. Мы найдём способ. Отто смотрел в одну точку, молча. Затем прошептал: — Я не хочу, чтобы она вернулась. Ни в эту лабораторию. Ни в другую. Ни к Клаузену, ни к этим фанатикам. Пусть даже и не ко мне... лишь бы была свободна. Оскар кивнул, впервые чуть. На мгновение в комнате снова повисла тишина. Оскар подошел к телефонному аппарат на столе, он гудел глухо и мерно, словно на том конце провода кто-то обдумывал, стоит ли вообще отвечать. Отто, уже немного пришедший в себя, сидел в кресле, устремив взгляд в окно. За стеклом — мрак, рассекаемый вспышками патрульных фонарей. Город шевелился. — Борман на линии, — наконец раздался низкий и слегка уставший голос. — Рихард. Это Хаусман. — Оскар, обычно спокойный, говорил резко, без вступлений. — Что с Эльзой? На другом конце было короткое молчание, затем Рихард выдохнул, будто уже ожидал подобного вопроса. — Я сделал всё, что мог, господин Хаусман. На данный момент. — Это не ответ. — Это и есть ответ, — с лёгкой раздражённостью бросил Рихард. — Я раздал ориентировку. На Эльзу, и на какого-то мужика, который, как мне доложили, таскается с ней. Похож на бывшего военного, по описанию. — Ты раздал ориентировку? — голос Оскара стал опасно тихим. — Кому, Рихард? — Вы же понимаете, что не только "нашим". Пришлось через формальные каналы. Иначе бы не было хода. Инцидент в Кёдайто — это уже не просто "внутреннее дело". Все копошатся. И японцы, и итальянцы, и даже прессу начинают подпускать поближе. — Ты выдал её всем. — Оскар чуть привстал со стула. — Зная, что это за девочка. Зная, кто она. Зная, что на неё сейчас охотятся не только бюрократы, но и те, кто считает себя охотниками на ведьм! — Я знаю, — Рихард тяжело вздохнул. — Думаешь, мне это приятно? Но у меня руки связаны. Я уже пошёл на риск, что вообще подключился. Я обещал вам помочь, и я помогаю. Но не просите невозможного. Не сейчас. Рихард замолчал, будто собираясь с мыслями. — Пока ничем не могу поделиться, — добавил Борман после паузы. — Как только будут зацепки — я сообщу. — Если её не найдут раньше другие… — мрачно проговорил Оскар. Связь оборвалась. Оскар медленно положил трубку и взглянул на Отто. Тот смотрел на него так, будто слышал каждое слово. — Плохие новости? — тихо спросил он. Оскар кивнул. Затем прошептал: — Нам придётся быть быстрее их всех. Иначе — Эльза снова станет чьей-то подопытной.

***

Моросил слабый дождь. Мокрый асфальт отражал редкие огни, словно стеклянная поверхность. За массивными воротами, скрытыми за аккуратной изгородью и двумя уровнями охраны, находилось то самое поместье, где этой ночью должна была состояться встреча Аделунгского круга. У ворот стояли двое мужчин в длинных кожаных пальто с высокими воротниками. Оба — из гестапо, лицо одного частично скрывалось тенью от шляпы, второй, помоложе, жевал жвачку, словно пытаясь заглушить нарастающее волнение. Их не предупредили о целях встречи, но указали: "контролировать проезд, никого без списка не впускать". Таких указаний никто не оспаривал. Особенно если инициатор — сам Клаузен. Низкий черный "Мерседес" с затемнёнными стёклами стоял поперёк проезда, перекрывая путь въезжающим. Внутри, в полутьме салона, сидел третий — опытный офицер, по виду старше двух у ворот. Его фуражка лежала на коленях, а на губах — сигарета, которую он никак не мог прикурить. Он опустил стекло и чуть высунулся наружу: — Эй, Фридрих! — крикнул он одному из стоящих. — Есть огонь? Фридрих, не спеша, достал зажигалку и подошёл. Он прикрыл от ветра пламя ладонью, и офицер в машине с благодарностью затянулся. — Чёртов дождь, всё промокло, — пробурчал он. — Ты слышал, кого Клаузен сегодня собирает? Фридрих пожал плечами: — Только по слухам. Кто-то из промышленников, пара генералов. — Толстосумы, значит… — хмыкнул офицер, выпуская струю дыма. — Когда они начинают собираться в такой глуши, да ещё с таким прикрытием… пахнет не заседанием, а чисткой. — Или делёжкой, — добавил второй, тот, что жевал. — Может, хотят перекинуть какие-то технологии. Или эту девчонку. — Девчонку? — усмехнулся офицер. — Если бы ты знал хоть половину того, что я слышал… Эта девка и вправду не простая. Один мой знакомый из научного отдела говорил, что её держали в лаборатории как образец. Не как человека. — Образец чего? Офицер не ответил сразу. Он затушил сигарету в пепельнице, посмотрел в сторону темнеющего леса за изгородью. — Чего-то, что лучше не знать. Но если её имя тут — значит, дело плохо. Или наоборот — очень выгодно. Эти черти не двигаются, пока не почувствуют запах наживы… или угрозы. Фридрих глянул на застывшее поместье. — А что, если они хотят устранить Клаузена? — Устранить Клаузена? — рассмеялся офицер, но смех не был веселым. — Этот сукин сын сам кого угодно устранит, если почувствует угрозу. Но то, что он всех собрал — это уже... интересно. Может, планирует что-то крупное. Или, наоборот, он в панике. — Ты был на встречах круга раньше? — спросил жующий, теперь немного тише. — Нет. И не хочу быть. Те, кто выходят оттуда — говорят мало. Или не говорят вовсе. А один вообще пропал. Говорят, уехал на юг. — Офицер помолчал. — В мешке. Мужчины замолчали. Ветер усилился. Где-то вдалеке, за лесом, пронеслась короткая вспышка фар — к поместью приближалась очередная машина. Один из охранников подтянул воротник повыше. — Ну что ж, ночь только начинается, — буркнул Фридрих. — А значит, будет жарко. Офицер кивнул и поднял стекло. Низкий рев двигателя прорезал тишину, и из-за поворота показалась тёмно-серая легковая машина с дипломатическими номерами и крохотным флажком на антенне — символом одной из влиятельных немецких корпораций, тесно связанной с военной промышленностью. Фары выхватывали из темноты фигуры охраны у ворот, и один из гестаповцев сразу поднял руку, давая знак остановиться. Машина притормозила. Дворник лениво скреб по лобовому стеклу, смахивая нудный дождь. Из водительской двери вышел шофёр в перчатках и аккуратной униформе. Он молча показал бумаги. Один из охранников взял их, медленно перелистал, пробежал глазами список и сверился с записанной от руки таблицей. Тем временем, задняя дверь приоткрылась, и из салона выглянул пассажир — коренастый мужчина с круглым, запотевшим от волнения лицом и дорогим пальто, которое всё равно сидело на нём как чужое. Это был Герр Хольцманн, глава химического концерна Wagener AG, поставляющего вещества как для нужд армии, так и для оккультных подразделений СС. Он вытер пот со лба, бросил взгляд на охранников и, хрипловато пробормотал: — Мы... мы проходим, да? Гестаповец не ответил сразу. Он медленно вернул документы, сверился по рации и только затем, почти нехотя, отступил на шаг: — Проезжайте. — Да-да... спасибо, — судорожно кивнул Хольцманн и снова захлопнул дверь. Машина медленно проехала через распахнувшиеся ворота и покатила по мокрой гравийной дорожке ко внутреннему двору поместья. За высокими деревьями показались каменные башенки, резные фасады и массивные окна с тяжёлыми занавесями — готическое здание, словно взятое из другого века, было одновременно и великолепным, и зловещим. Машина остановилась у главного входа. Служащий в белых перчатках открыл дверь, и Хольцманн, едва не запнувшись, вышел наружу. Он не мог скрыть беспокойства: глаза бегали, пальцы дёргались, галстук был криво завязан. В голове крутились мысли — почему именно его пригласили? Что теперь будет с проектами, к которым он был причастен? Не станут ли они козлами отпущения? — Господин Хольцманн, — к нему подошёл молодой человек в чёрном — адъютант Клаузена, судя по значку на лацкане, — Пожалуйста, пройдите за мной. Хольцманн попытался выдавить улыбку, но получилось скорее нервное подрагивание уголков рта. Он направился к двери, а за его спиной снова раздался шум мотора — к поместью подъезжала следующая машина. Внутренний холл поместья был странно пуст, но роскошен — потолок терялся в полумраке, резные колонны отбрасывали вытянутые тени, в камине потрескивал огонь, отчего воздух наполнялся терпким запахом горелых дров и чего-то металлического, будто только что сожгли старые письма с сургучными печатями. Хольцманн, тяжело ступая по мраморному полу, оказался первым из прибывших. Сначала это показалось ему преимуществом — он успеет отдышаться, собраться с мыслями. Но теперь... пустота давила. Он облизал сухие губы, шаркая к креслу у стены. — Простите, господин, — вдруг раздался тихий голос. Хольцман резко обернулся. Перед ним стояла молодая девушка в скромной чёрной униформе, белый фартук, белые гетры, волосы аккуратно убраны. У неё были светлые глаза, и взгляд — спокойный, внимательный, но совсем не заискивающий. — Могу я предложить вам что-нибудь? Выпить? Или, быть может, вы желаете отдохнуть в другой комнате? — Эм... Да... стакан воды, пожалуйста. И, может быть... — он замешкался, — немного коньяка. Если можно. Только... — он посмотрел на пустой холл, — возвращайтесь, пожалуйста, не оставляйте меня одного надолго. Она чуть кивнула, склонив голову, и исчезла вглубь коридора. Хольцманн тяжело выдохнул. Сел. Вытер лоб. И тут, словно из воздуха, рядом с камином появились они. Девушка — высокая, в элегантном платье глубокого багряного цвета, с маской лисы, вытянутой и изящной, как из японской гравюры. В волосах — черные перья. Пальцы тонкие, украшенные кольцами. Рядом с ней — мужчина в длинном пальто, чуть сутулый, в чёрной маске кота с насмешливо приподнятыми бровями и ярко-выраженными усами. Его руки были в перчатках, но одно движение — и они напоминали скорее когти, чем пальцы. — Какой чарующий интерьер, — протянула Лиса, её голос был словно мёд с лезвием внутри. — Достойное место для обсуждения... охоты. — Тсс, не раскрывай всё сразу, ma chère, — ответил Кот, чуть наклоняясь к ней. — Мы же не хотим, чтобы остальным стало слишком страшно раньше времени. — О, боюсь, королевская лань и так уже чует приближение стрел. Такая прелестная, юная и... испуганная. Почти невинная. — Почти, — ухмыльнулся Кот. — Но всё, что бежит слишком долго, в конце концов ломает себе ноги. Они словно не замечали Хольцманна, хотя стояли почти вплотную. Или делали вид. Их слова были изящной игрой, театром, но с ужасающе чётким подтекстом. Они говорили не просто о дичи. Это чувствовалось во всём — в том, как Лиса обводила воздух пальцем, будто рисовала хрупкий силуэт, и в том, как Кот наклонялся, будто унюхал кровь. Хольцманн затаил дыхание. Он не знал, кто они такие. Он сжал пальцы на подлокотнике и не решился заговорить. Пока. Он колебался недолго. Тишина поместья становилась слишком густой, словно вязкая муть, в которую его постепенно затягивало. Их разговоры, хоть и завуалированные, были слишком явны для того, кто уже слышал шепот о беглой девочке. Он решил рискнуть. — Простите, — произнёс он, стараясь придать голосу уверенности, — вы, полагаю, тоже приглашены Клаузеном? Он старался говорить чётко, чтобы слова прозвучали как можно официальнее. Но в груди предательски закололо. Лиса повернула к нему голову, и маска, хоть и безжизненная, вдруг будто ожила. Казалось, её взгляд — если он был — упёрся ему прямо в сердце. — Ах, вы тоже из приближённых, — произнесла она с ласковой, но холодной насмешкой. — Промышленник? Или просто тот, кто считает, что держит в руках бразды? Кот фыркнул. — Бразды — как красиво. Хотя чаще ими давятся, чем управляют. — Он прищурился сквозь прорези маски. — Скажем так, мы… гости. Особые. Пришли за зрелищем. За игрой. — За добычей, — добавила Лиса. Хольцманн ощутил, как по позвоночнику пробежал ледяной мураш. Что-то в их словах — даже не в смысле, а в интонациях — звучало фатально. Он вдруг понял: он не знает, кто они такие. Ни имени, ни должности. Только эти маски. И за ними, возможно, пустота. Он сделал шаг назад, но тут же попытался скрыть нервозность, прокашлявшись. — Простите, я просто… хотел вежливо... познакомиться. — Прямо как в нашей любимой игре — сказал Кот — Кстати, — Лиса склонила голову, — может, поиграем? — Игра? — хрипло переспросил Хольцманн. Кот вытащил из внутреннего кармана небольшой бархатный мешочек и высыпал на ближайший столик набор карточек. Они были старинными, с затёртыми краями, каждая с изображением: глаз, ключ, маска, замок, лилия, кровь, песочные часы… — Маленький тест. Ты выбираешь карту, не показываешь нам, а мы должны угадать. Не просто картинку, а… её суть. Что она значит. Для тебя. Хольцманн сглотнул. — Это… глупо. — Конечно, — радостно сказал Кот. — Но в этом вся суть. Он сел в кресло, закинул ногу на ногу и кивнул на карточки: — Выбирай. Только честно. Лиса подошла ближе, её шаги были бесшумны, почти хищны. Хольцманн с неохотой потянулся к стопке. Сердце колотилось в висках. Он наугад вытащил одну — песочные часы — и прижал к груди, не показывая. Кот тут же усмехнулся, словно знал. — Ага… он боится времени. Боится, что оно его сожмёт, раздавит. Что он опоздает. — Или, — тихо добавила Лиса, — боится, что кто-то другой управляет его временем. Что его час… вот-вот пробьёт. Не так ли, господин Хольцманн? Он не ответил. Только крепче сжал карту. Бросил взгляд на вход — где же эта чёртова служанка с его заказом? — Вижу, мы угадали, — проговорил Кот, поднимаясь. — А ведь это была всего лишь первая карта. — Хотите сыграть ещё? — почти шёпотом спросила Лиса, приблизившись настолько, что он почувствовал запах её духов — пряных, острых, с металлической нотой. — Нет, — выдавил он. — Я… пожалуй, подожду остальных. Он резко отошёл к окну. Те двое больше не смотрели на него. Они снова говорили между собой, будто и не замечали, что он всё ещё здесь. Служанка вернулась почти бесшумно — в руках у неё аккуратный поднос с бокалом бренди и лёгкой закуской. Она поставила его рядом с Хольцманом на мраморную консоль, даже не взглянув на его лицо. — Ваш заказ, господин, — произнесла она тихо, с лёгким поклоном. Хольцман почти выхватил бокал, отпивая сразу крупный глоток. Тепло алкоголя разлилось по горлу, но дрожь в пальцах не унималась. Он с тревогой глянул в сторону, где только что стояли Лиса и Кот — там никого не было. Лишь старинный ковер и мягкое освещение люстры. Он нахмурился. — Слушайте… — он повернулся к служанке, — те… двое. Женщина в маске лисы и мужчина в маске кота. Кто они? Что они тут делают? Она молча смотрела на него, с вежливой полуулыбкой, как будто до конца не понимала, о чём он говорит. Хольцман всё больше возбуждался: — Они были здесь! Буквально пару минут назад! Разговаривали со мной, высыпали какие-то карты, задавали вопросы. Вы же должны их знать, они ведь не просто с улицы! Кто они?! Служанка открыла рот, будто хотела что-то сказать, но в этот момент с другого конца зала раздался сухой, властный голос: — Хильда! Она вздрогнула, как по команде, и тут же поклонилась Хольцману. — Простите, господин, меня зовут, — и, не дождавшись разрешения, поспешно скрылась за дверью. Хольцман остался один. Он стоял, сжимая бокал, глядя туда, где несколько минут назад разговаривал с таинственными гостями. Или… не разговаривал? Он посмотрел на стол — карточек не было. Ничего. Ни следа. Появление следующего гостя чуть не заставило его выронить бокал. В дверях появился человек в дорогом пальто, с важной осанкой, уверенный в себе до карикатурности. Один из крупных промышленников, возможно, из Рурской группы. Хольцман почти кинулся к нему. — Простите, вы… вы никого не видели? — выпалил он. — В этом зале, до вас… двое… в масках. Лиса и Кот. Они говорили странные вещи. Про охоту. И карты. Вы же видели их? Человек удивлённо вскинул брови и слегка отстранился, будто Хольцман задел его личное пространство. — Какие ещё маски? Вы о чём? — Они только что были здесь! Говорили… загадками, играли со мной, вы… должны их были видеть! — настаивал Хольцман, чувствуя, как срывается на истерику. Незнакомец недовольно посмотрел на него, смерил взглядом с головы до ног. — Уверен, вам стоит меньше пить, прежде чем участвовать в подобных встречах, — холодно бросил он. — Или вы вообще уверены, что были приглашены? С этими словами он прошёл мимо, оставив Хольцмана в одиночестве, как прокажённого. И вдруг ему стало невыносимо холодно.

***

Тяжёлые двери зала заседаний со скрипом закрылись за последним вошедшим. Комната наполнилась звуками шагов, негромкого шепота и перестановки кресел — словно сама атмосфера не знала, чего ждать. Высокие потолки, тёмные портьеры, приглушённый свет, тяжёлый дубовый стол в центре — всё вызывало ощущение заговора, будто за этими стенами решалась судьба мира. И, возможно, так оно и было. Клаузен, в тёмно-сером костюме, стоял у конца стола. Его взгляд был спокойным, руки — скрещены за спиной. Он ждал. Словно дирижёр перед оркестром, который ещё не подал сигнал к началу. Однако тишина была нарушена быстрее, чем он ожидал. — Вы говорили, — заговорил пожилой промышленник с юга, лицо которого блестело от пота, — что большинство Круга поддержит инициативу! Где они?! Почему я вижу лишь половину тех, кто должен был явиться? — Я получил лишь два подтверждения! — добавил другой, моложе, но с не менее дрожащим голосом. — Остальные или молчат, или говорят, что боятся даже упоминать этот проект! — Господа… — начал Клаузен, но его тут же перебили. — Если о девчонке стало известно японцам и итальянцам, — сказал третий, — то вопрос уже не в контроле, а в разоблачении! Нас — вас! Всех, кто подписывался на это! Комната зашумела. Кто-то что-то говорил, кто-то нервно смотрел в сторону дверей, будто ожидал ареста. Один из старших участников стукнул ладонью по столу: — А что скажет Рейхсфюрер? Что он на это скажет, когда союзники начнут задавать вопросы? Мы пойдём за ним в этот ад вместе или он первым открестится от нас, как от крыс? Клаузен наконец поднял руку. — Достаточно, — произнёс он спокойно, но с такой твёрдостью, что даже самый громкий голос смолк. — Я понимаю ваши страхи. Они обоснованы. Он медленно обошёл стол, глядя каждому в глаза. — Инцидент в Кёдайто, утечка — да, это проблема. Но не конец. Мы знали, что такой момент может настать. И мы подготовились. У нас есть ресурсы, связи, возможности устранить последствия — если мы останемся единым фронтом. Раскол — вот что разрушит всё. — Но если узнают о проекте… — начал кто-то. — …Они узнают только то, что мы позволим им узнать, — отрезал Клаузен. — Вы забываетесь. Мы говорим о проекте, который изменит лицо Европы. Да, Эльза важна, но она — инструмент. У нас есть ещё возможности. Есть ещё разработки. Есть ещё время. Некоторые молчали. Некоторые смотрели на него с недоверием. Но кто-то уже кивал, кто-то мрачно соглашался. — Рейхсфюрер полностью осведомлён. Он дал добро на усиленные действия. И он рассчитывает на вас. Не как на подчинённых. А как на тех, кто начнёт новую эпоху. В комнате снова воцарилась напряжённая тишина. Шепот затих. Один из участников медленно потянулся к графину с водой, словно хотел хоть как-то отвлечься от нарастающего давления. Клаузен снова скрестил руки за спиной и спокойно добавил: — А теперь… предлагаю перейти к обсуждению контрмер и реорганизации контроля за ситуацией. И тишина в зале приняла и это. Клаузен сделал паузу, подбирая слова. Он положил руки на стол, сцепив пальцы в замок, и заговорил ровно, без спешки: — Наш план остается в силе. Фотографии Эльзы переданы в каждую сеть информаторов. Мы уже получили первые отклики, и я уверен: её найдут. А после — её передадут обратно под контроль. Она не выйдет за пределы Нового Бранденбурга. Уверяю вас. Некоторые за столом молча кивали, кто-то выглядел явно успокоенным. Однако один из мужчин — невысокий, нервного вида финансист с вечно вспотевшими ладонями и красными глазами — вскочил, сбивая стул. — Уверяете?! — закричал он, голос его дрожал. — Вас же всех арестуют! Нас ждёт суд, или что ещё хуже — внутреннее «очищение»! Я знаю, как это бывает! Всё кончено! Вы можете оставаться, но я выхожу из этого! Я сдаюсь! Он пошёл вдоль стола, намереваясь добраться до двери, но прежде чем кто-либо успел сказать хоть слово — из тени у стены шагнула Мадам Хайнт. Тихая поступь на каблуках, ни скрипа, ни предупреждения. Она появилась, как призрак. — Простите, — проговорила она ласковым, почти музыкальным голосом. — Вы сказали… «сдаётесь»? Мужчина остановился, озираясь, пытаясь не смотреть ей в глаза. — Я… я не обязан… — пробормотал он, — я просто… я хочу уйти… — Уйти? Конечно… вы имеете на это право. На секунду в зале повисла иллюзия разрешения. Кто-то уже повернулся обратно к столу — и в тот же миг Мадам Хайнт схватила мужчину за волосы, развернула его лицом к столу и с хрустом ударила его головой об дубовую поверхность. Раздался глухой треск, может — кости, может — мебели. Он вскрикнул, но не успел закончить: второй удар пришёлся точно в висок. Кровь брызнула на салфетку, на стол, на ближайшего участника, который тут же вскочил, отшатнувшись. Мадам Хайнт продолжала. Ритмично. Хладнокровно. Будто выстукивала марш. Третий, четвёртый — мужчина уже не кричал, только хрипел. — Хватит, — спокойно сказал Клаузен, не повышая голоса. Она немедленно остановилась. Рука её по-прежнему держала мужчину за волосы, лицо которого теперь было кровавой маской. Она отпустила его, и тот повалился на пол. По команде двое солдат — появившиеся из коридора, словно заранее поджидавшие — быстро и молча схватили его и вытащили прочь, оставив на паркете следы крови и два перламутровых зуба. В зале воцарилась мёртвая тишина. — Кто-то ещё хочет выйти из проекта? — вежливо спросил Клаузен, осматривая сидящих. Никто не шевельнулся. Мадам Хайнт вновь растворилась в тени, как будто её и не было. Клаузен позволил себе лёгкую, едва заметную улыбку: — Прекрасно. Тогда продолжаем.

***

Поздний вечер в особняке опустился тяжёлым занавесом тишины. В каминной, где мерцание огня лениво играло на полированных стенах и книгах, сидел Клаузен. Он держал в руке бокал красного вина, слегка покачивая его, глядя, как по стеклу медленно ползут капли. Его взгляд был задумчив и хмур. — Дураки… — прошептал он. — Они мечутся, как крысы на тонущем корабле. Но ведь это я — их единственная лодка. Тонкие пальцы сжали бокал чуть сильнее, и он поставил его на стол. В этот момент раздались негромкие шаги. В проёме двери появилась Мадам Хайнт. — Ты переборщила, — произнёс он, не глядя на неё. Она молчала пару секунд, прежде чем отозваться мягко, почти лениво: — Ему повезло. Если бы вы не сказали вовремя… я бы сломала ему шею. Клаузен усмехнулся, но безрадостно: — В этом и проблема... Хайнт подошла ближе и встала у его кресла, её взгляд был неразличим, но тело — прямое, как струна. Её руки были сцеплены за спиной. — Вы меня останавливаете, но ведь вы знали, что так будет. Знали, на что иду. Клаузен посмотрел на неё, глаза его были темны и усталые: — Знал. И всё равно взял тебя с собой. Потому что без тебя… всё было бы намного хуже. Они бы сожрали меня при первой возможности. Он на секунду прикрыл глаза, словно вспоминая что-то. — Я помню, как ты была — почти ребёнком. Хрупкая, но с тем взглядом… таким же, как сейчас. Тебя тогда никто не тронул, потому что я рядом стоял. А теперь — никто не трогает меня, потому что ты рядом. — Симбиоз? — спросила она без насмешки, скорее философски. — Семья. — ответил он, поднимая на неё тяжёлый взгляд. — Пусть и изломанная. Ты ближе, чем все эти чинуши, шлюхи в парламенте и даже мои проклятые братья по крови. Хайнт кивнула. В её лице не было ни гордости, ни благодарности. Только понимание. Как будто это всё — давно подтверждённый факт. — И если мне придётся выбирать, кого спасать… — добавил он, поднимаясь. — Ты знаешь ответ. — Я и не сомневалась. Они обменялись немым взглядом. Не было в этом ни нежности, ни доверия — лишь молчаливый контракт, скреплённый годами крови, лжи и служения делу, которое, возможно, уже прогнило изнутри. – Если позволишь, Клаузен, моё женское подразделение найдёт её быстрее, чем твои люди, – проговорила она, уверенно и с лёгкой угрозой в голосе. Он медленно отставил чашку, его взгляд метался по комнате, пытаясь найти хоть какое-то решение. Словно ещё раз прокручивал каждую возможную вариацию. – Я понимаю, что ты и твои люди эффективны, – ответил он, всё ещё обдумывая. – Но ты же понимаешь, что это не просто похищение. Эльза может быть нашим козырем. А если с ней что-то случится… Она шагнула ближе, почти не оставив расстояния между собой и Клаузеном. Но в её глазах не было ни намёка на уважение — только отчётливое ощущение, что она готова выполнить любую задачу, даже если её заставят пройти через трупы. – Ты хочешь, чтобы я просто схватила её и принесла тебе на блюдечке? Всё равно не верю, что твои люди её найдут. Это не просто секретное оружие, это… она. И с ней просто так никто не справится. Клаузен долго молчал, тяжело выдыхая воздух. Он не мог рисковать, но в то же время не мог позволить себе терять её — пусть она и была такой опасной, пусть она была как-то связана с этим проектом, но она должна была быть целой. Живой. – Хорошо, — наконец, решительно произнёс он, – ты можешь действовать, но… без фанатизма. Она должна быть живой, Хайнт. Мне она нужна для чего-то гораздо большего. Хайнт нахмурилась, её глаза сузились. Кажется, она не ожидала, что будет поставлен такой жесткий лимит. – Живой? – повторила она, как будто этот термин был для неё чем-то почти оскорбительным. – Но мне так хочется с ней повозиться. Впрочем, я поняла. Он посмотрел на неё, не скрывая напряжения, но в голосе всё равно была доля уверенности. – Ты обещаешь мне, что не будешь её убивать? Ты понимаешь, насколько это важно? Если с ней что-то случится, это повлияет на многое, гораздо больше, чем ты можешь представить. Хайнт закатила глаза: – Постараюсь. Но ничего не обещаю. С этими словами она ушла, оставив Клаузена в раздумьях, понимая, что её выполнение задания будет не таким простым, как он надеялся. Но уж если кто и мог дойти до конца в этом деле, так это она.

***

Казарма Красных Кардиналов была мрачным бетонным капканом, полным запаха старого пороха, сырости и пота. Слабое освещение не делало место более уютным — наоборот, оно подчеркивало каждый скол, каждую царапину на стенах. Где-то в глубине слышался эхом смех, заигрывала дешевая гармошка. На общем столе — карты, ножи, бумаги с набросками и крошки от чёрствого хлеба. Грехтен, в полумраке, сидела, привалившись к краю стола, и с ленивым интересом вертела ножик, вонзая его то рядом с пальцами, то в древесину. Щелчок за щелчком, блеск лезвия отражался в её глазу. Напротив — Альбрехт, его руки держали карты. Рядом с ним — Вольфганг, наполовину смеясь, тасовал карты, делая ставки на мундиры и пустые патроны. Герхард сидел, упершись локтями в стол, глядя в одну точку на стене. Он всегда думал с каменным лицом, будто слышал разговор, идущий только у него в голове. — Мы всё ещё в дерьме, — наконец проговорил один из Кардиналов, крепкий парень с характерным акцентом Восточной Европы. — Нас не любят. Нас боятся. И не без причин. А теперь вы хотите сунуться в Кроненхайт? — А кто тебя туда звал, Лукаш? — бросила Грехтен, не отвлекаясь от ножа. — Это пока только план. Мы не идиоты, чтобы лезть туда завтра с охотничьими рогатками. — План — это хорошо, — вторил второй Кардинал, местный, судя по говору. — Но оружия у нас почти нет. Герхард наконец посмотрел на них. — Вот потому я и говорю: начинаем с первого этапа. Без шума. Без крови. Мы не рвёмся в банк или особняк. Нам нужно оружие. Без него мы нихрена не сделаем. А Кроненхайт — это не просто богатый район. Это хранилище. — А где ты его возьмёшь, это оружие? – спросил Лукаш, хмурясь. – Мы не подберём его с улицы. — Есть склад, — продолжил Герхард. — На окраине южного сектора. Полуохраняемый. Поставки для резервистов. Половина из них давно перепрятана, но я знаю, где. Если мы его зачистим — у нас будет, чем можно припугнуть чинуш. Вольфганг криво усмехнулся: — Ты уверен, что "наши" друзья не сольют нас старшим? — Если сольют — мы это узнаем, — хрипло отозвалась Грехтен, и нож её воткнулся в стол чуть глубже. — Мы ещё не забыли, как читать по лицам. Особенно по трусливым. Наступила тишина, в которой слышно было, как кто-то чихнул где-то в соседней комнате. Щелчок. Нож снова впился в дерево. Герхард, всё ещё с задумчивым видом, выпрямился и повернулся к местному Кардиналу, что до этого сидел с каменным лицом и покачивал ножку стула. — Ладно, Вильке, для статистики… скажи, чем мы вообще располагаем. Что там у нас в резерве? — Резерв? — переспросил тот и фыркнул, будто от слова «резерв» его потянуло на смех. — У нас «резерв» — это то, что в музее пылилось до оккупации. Пара десятков винтовок некоторые ржавые, как у бабки самовар. Пара автоматов, без магазинов. Пистолеты — Вальтеры и Парабеллумы. Штук десять, не больше. Плюс немного патронов — если за сто считать "много". — Великолепно, — протянул Вольфганг, продолжая тасовать карты. — То есть у нас стволы, с которых стрелять — всё равно что пощечину дать. Заебись. — Ну извините, не у всех есть доступ к вооружению Рейха, — огрызнулся Вильке. — О, да брось ты, Вильке, — ухмыльнулся Вольфганг, выложив даму червей. — Я всего лишь простой шулер с мечтой. Но даже шулеру хочется, чтобы его прикрывали не винтовкой, которую надо кочергой заряжать, а чем-то... чуть более современным. Герхард постучал пальцами по столу: — А на этом складе, если мы не ошибаемся… что будет? — Если он ещё работает по тем же стандартам, — сказал Вильке, — то: ящики с боеприпасами, карабины, несколько ящиков со смазкой и запчастями, ящики с униформой для мобилизации, возможно, даже аптечки или сигнальные гранаты. А если повезёт — пара ручных пулемётов MG42, если не распилили на металл. Вольфганг хмыкнул, словно попробовал на язык это слово. — Пулемёты, говоришь. Вот это уже романтика. Знаешь, что мне нравится в MG42? Они говорят за тебя. Не надо кричать, не надо угрожать — просто жмёшь на курок, и вражеские кишки сами голосуют ногами. — Только вот и ты с ними вместе голосовать будешь, если не хватит рук нести, — сказал Вильке. — Они весят хренову тонну. — Пф, это хорошо. Это как хорошая женщина: тяжёлая, шумная и требует внимания. Только вместо цветов ей подавай патроны. Герхард выдохнул, перебивая: — Значит так. Ждём момент и берём его. Главное — не привлекать внимание. — А потом? — спросил Вильке. — Что будет потом? — Потом? — Герхард посмотрел на него, и на секунду его глаза вспыхнули. — Потом мы что-нибудь придумаем. Грехтен всё это время сидела в углу, рассеянно крутя между пальцами нож — длинный, чуть загнутый, с поцарапанным лезвием. Он не был новым, но явно любимым. Она слушала, не вмешиваясь — до поры. А потом, не глядя ни на кого, тихо, но чётко спросила: — А чем, интересно, мы будем брать склад? Кардиналы переглянулись. Вольфганг усмехнулся и наклонился вперёд, как будто знал, что сейчас будет. — Охрана? — Грехтен добавила, наконец глянув в сторону Вильке. — Сколько их? Какого рода? Что там за распорядок? — Два поста, смена через восемь часов. Патруль, возможно, со стороны железной дороги. На территории — максимум восемь человек, если без тревоги. С оружием и парой собак. — Собаки, — фыркнула она и повернула нож рукояткой вверх, затем ударила остриём в столешницу. — Это мило. Герхард повернулся к ней с полуулыбкой: — Ну? Как ты себе это представляешь? Грехтен помолчала, потом облизнула губу, как будто пробовала на вкус некую идею. Её голос стал чуть громче, но всё ещё каким-то липким, хищным. — Я думаю... ножи. Много ножей. Здоровенных. Блестящих. Ахуенно острых. Таких, что шкуру с крокодила снимать — как апельсин чистить. Она вытащила второй нож, короткий, тонкий, как язык сплетницы. — Знаешь, что мне в них нравится? — она повернулась к Кардиналам, — Ножи хороши тем, что от них нет шума. А чем меньше от них шума, тем удобнее их использовать. Один из Кардиналов, местный, напрягся и чуть подался назад: — Она всегда такая? — Ясен хуй, — не моргнув, ответил Вольфганг, даже не отрываясь от карт. — Это моя сестра. — Ножи, — продолжала Грехтен, вставляя один из них в кобуру на бедре. — Это не просто оружие. Это сообщение. Это, блядь, искусство. Каждое движение — мазок. Каждый порез — картина. Кровавая, честная, бескомпромиссная. И знаешь, в чём кайф? Она подалась вперёд и посмотрела Кардиналу в глаза. — Когда ты влезаешь в чью-то личную зону с ножом, ты у него внутри. Он это чувствует. Он знает, что ты рядом, как страх под кожей — она расплылась в улыбке — Порезать всех как следует. Пустить кровь. Пусть видят, что мы не шутим. Герхард чуть наклонился к сестре: — Грехтен. Мы не собираемся убивать охрану. Это не бойня. Нам нужны боеприпасы, а не скандал. Без трупов. Поняла? Она улыбнулась. Такой улыбкой, какой улыбаются люди, обдумывающие как выйти сухим из очень кровавой воды. — Я не собираюсь никого убивать. Честно. Я просто… слегка их попугаю. Ну, может, чуть-чуть порежу. Совсем по-любви. Чтобы на память осталось. — Нет, — бросил Герхард, — никаких по-любви. — Но ты же знаешь, как я расстраиваюсь, если у меня нет повода достать нож. — Знаю. Поэтому ты пойдёшь со мной. Если всё пойдёт через жопу — тогда твои ножи и пойдут в пляс. Не раньше. Вольфганг поднял бровь: — И я с ней рядом не иду. На кой чёрт мне нужен клон Джека-потрошителя? — Трус, — усмехнулась Грехтен, — ты просто не любишь, когда кто-то делает дело лучше тебя. — Я просто люблю жить, сестрёнка. — А я люблю, когда кто-то перестаёт. — Ну и ебнутая, — тихо бросил Кардинал, откинувшись на скамейке и, думая, что его никто не услышал, добавил чуть громче: — Ей бы не нож, а намордник. Или клетку. Как животному. Он, конечно, думал, что говорит себе под нос. Проблема была в том, что Грехтен слышала даже мышей в стене, когда ей скучно. А сейчас скучно ей точно не было. Она медленно повернула голову, глаза её прищурились, губы скривились в странной, почти детской улыбке. — Что ты там сказал, зайчик? Кардинал застыл. — Н-ничего. — Правда? — Она встала. Нет, не резко, не угрожающе. Медленно. Плавно. Как кошка, которая потягивается, прежде чем прыгнуть на добычу. — А мне показалось... ты предложил посадить меня в клетку? — Да ты чё, я ж пошутил... Она медленно достала один из ножей. И даже не прятала его. Просто провела пальцем по лезвию, любуясь отражением. — Шутки — это прекрасно, знаешь? Но ты ведь знаешь, что бывает, когда кто-то шутит неудачно? У него остаются... воспоминания. Иногда шрамы. Иногда — ни того, ни другого. Она подошла ближе. Один шаг. Второй. Кардинал отодвинулся, упёрся в стену за спиной. — Давай поиграем, — прошептала она, наклоняясь, — в игру "Кто последний шутит". Я начну. Она поднесла нож к его лицу, чуть касаясь остриём подбородка, и взгляд её стал стеклянным. На секунду показалось, что она сейчас действительно вонзит его. Не потому что зла. Потому что может. Потому что интересно. Он пытался вжаться в стену, холодный пот покрыл его лоб. Даже не знал, что так боится. Рядом сидевший Кардинал с Востока замер, не вмешиваясь. Видимо, считал, что если не двигаешься — тебя не заметят. И тут в комнате раздался короткий, негромкий, но отчётливый звук: щёлк. Альбрехт поднял два пальца и чуть склонил голову. Грехтен резко остановилась. Будто кто-то дёрнул за цепь. Она взглянула на Альбрехта, и в её лице что-то дрогнуло. Как будто в ней боролись две сущности — одна жаждала крови, вторая — уважала брата. Она опустила нож. — Везучий ты, — прошептала она Кардиналу. — Только потому, что он так решил, ты сейчас дышишь. Она повернулась и пошла обратно, словно ничего не было. Только вот Кардинал ещё долго сидел, не моргая, с руками, крепко сжимающими колени, будто пытался собрать себя по частям. Вольфганг лениво потянулся за очередной картой, бросил взгляд на Альбрехта, что сидел всё с тем же непроницаемым выражением, и фыркнул: — Слушай, Альби, тебе надо намордник ей надевать. Или дрессировать. Хотя бы до команды "сидеть". Альбрехт, не глядя, тихо, но чётко произнёс: — Она не собака. Она наша сестра. — Вот именно, и сестра должна знать, кого слушать. — Он скинул карты с видом победителя. — Чистая комбинация. Плати, братец. Альбрехт молча положил свои карты. Меньше движений, меньше звука. Но у него была лучшая рука. — Твою мать! — выплюнул Вольфганг. — Да как ты это делаешь?! Альбрехт лишь чуть повёл плечом, как будто даже отвечать не счёл нужным. Вольфганг в отчаянии кинул карты на стол. Тем временем, Грехтен, не отрывая взгляда от своего ножа, лениво повернулась к Герхарду: — А как мы, собственно, будем затаскивать к себе нашего Макса и… мою девочку? Есть план? Герхард не повёлся на её нарочито невинный тон. Он знал эту интонацию — как у кошки перед прыжком на канарейку. Он уже не раз слышал, как она говорит «моя девочка», и каждый раз в этом было что-то тревожное. — Ты хочешь только Эльзу, — сказал он спокойно, — Макс тебе не нужен. Грехтен улыбнулась. Медленно, сладко, как будто кто-то наливал вино в тёплый бокал. — А зачем мне Макс? Он грубый, старый и, судя по всему, не умеет обращаться с девушками. Эльза — совсем другое. Она… ты же её видел? — Мельком, — буркнул Герхард. — Как и ты. — Этого хватило. — Грехтен облокотилась на стол, её голос стал мечтательным, почти томным. — Она такая правильная. Такая тихая, скромная. Она будто и не отсюда. Белая кожа, как фарфор. Эти руки... — она провела пальцами по лезвию ножа, — руки, которыми она, наверное, держала книги, может, даже розу. А я… я хочу, чтобы она держала меня. И кричала. Ну, хотя бы вначале. В казарме повисло молчание. Кардинал с акцентом кашлянул и отвернулся, как будто внезапно вспомнил молитву. Вольфганг нахмурился и с усилием промолчал, не решаясь делать замечание при Альбрехте. Герхард потёр висок. — Мы ищем оружие, не невесту, — отрезал он. — Сначала Кроненхайт, потом всё остальное. — Конечно, командир, — мурлыкнула Грехтен. — Только не забудь, я её первая увидела. И если кто-то другой до неё дотронется… ну, он просто не доживёт до следующей раздачи. Она снова уткнулась в нож, вертя его, как маленькую игрушку. А в её глазах блестело что-то, от чего даже у повидавших многое Кардиналов стало прохладно в комнате.

***

Квартира Отто Шварца была пуста, но не тиха — в ней звенела тишина. Гулкая, давящая, почти злая. Он сидел в старом, продавленном кресле у стены, обхватив голову руками. Его взгляд был пуст и тяжёл, будто душа его отстала где-то далеко, в другом времени. Перед ним — стена. На ней неровно висели фотографии, прикреплённые кнопками и желтоватыми полосками старого скотча. Некоторые из снимков были совсем детскими: Эльза с криво заплетёнными косичками, с широкой счастливой улыбкой. Потом — постарше, серьёзная, но всё ещё с живыми глазами. А дальше — чёрно-белые снимки, холодные, стерильные. Она уже не смотрит в камеру. Она стоит, как объект — в больничном халате, с биркой на руке. Глаза её словно стекло. Пустые. Мёртвые. Он смотрел на них, как на раны. Каждая из них жгла. Он прошептал: — Прости меня, Эльза… Пальцы дрожали, когда он провёл ими по фото, где ей было лет шесть — она тянула к нему руки, обнимая за шею. Тогда она ещё смеялась. Тогда она ещё верила. Он зажмурился. Слёзы подступили, и он резко выдохнул, будто пытался вытолкнуть боль. — Я ведь… я всё это делал ради тебя. Ради нас. Чтобы ты была в безопасности. Чтобы ты жила, чёрт возьми! Он вскочил, подошёл к окну, но не смотрел наружу. Там была ночь, но не такая тьма, как внутри него. — Они отняли тебя у меня. Сделали из тебя не человека, а… формулу. Формулу, которую я сам же и подписал. Как ты можешь меня простить? Он сжал кулаки и вдавил ногтями кожу, чтобы не закричать. Минуты шли. Время тянулось, как резина. Он снова вернулся к стене и осторожно поправил один из снимков. Он усмехнулся сквозь слёзы. — Умная была. Слишком умная… как твоя мать. Отто опустился на колени, глядя на снимки снизу вверх, словно молился. — Вернись живой, детка. Или хотя бы… останься собой. Отто всё ещё сидел на полу, уткнувшись лбом в колени, когда эта мысль пришла к нему — старая, как боль, но вновь разорвавшая его изнутри. «Кто с ней сейчас?» Он резко поднял голову, взглянув на фотографии, как будто они могли ему ответить. Оскар говорил, что кто-то помогает ей. Кто-то вывел её из-под удара. Кто-то рядом. Но кто? Молчаливый страх стал разливаться по венам, как яд. — Кто ты? — тихо прошептал он. — Кто ты, чёрт возьми, такой? Он начал ходить по комнате, словно зверь в клетке. Его лицо перекосило от тревоги, неуверенности и бессилия. — Она… она в безопасности? — выдохнул он. — Или… она просто снова в чьих-то руках? Он остановился, уткнулся руками в край стола. — А может, ей хорошо? Может… ты — тот самый, кто стал рядом, когда я не смог. Кто её защитил, когда я только писал формулы? — он скрипнул зубами. — Или ты просто очередной убийца? Он посмотрел в темноту за окном, отражение его дрожащего лица расплывалось в стекле. — Она хоть улыбается? — голос стал совсем слабым. — Она чувствует себя живой? Молчание. Он вцепился в подоконник, пытаясь сдержать вскипающую ярость. — Если она счастлива… хоть чуть-чуть… хоть на миг — то пусть. Пусть даже не вспомнит обо мне никогда. Пусть… Слова застряли в горле. Он опустился на подоконник, оперся лбом о холодное стекло. За окном гудел город, чужой и равнодушный. — Только не предай её, — прошептал он. — Кто бы ты ни был… не предай. Стук в дверь был сначала вежливым — как будто кто-то из соседей пришёл попросить соли. Но Отто даже не пошевелился. Второй стук был уже громче, с металлическим отголоском рукавицы по дереву. — Откройте дверь, доктор Шварц, — донеслось строго, без угроз, но и без терпения. Он знал. Знал, кто это. Или, скорее, что это. Он медленно встал, подошёл к двери и положил ладонь на ручку. Странно, как будто сам процесс — встать, подойти, открыть — отнимал последние силы. Он вздохнул и повернул ключ. Дверь распахнулась прежде, чем он успел отступить. В квартиру вошли двое солдат в чёрной форме, шаги их тяжелы и точны. За ними, как будто не торопясь, в проём вплыл Клаузен — в изысканном чёрном пальто, с перчатками в руках и лёгкой полуулыбкой, которая ничуть не грела. Он осмотрел помещение, с лёгким удивлением оглядел стены с фотографиями, но ничего не сказал. Лишь кивнул солдатам: — Оставьте нас. Те молча покинули квартиру, закрыв за собой дверь. Тишина вернулась — напряжённая, липкая. Клаузен, словно у себя дома, выбрал кресло у стены, осторожно отряхнул с него невидимую пыль и опустился, закинув ногу на ногу. Отто всё это время стоял, будто не веря в происходящее. — Ты не изменился, Отто, — наконец произнёс Клаузен, осматривая ноготь. — Всё те же книги. Всё те же стены. И всё та же… печаль на лице. Клаузен устроился в кресле, будто пришёл не с визитом, а на вечернюю лекцию. Он сцепил пальцы перед собой, наклонился чуть вперёд и некоторое время просто смотрел на Отто. Как хищник, наблюдающий за животным, которое может попытаться вырваться… но не вырвется. — Она в опасности, — наконец сказал он, с почти отеческой интонацией. — Ты ведь понимаешь это, Отто? Девочка одна, в холодном мире, где охота идёт с обеих сторон. Где никто, повторяю, никто не станет защищать её просто так. Если кто-то рядом — у него есть интерес. Или план. Или повод. Он говорил мягко, но каждое слово будто лезвием скребло по коже. Отто не ответил. Он стоял у стены, словно вкопанный, и всё ещё не мог отвести взгляд от фотографии на столе — той, где Эльза ещё улыбается, совсем ребёнком, с безмятежным выражением на лице, которое уже давно исчезло. — А если у неё есть покровитель… кто он, Отто? Кто? Безумец? Идеалист? Или — ты сам подумай — один из тех, кто просто хочет использовать её против нас? Он поднялся. Медленно. Тяжело. Его шаги глухо звучали по паркету. — Если ты знаешь, ты можешь её спасти. Да, даже сейчас. Один адрес — и всё. Один намёк. Ты ведь был отцом, ты есть отец, так веди себя, как отец. — Даже если бы я знал, я бы тебе не сказал. Клаузен приподнял бровь, но не удивлённо — заинтересованно. Он подошёл ближе. — Это смелость? Или безумие? — Это всё, что у меня осталось, — прошептал Отто. — Больше ничего. Вы забрали у меня всё. Всё, кроме неё. И если сейчас она далеко от тебя, то, может быть, в первый раз в жизни… у неё есть шанс. Клаузен на миг умолк. Он смотрел на него так, будто видел впервые. А потом улыбнулся. Холодно. — Ты думаешь, ты свободен? — спросил он. — Думаешь, что можешь бросить мне вызов, потому что тебе нечего терять? Отто, ты всё ещё в этом доме, ты всё ещё дышишь воздухом, который я тебе позволяю вдыхать. И у меня всегда есть рычаги. Он вернулся к креслу, на секунду задержавшись, затем проговорил: — Ты ведь слышал про группу Линдера? Тишина. — Конечно, слышал. Клаузен выдержал паузу. — Ты переводишься к нему. С сегодняшнего дня. — Что?.. — Поможешь ему в работе. Ты ведь гений, да? Кто ещё лучше разбирается в её физиологии, отклонениях, особенностях? А главное — ты важен. Как символ. Как приманка. Она ведь тебя ищет. Или будет искать. Рано или поздно. А когда придёт — ты окажешься рядом. Мы все окажемся рядом. Он подошёл к фотографии на стене. Посмотрел на неё. С минуту. Потом повернулся. — Не вздумай делать глупостей, Отто. Мне не нужна её смерть. Мне нужна она. Живая. Послушная. В моих руках. И если ты хочешь, чтобы её страдания были хоть немного меньше — ты будешь делать, как я сказал. Он двинулся к двери. Солдаты молча раскрыли створки. — Мы ведь понимаем друг друга, да? Отто не ответил. Он лишь стоял, вцепившись в спинку кресла, как будто оно было якорем, не дающим ему утонуть в бушующем внутри урагане. Дверь уже почти закрылась, когда голос Отто прорезал тишину — глухо, зло, с той хрипотой, что рождается из боли, захлестнувшей грудь: — Ты… бесчувственная мразь, Клаузен. Клаузен остановился. Не обернулся. — Ты можешь спокойно разрывать на части ребёнка. Чужого ребёнка. Девочку. Ты бы и свою дочь, если бы у тебя была, использовал бы точно так же. Ради системы. Ради порядка. Ради цифр в отчёте. Ради себя. Тишина после этих слов была гробовой. Затем Клаузен медленно повернулся. Его лицо не изменилось — всё то же спокойствие, но глаза… на миг — лишь миг — в них мелькнуло что-то иное. Как будто слова Отто зацепили что-то древнее, спрятанное, запечатанное в его груди. — А ты уверен… — тихо произнёс он, — …что ты был лучше? Он подошёл к Отто на расстояние пары шагов. — Ты говоришь про дочь. А кто, Отто, дал её в руки тем, кто сделал из неё объект? Кто позволил превратить её жизнь в лабораторный журнал? Кто был рядом, но не спас? Он чуть склонил голову. — Ты думаешь, что я чудовище? Возможно. Может быть, я им и стал. Но… — голос его стал тише, но звонче, — …может, я сделал для неё больше, чем ты. Может, я вообще лучше, чем ты. Клаузен посмотрел в сторону фотографии на стене — та, где Эльза ещё маленькая, в объятиях отца, ещё верящего, что сможет защитить. Он бросил короткое, будто бы равнодушное: — Завтра приступишь к работе. И вышел, уже не оборачиваясь.