Темный Раскол

Сырая земля под ногами чавкала от влаги, в тоннеле стоял влажный затхлый воздух. В слабом свете фонаря стены казались живыми — будто покрытые бледной кожей, испещрённой трещинами и мхом. Макс шёл первым, его силуэт тянулся в темноту, а за ним следом — Эльза, чуть в стороне, с лёгкой пружинистой походкой, как будто её вовсе не смущал холодный воздух подземелий. Она то и дело перепрыгивала через мутные, ржаво-зелёные лужи, оставшиеся после недавнего дождя. Брызги воды взлетали вверх, а под её ботинками от каждого прыжка разносился глухой плеск. Один особенно широкий лужник она преодолела с неожиданной грацией, словно на миг забыла, где находится — и что совсем недавно ей приходилось убегать от выстрелов. Макс бросил на неё взгляд поверх плеча, слегка прищурившись. — Надеюсь, ты не ждёшь, что я тебя за это похвалю. Это всё-таки не цирк, — буркнул он, но в голосе не было ни раздражения, ни суровости. Лишь тень иронии. — А что, если я жду? — усмехнулась она, не сбавляя шага. — Ты бы видел своё лицо, когда я прыгнула через ту большую. Казалось, будто ты ожидал, что я утону. — Был бы худший исход, чем если бы ты простудилась и начала кашлять рядом с нами в укрытии, — буркнул он, но угол его губ невольно дёрнулся. — Значит, тебе всё же не всё равно, — тихо произнесла она, и в её голосе была не столько насмешка, сколько лёгкое удивление, почти надежда. Макс ничего не ответил. Он шёл дальше, глядя вперёд, будто не услышал. Но на долю секунды его пальцы на рукоятке фонаря сжались крепче. Не потому что ему было всё равно — а наоборот. Просто он не знал, как с этим быть. Как быть с ней. С её голосом. С тем, что она вообще рядом. — Барсук сказал, ещё десять минут, — пробормотал он, меняя тему. — Если туннель не обвалится раньше. — Очень обнадёживающе. Ты всегда так приободряешь своих спутников? — Только самых особенных, — бросил он спустя паузу, а потом махнул рукой: — Иди уже. Не отставай. Она прыгнула через очередную лужу — шире остальных, скользкая от плесени по краям — и неудачно приземлилась. Нога съехала в сторону, и тонкий хрип сорвался с губ, прежде чем она пошатнулась. Почва под ногами предательски ускользнула. Макс поймал её прежде, чем она рухнула, резко подставив руку под локоть. Пальцы сжались на её запястье, крепко, но без грубости. — Вот и всё, — тихо выдохнула она, морщась, — поймали меня. Она села прямо на влажный край стены, стащила туфельку и потёрла лодыжку. Кожа покраснела, там уже набухала тонкая тень отека. — Неудачно вышло, — процедила сквозь зубы, продолжая массировать ногу. — Прямо по плану. Макс стоял рядом, не торопясь говорить. Только посмотрел — взгляд долгий, тяжёлый. На лужу. На её ногу. Потом на неё. — Я же говорил. Она хмыкнула. — Конечно говорил. Ещё бы ты не сказал. Всё-таки ты у нас эксперт по подземным балетам. Он не ответил. Присел рядом, опершись одной рукой о стену, фонарь положил между ними. Свет лёг косо, выхватывая из темноты её напряжённое лицо и испачканный подол. Эльза чуть заметно поёжилась от холода, но не жаловалась. — Может, сделаем паузу? Только чуть-чуть. Иначе буду хромать, как старая телега. Она попыталась улыбнуться, но в ней было больше упрямства, чем веселья. Нога пульсировала, каждое прикосновение отзывалось болью. Макс кивнул едва заметно. — Пять минут. Она вздохнула с облегчением и продолжила аккуратно разминать сустав. Макс молча наблюдал, как её пальцы скользят по коже, как она кусает губу, сдерживая стон. На миг всё вокруг будто стихло — только капли со свода, тишина тоннеля и дыхание двоих. Она долго молчала. Потирала ногу, потом замерла, глядя куда-то в темноту тоннеля. Макс уже собирался сказать, что пора идти, но она заговорила. — Тогда… — голос дрогнул. — Когда ты… упал. Когда тебя трясло, и ты не дышал… Я… Я... — Она отвела взгляд, будто стыдно было признаться в том, как звала его. — Мне показалось, что ты умер. Что всё. Что я потеряла тебя. Макс не перебивал. — Я думала, если это повторится, если… если тебя прямо у меня перед глазами… — она глотнула воздух, — если тебя убьют, а меня снова заберут… Если они меня найдут, когда тебя рядом не будет… Я… Не выдержу. Не знаю, что будет, но я сломаюсь. Она не плакала. Только носом шмыгнула и сжала губы. Глаза заблестели, но она держалась. — Мне страшно, Макс. Не из-за того, что нас ловят. А из-за того, что ты уйдёшь. Вот так. Не успею ничего сделать, не смогу тебя спасти, заштопать, вытянуть. И тогда всё. Точка. Он не ответил сразу. Только посмотрел. Спокойно. С грустью, которую редко позволял себе показывать. Потом, не поднимаясь с корточек, положил ладонь ей на плечо. — Я с тобой, — сказал просто. — Всегда. Я тебя не оставлю. Ни при каких условиях. Она кивнула, но явно не была готова так легко отпустить. — Поклянись. Только… по-настоящему. — Она вдруг подняла палец. — На мизинчиках. Макс приподнял бровь. — Что это за клятвы такие? — Очень важные. Самые честные. Детские, значит, чистые. Их нельзя нарушать. Иначе — карма. Она протянула мизинец. Немного неловко, но решительно. Он хмыкнул. Это было глупо. По-детски. Не по правилам войны, не по правилам разведки и выживания. Но он всё равно протянул свой палец и сцепился с её пальцем. — Клянусь, — тихо сказал он. Эльза едва заметно улыбнулась и вытерла нос тыльной стороной руки. Макс тоже улыбнулся. Немного. Почти незаметно. Но в темноте это ощущалось — как редкое, хрупкое тепло, которым они поделились, прежде чем встать и идти дальше. Промышленный зал открылся за ржавой дверью с оглушающим скрипом. Внутри всё напоминало забытое подземное сердце старого завода: толстые бетонные колонны, плиты, металлические балки под потолком и обрывки проводки. В углу темнел щит управления, покрытый пылью и паутиной. Тусклый свет пробивался из редких лампочек на потолке, дрожащих от перебоев в электричестве. Макс первым вышел вперёд, огляделся и махнул рукой, чтобы Эльза шла за ним. — Тут должен быть выход, — пробормотал он. Обошли зал, обшарили углы, заглянули за шкафы и тумбы, но ничего похожего на обещанный проход не нашли. Макс остановился у стены, опёрся на неё и почесал затылок. — Ну вот, Барсук говорил, что если пойдем здесь, то найдем выход. Где он? Эльза встала рядом, прислонилась к колонне и нахмурилась. Поглядела вверх, на следы штукатурки, потом вниз, на пол. Потрогала стену, провела пальцами по одной из панелей, отступила на шаг. — Это заделали. — Она указала на стену. — Смотри: структура бетона новее, по краям плит швы вырезаны, неровно залили. Это не часть старой кладки. Кто-то закрыл проход. Основательно. — И что, прошибать надо будет? — Без взрывчатки или гидравлики тут не прорвёмся. Макс крякнул и оглянулся на стену. Посмотрел на неё, словно оценивая шансы. — Ну… — протянул он, — как говорится, хуже не будет. Подошёл к середине предполагаемого прохода, сжал кулак и… врезал. Удар получился сильный, с чётким звуком камня о кость. Эльза аж подалась вперёд, инстинктивно поморщившись. — Ты серьёзно? — А вдруг, — пожал плечами Макс, отступая и встряхивая рукой. — Кто знает, может, бетон из песка и мыла. Он посмотрел на сжавшиеся костяшки и усмехнулся, втайне радуясь, что не сломал палец. — Могло быть хуже. Макс продолжал обводить взглядом глухую стену, почесывая уже посиневшие костяшки. Он прикидывал, где могут быть слабые места, думал, как можно было бы подорвать кладку без лишнего шума и привлекших внимание обрушений. Но ничего, кроме бетона, арматуры и каменной безнадёжности, не видел. Эльза молчала. Она глядела по сторонам, пока не заметила слабо мерцающий отблеск где-то за завалом — как будто не здесь, а сквозь тонкую пелену, словно в отражении. Она прищурилась, шагнула ближе, искажённое пятно дрожало — не свет, не тень, а что-то... не отсюда. — Макс... — её голос прозвучал неуверенно. — Там… кажется… что-то есть. Подожди... Она протянула руку, словно ныряя в воду, и напряжённо замерла. Внутри словно зазвенело — незаметное другим, напряжённое, как хрустальный звон в ушах. Пространство дрогнуло. Секунда — и она выдернула из воздуха тяжёлый армейский ящик. Он глухо бухнулся на бетон. Металлические защёлки, армейская краска, выцветшие надписи. Макс присвистнул и подошёл ближе. — Ты где его нашла? — Не “где”. “Когда”. Там был схрон… в какой-то другой ветке. Я… не знаю, но он был прямо здесь. Раньше. Он опустился на одно колено, открыл ящик. Внутри аккуратно лежали связки с желтоватой взрывчаткой, провода, детонаторы, инструменты. — Ну что ж, похоже, судьба нам улыбается. — Он закрыл крышку. — Молодчина. Эльза села на край металлической балки, вытирая лоб. Её всё ещё потряхивало — вытянуть что-то настолько крупное требовало усилий. Но взгляд её был ясным, и когда она увидела, как Макс проверяет взрывчатку с привычной сосредоточенностью, впервые за долгое время ей стало по-настоящему спокойно. Макс аккуратно уложил связки взрывчатки в расщелину стены, закрепив их проволокой и подсоединив фитиль. Он проверил всё дважды, на автомате, как делал когда-то давно — в других местах, при других обстоятельствах. Пальцы его двигались быстро, но в глазах отражалась усталость. Эльза наблюдала в напряжённом молчании. Когда всё было готово, они отошли за укрытие — за покосившийся металлический ящик, что торчал у стены. Макс потянулся за детонатором… но, конечно, никакого детонатора у них не было. — Так, — он вздохнул. — У нас всё, кроме… самой важной детали. Эльза вопросительно посмотрела на него. — Ничего. Старый способ, — пробормотал он, вытащив спичку. — Как в кино. Он чиркнул и осторожно поджёг фитиль. Тот зашипел, змеясь по полу. Макс быстро вернулся к ней и притянул её ближе к укрытию. — Готова? — Нет. Они замерли. Секунды тянулись. Шипение стихло. Ничего не произошло. Макс наклонился вперёд, прислушался. Всё так же — тишина. Он выглянул. — …Кажется, осечка, — пробормотал он и посмотрел на Эльзу с извиняющимся видом. — Ну… бывает. Эльза кивнула, слегка разочарованная. Она уже открыла рот, чтобы что-то сказать — и тут глухой грохот сотряс помещение. Волна ударила их, и с потолка посыпалась пыль. В стене с воем расползлась трещина, и часть кладки развалилась, осыпавшись кусками. Макс прижал Эльзу, защищая от падающих обломков. Оба сидели в тишине, пока пыль не улеглась. Он первым высунулся из-за ящика. Потом посмотрел на неё. — Ну, видимо, просто нужно было немного терпения. Обломки у входа ещё осыпались, когда Макс и Эльза, пройдя через пролом в стене, оказались в тускло освещённом помещении. Пахло машинным маслом, пылью и гарью. Рядом — штабеля ящиков, какие-то старые генераторы, провода, протянутые по потолку. Макс огляделся, прищурившись. — …Где мы, чёрт возьми? Он сделал шаг вперёд, и как раз в этот момент в помещение ворвались люди с оружием наготове. Гул шагов, короткие команды — и первым вбежал Альфред, за ним — Джулия и несколько бойцов из ячейки. Лица напряжены, оружие наготове, глаза бегают — в поисках врага. — Назад! Все назад, возможно напа—! — начал Альфред, но в этот момент заметил Макса. Он резко замер. — …Какого хуя... Макс?! Джулия, узнав силуэт, удивлённо округлила глаза, но молчала. Люди вокруг тоже остановились, растерянно переглядываясь. Макс встал в проходе, обтряхивая с плеч пыль и обломки. Он чуть наклонился, будто кланяясь, и с самым невинным лицом произнёс: — А мы, значит, просто решили немного расширить помещение. Эльза выглянула из-за его плеча. — И дверь не нашли. Несколько человек всё ещё держали оружие наготове, но уже явно не понимали, то ли им смеяться, то ли звать медика. Альфред же смотрел на Макса, будто тот вышел из могилы. — Ты серьёзно сейчас? Макс пожал плечами: — Ну… дверь была закрыта. Мы постучали как могли. И пока Альфред пытался подобрать слова, Эльза, всё ещё запыхавшаяся, улыбнулась, не скрывая облегчения.

***

Макс, Эльза и Альфред сидели в полумраке — кружки с остывшим кофе перед ними. Наконец-то хоть какой-то комфорт. Макс заканчивал рассказ. Альфред молчал. Когда он всё же заговорил, в голосе была горечь: — Значит, Бертольд мёртв… — он провёл рукой по лицу. — И всё это впустую. Эльза только опустила глаза и тяжело вздохнула. Макс бросил на неё взгляд и, не произнося слов, хлопнул по плечу — не грубо, но достаточно, чтобы вернуть к реальности. Та еле заметно кивнула. — Что дальше? — спросил Макс, откинувшись в кресле. — Есть ещё те, кто может что-то знать? Альфред качнул головой: — Возможно. Но даже если и есть… Макс, ты сам видел, что с ними делают. Мы уже не успеем. Клаузен опережает нас. Он вычищает всех, кто хоть как-то был рядом с «Евой». Это война на истощение, и у него, чёрт возьми, гораздо больше ресурсов. Мы не можем распыляться. Он сделал паузу, будто собирался с мыслями: — Если мы будем дальше цепляться за этих людей по одному, мы просто проиграем. Мы должны копать глубже. Не по следам, которые оставляют другие, а туда, где эта змея греется. Нам нужно добраться до логова, пока оно не сменило кожу окончательно — он замолчал, но затем вдруг сказал — Нам нужно поднять ставку, — он посмотрел в сторону Джулии. — Расскажи им. Джулия, сидевшая чуть поодаль, лениво закинула ногу на ногу, устраиваясь поудобнее. Она невозмутимо покачивала ногой в воздухе, то вперёд, то назад, играя носком, как будто собиралась озвучить не операцию, а рассказать байку. — Значит так, — начала она, обводя взглядом Макса и Эльзу. — Есть один человек, до которого мы можем попробовать добраться. Отто Шварц. Эльза вздрогнула. Губы её чуть приоткрылись, но слов не было — только непонимание и волна тревоги, как будто в комнате резко стало холоднее. Она села ровнее, будто кто-то неожиданно вытащил из-под неё опору. Лицо побледнело. — Что?.. — сорвалось с её губ почти шёпотом. Джулия продолжала, не меняя тона: — Мы нашли данные. По нашим сведениям, его хотят спрятать от лишних глаз Макс молча смотрел на Джулию, не перебивая. Он чувствовал, как Эльза напряглась рядом. Говорить что-то сейчас не имело смысла — он знал: сначала нужно выслушать. — Куда именно его перевели? — наконец спросил Макс, разрывая молчание. Альфред пожал плечами, глядя в сторону: — Пока лишь догадки. Но если наши люди правы — это где-то за пределами города. Возможно, один из исследовательских объектов, где раньше проводились тесты с артефактами. Мест много может быть. — А риски? — Макс сложил руки на груди. — Вдруг, наша операция может его убить. — Может, — спокойно сказал Альфред, протирая переносицу. — Может, и нет. Он не звучал холодно — скорее, просто… устало. Будто уже давно принял для себя худший вариант. — Иногда приходится жертвовать даже тем, что тебе дорого, — добавил он, не глядя на Эльзу. — Нам нужен ход, — проговорила Джулия, медленно стряхивая пепел с сигареты. — Его присутствие — это шанс. Клаузен что-то задумал, и Шварц его важный козырь. Вмешаемся — получим ответы. Промолчим — и всё пойдет к коту под хвост. Она по-прежнему не смотрела на Эльзу, как будто боялась встретиться с её взглядом. Вдруг Эльза резко встала. — Значит, всё, да? — её голос сначала был тихим, но с каждой фразой набирал силу. — Он — просто «шанс»? Просто инструмент? Джулия подняла глаза на неё, и Альфред выпрямился, напрягшись. — Эльза… — начал он мягко, но она уже не слышала. — Вы говорите так, будто он вам никто. Будто он не человек, а какая-то деталь. А для меня он — папа! Он растил меня, заботился, когда никого рядом не было. Он приносил мне книги, когда я лежала с температурой. Он, он… Она замолчала, сжав кулаки. Слёзы стекали по щекам, но она не всхлипывала — дышала тяжело, сдержанно, будто борясь с самим телом. — Вы ничего о нём не знаете. Не знаете, что он чувствовал, через что прошёл. Он не такой, как Клаузен, он никогда не был таким. — Мы знаем, что он работал с Клаузеном, — тихо вставила Джулия. — Это всё, что у нас есть. — Это не всё! — воскликнула Эльза, делая шаг вперёд. — Это только то, что вы хотите видеть. Но я… я не позволю вам говорить о нём так. Альфред встал, но не приближался. — Послушай… мы не против твоего отца, — спокойно сказал он. — Просто… у нас нет иллюзий. Мы хотим тебе помочь. Но ты должна понимать, насколько всё серьёзно. — А вы должны понимать, — перебила Эльза, вытирая слёзы тыльной стороной ладони, — что если вы решите использовать его как пешку, я этого не допущу. Он не просто учёный. Он — человек. И он — мой отец. В зале повисла тишина. — Вы… вы ведь говорите, что заботитесь обо мне, — голос Эльзы дрожал, но она больше не пыталась скрывать злость. — Что я для вас важна, что вы — будете заботиться обо мне как об родном человеке. А потом — называете моего отца винтиком. Объектом. Жертвой, которой можно пренебречь. Она перевела взгляд с Альфреда на Джулию, и у той во взгляде мелькнуло что-то похожее на вину. Но та так и не произнесла ни слова. Только снова затянулась и выдохнула в сторону. — Это… это неправильно, — продолжила Эльза, уже тише. — Это несправедливо. — Мы просто пытаемся быть реалистами, — сказал Альфред, осторожно. — И защитить тебя. — Тогда начните с того, чтобы уважать то, что мне дорого, — резко ответила Эльза. — Я не позволю вам говорить папе так. Если вы не видите в нём человека — это не значит, что его в нём нет. Она повернулась к Максу. Он молчал. Просто смотрел. Не осуждал, не вмешивался — и не поддержал. Это молчание ударило больнее, чем слова. — Понятно… — еле слышно пробормотала она и отвела взгляд, не дав ему времени сказать хоть что-то. Она резко развернулась и вышла, хлопнув дверью. Оставив тишину, в которой даже треск пепла от сигареты Джулии звучал как выстрел. — Чёрт, — только и выдохнула Джулия, скинув ноги со стола и посмотрев на Альфреда. — Ну.... Это было ожидаемо — сказал Альфред. — Вы оба идиоты, — сухо бросил Макс, глядя на дверь, за которой исчезла Эльза. Альфред закатил глаза и хмыкнул: — Ну конечно. Мы, значит, идиоты, а ты тут весь такой понимающий молчун. — Ты б ещё плакат повесил: "Папу Эльзы в расход — ради великого дела", — добавила Джулия, не глядя на Макса. — Уж не знаю, что нас больше выставило уродами — наши слова или её глаза. — А ты чего молчал тогда? — Альфред резко обернулся на него. — Раз такой умный. Или рот раскрыл только тогда, когда безопасно? — Потому что… — он замолчал, словно подбирая не слова, а подходящий градус горечи. — Потому что я знаю, что она чувствует. И знал, что ничего из того, что я скажу, не облегчит. — А может, наоборот, — буркнула Джулия, стряхнув пепел. — Может, ей и не нужно было, чтобы ты решил всё за неё. Может, просто стоять рядом хватило бы. Макс вздохнул, уставившись в стол. — Я не умею... поддерживать. Не знаю, что сказать, когда человек рушится, но не хочет, чтобы его жалели. Вот у неё также. Хочется казаться храбрее, чем кажется — Ну ты и философ, — Альфред откинулся на спинку. — Хоть книжку пиши. "Как молчать, пока дорогому тебе человеку больно". — Заткнись, — устало ответил Макс, но без злобы. Он устало провёл рукой по лицу, отгоняя остатки внутреннего напряжения, и, опустив глаза на стол, заговорил: — Ладно. Допустим, отложим эмоции. Какой у вас вообще был план? Что вы хотели делать с её отцом? Альфред, уже поднявшийся на ноги, замешкался на секунду, обернувшись через плечо. Он всё ещё выглядел раздражённым, но уже без злости — скорее с мрачным сожалением. — Пока никакой. Мы не собираемся углублять конфликт. Отложим до лучших времён. Он выдержал паузу, качнул головой и добавил: — Но ты же понимаешь, Макс… нам всё равно придётся вернуться к этому. Хотим мы или нет. Он может быть важной зацепкой. Макс не ответил. Только чуть дернулся уголком рта, но даже сам не понял — в сторону раздражения или смирения. Альфред, видимо, посчитал разговор исчерпанным и, тихо пробурчав "схожу кое-куда", вышел, не хлопнув дверью, но явно не желая оставаться. В комнате повисло плотное молчание, которое через несколько секунд нарушил тихий шелест ткани — Джулия, перекинув одну ногу через другую, присела рядом с Максом, устроившись в кресле с тем же небрежным комфортом, как если бы они сидели в каком-нибудь баре, а не посреди подземной базы сопротивления, где всё пахло пылью, железом и напряжением. — Всё сложно, да? — проговорила она негромко, наблюдая за тем, как Макс сидел, опершись локтями о колени и глядя в пустоту. — Даже когда думаешь, что всё понял — потом оказывается, что понимал не то. — В моём случае это, кажется, с рождения. — Я помню, как впервые увидела её, — продолжила Джулия после короткой паузы. — Такая тень. Робкая девочка, которая только и умеет в облаках летать. А потом — бац. В ней столько жизни и знаний, что, кажется, даже комната теплее становится. Она замолчала, закуривая, и продолжила уже с более грустной интонацией: — Я боюсь, Макс. За неё. Она всё ещё ребёнок, хоть и старается казаться сильной. И ей слишком часто приходится видеть смерть. Включая твою. — Я не собираюсь умирать. — Никто не собирается. — Джулия чуть склонила голову, улыбнувшись, но без веселья. — Но ты всё равно ведёшь себя так, будто давно умер. Потушив сигарету в жестяной крышке, она ещё немного посидела молча, будто собираясь с мыслями. — Знаешь, ты не обязан быть ей отцом, братом, спасителем. Просто не исчезай из её мира, когда он у неё рушится. Это уже будет чудом. Джулия провела ладонью по волосам, убирая выбившуюся прядь, и, чуть сдвинувшись ближе, заговорила мягко, почти неслышно: — Ты ведь понимаешь, что не всё в этой жизни — бой. Иногда можно просто… быть. Не быть нужным, не быть спасителем. Просто быть рядом. Она скосила на него взгляд, тёплый, но изучающий. — Даже с такими, как я. Макс чуть напрягся. Не резко, но заметно. Он медленно выдохнул, не глядя на неё. — Джулия… — Я не жду объяснений. — Она перебила его мягко, но твёрдо. — И не хочу пугать. Просто… я здесь. Я не из тех, кто требует или добивается. Я умею ждать. Она немного улыбнулась, легко, почти грустно. — Хотя ты, конечно, — тот ещё кадр. С каждым словом всё сложнее с тобой. Макс только хмыкнул, будто хотел выдать что-то колкое, но передумал. Он не отвернулся, но и не смотрел на неё прямо. Лишь взгляд скользнул куда-то в угол комнаты, где пыль на металлических трубах казалась вдруг куда интереснее. — Мне просто сложно, — сказал он глухо. — И не потому что ты… Он замолчал. Договорить не смог. И не захотел. — Я знаю. — Джулия кивнула, не обижаясь. — Потому что ты боишься, что если кто-то будет рядом — ты его потеряешь. Или он тебя. Она снова устроилась поудобнее, чуть отстранившись, но не с холодом — скорее, с пониманием. — Макс… я не прошу, чтобы ты меня любил. Я прошу тебя жить. Хоть немного. Она усмехнулась себе под нос, почти с иронией. — Я такая же как ты. Вот и думаю… может, из нас двоих может... И выйдет что-нибудь? Он молчал. Но его пальцы, лежащие на колене, сжались крепче, словно сдерживая что-то. Не эмоцию — движение. Ответ. Желание? — Сейчас не время, — проговорил он наконец. — И не хороший момент. — Их никогда не бывает. — Джулия встала, небрежно потянувшись. — Но всё же они случаются. Она направилась к выходу, оставив после себя лёгкий запах табака, пыли и чего-то неуловимого — ожидания. Макс остался сидеть один в полутёмном зале. Старая лампа потрескивала, наполняя комнату тихим электрическим зудом. Сквозняк из подвала где-то внизу шевелил пыль, поднимая её невидимыми вихрями, будто прошлое пыталось напомнить о себе. Он наклонился вперёд, положив локти на колени, и сцепил пальцы, будто молился, хотя давно уже не верил в богов. Может, когда-то — в юности, когда всё ещё имело смысл. До войны. До потерь. До Лизы. Он машинально коснулся запястья, поправляя ремешок часов. Они были чуть свободны — он похудел за последние недели, но не хотел затягивать туже. Пусть болтаются. Пусть напоминают. Каждый тикающий удар был голосом, эхом её слов. Он не слышал их, но чувствовал — в запястье, в висках, в грудной клетке. Лиза. Любовь. Он ещё помнил, что это значит. Её смех по утрам, когда он забывал выключить плиту. Её ругань, тихая и всегда на грани смеха, когда он приходил поздно. Её руки, мягкие, пахнущие лавандой и табаком. Письма, которые она писала, хотя они жили в одной квартире. И глаза. Он бы, наверное, всё отдал, чтобы снова увидеть их — живые, тёплые, уставшие от жизни, но всегда смотрящие на него с верой. Как будто он был лучшим. А он не был. Он не чувствовал, как прошли годы. Всё растворилось в работе, в боли, в одиночестве. Он думал, что сердце его стало пеплом. Что ничто уже не может согреть его. Пока не появилась Эльза. Он не выбирал этого. Не искал. Но в том, как она морщила нос, когда злилась, в том, как заговаривалась, перескакивая с одной темы на другую, в том, как смотрела на него — была Эмма. Его девочка. Кровь и плоть, которую он потерял, и всё же нашёл в лице чужой. Или не такой уж и чужой? И теперь… Джулия. Яркая, быстрая, опасная. Живая. Она была другой — не Лиза. Но она была здесь. С ней можно было пить, курить, спорить, ругаться. С ней можно было… может, начать. Но как? Макс сжал пальцы в кулак. Он не знал, способен ли. Не на прикосновения — на чувства. Он не был уверен, что внутри осталось достаточно, чтобы любить. Чтобы не испугаться, не оттолкнуть, не разрушить. Он ведь всё разрушал, не так ли? Но и жить, будто всё закончено, он тоже больше не мог. Он выпрямился, разжал кулак, посмотрел на часы. Тик. Тик. Тик. Как сердце. Как память. Как отсчёт до чего-то нового.

***

Эльза сидела, ссутулившись, на старом кожаном диване в углу медицинской комнаты. В пальцах она нервно теребила край рукава, избегая смотреть в глаза доктору Бейеру. Комната была тёплой и тихой, пахло стерильностью, лекарствами и свежим кофе, который кто-то из персонала, вероятно, так и не допил. Но Эльзе казалось, что воздух здесь слишком густой, слишком вязкий. Словно каждая молекула давила на неё, выжимая остатки сил. Доктор Бейер сидел напротив, на краешке стула. Ему было не по себе видеть Эльзу в таком состоянии — она, кто привыкла быть живой, любопытной, даже немного неловкой, сейчас выглядела разбитой. И он не знал, как правильно её утешить. — Эльза, — сказал он после паузы, — поверь мне, никто не хочет использовать твоего отца… как ресурс. Он… если он жив, он не пешка. По крайней мере, не для нас. Она посмотрела на него искоса, устало, будто слишком вымоталась, чтобы даже спорить. Её губы дрогнули, но слов не последовало. — Они считают, что он такой же, как Клаузен, — прошептала она, наконец. — Что он... монстр. А я не могу... не могу просто принять это. Бейер хотел бы сказать, что понимает. Но это было бы ложью. Он не знал, что такое — стоять между человеком, которого любишь, и теми, кто готов его растоптать ради “высшего блага”. Он был хорошим врачом, но плохим в утешениях. Потому он просто кивнул. В комнату вошла Анна — медсестра с коротко подстриженными тёмными волосами и мягким, но уверенным выражением лица. Она несла чашку чая и что-то, похожее на медовый пряник. Осторожно поставив это рядом с Эльзой, она присела на подлокотник кресла и посмотрела на девушку с лёгкой улыбкой. — Ты сильнее, чем ты думаешь, — тихо сказала Анна. — Знаю, сейчас всё кажется ужасным, но ты уже справилась с таким, с чем многие бы сломались. Не позволяй им заставить тебя сомневаться в том, что ты чувствуешь. Эльза подняла глаза. Взгляд встретился с глазами Анны, и на секунду в ней что-то дрогнуло. Не как вспышка, не как озарение — скорее, как тень чего-то нового, неясного. Ей стало немного не по себе, но не от страха — от неизвестности. Она вдруг заметила, как мягко ложатся волосы Анны на висок, как искренне она улыбается, как её голос будто гладит по уставшему сознанию. Это было… странное ощущение. И очень тихое. Эльза не знала, что это значит. Она никогда не думала в эту сторону. Или думала, но отгоняла. Ведь были другие заботы. Ведь мир рушился. Но сейчас, в этой паузе между двумя тревогами, что-то внутри неё сдвинулось. Она резко отвела взгляд и чуть покраснела. Бейер, стоявший сбоку, незаметно поднял бровь, переводя взгляд с неё на Анну, а потом обратно. Анна же, заметив смущение Эльзы, чуть склонила голову набок, но не спросила ни слова. — Спасибо, — тихо сказала Эльза. — Вам обоим… спасибо. Бейер слабо кашлянул, чтобы развеять тишину, повисшую после слов Эльзы. Он взял в руки медицинский планшет, хотя совершенно не собирался что-то в нём смотреть — это был жест скорее защитный, чем профессиональный. — Я... рад, что вы вернулись живыми, — сказал он, как-то осторожно, будто всё ещё прислушиваясь к её дыханию и глазам. — И что у тебя получилось... справиться. Это ведь было нелегко. Эльза кивнула, уставившись в кружку с чаем, которую Анна ей вручила. Ей казалось, что если она будет смотреть достаточно долго, то чай скажет что-нибудь ободряющее. Но он молчал. И потому она сама нарушила паузу: — Хелена... она жива. Мы нашли её. Она в безопасности. У Бейера дёрнулась бровь. Он быстро опустил взгляд на планшет, делая вид, будто что-то проверяет. Но уголки губ выдали его раньше — лёгкая, не сдержанная до конца улыбка проскользнула, прежде чем он с усилием вернул лицу нейтралитет. Анна, стоявшая рядом с кушеткой, прищурилась и тихо хмыкнула: — Ммм... вы как-то уж слишком спокойно реагируете, профессор. Хелена, говорите? Это та самая? — Анна, — строго сказал он, чуть громче обычного, — я — врач, и обязан сохранять беспристрастие. И, к тому же, мои личные эмоции… — …плохо поддаются контролю, когда речь идёт о девушках с характером, — не отставала она с лукавой ухмылкой. Бейер отчаянно закатил глаза и, явно теряя позиции, опустился на край кушетки рядом с Эльзой. — Ну ладно, — буркнул он. — Допустим, я рад. Рад, что она жива. Что дальше? Эльза впервые за всё время слабо улыбнулась. Эта их лёгкая пикировка немного её разрядила. Но вскоре её взгляд снова стал серьёзным. — Мы потеряли Бертольда, — сказала она тихо. — Его убили. Прямо на наших глазах. Доктор кивнул, не сразу отвечая. Он откинулся назад, сцепив пальцы перед собой. — Это печально. Но... не совсем неожиданно. — Вы не выглядите особо расстроенным, — заметила Эльза. — Вы ведь его знали. — Я знал, да. Но… Бертольд был человеком, способным легко менять флаги. И хотя он работал на нас, я никогда не был уверен, что он делает это по убеждению. Скорее — по инерции. Или по выгоде. — То есть, вы считаете, что он заслужил это? — Я считаю, что он сам выбрал свою игру. Он знал, с кем играет. Это не значит, что он был плохим учёным… просто, как человек — он не вызывал у меня доверия. Анна, стоявшая позади него, удивлённо подняла брови: — Профессор, это самый дипломатичный способ сказать "я его недолюбливал", который я слышала в жизни. — Спасибо, — бросил он сухо, всё же сдерживая лёгкую улыбку. — Но, что бы ни было — я рад, что вы вернулись. Она посмотрела на него, мягко, с благодарностью. И впервые за день её плечи чуть-чуть распрямились. Эльза вышла в коридор, всё ещё чувствуя, как внутри всё колотится. Слова Бейера, поддержка Анны — это помогло, но осадок остался. Она шла без особой цели, просто желая подышать, немного побыть в тишине. Шаги её эхом отдавались в полупустом переходе, пока не услышала тихий, сдерживаемый всхлип. Около лестничного пролёта, прижавшись к стене, сидела маленькая девочка лет семи. Она утирала глаза кулачками и старалась не заплакать в голос, но отчаяние всё равно вырывалось наружу. Рядом лежала тряпичная кукла с оторванной рукой и вывалившимся глазком-пуговицей. Эльза замедлила шаг и подошла, присев рядом на корточки. — Эй... Что случилось, солнышко? — мягко спросила она. Девочка вскинула заплаканные глаза. Было видно, что она боится незнакомцев, но в лице Эльзы не было ни строгости, ни опасности. Только мягкость и лёгкая тревога. — Она сломалась… — прошептала девочка, указав на куклу. — Это была моя любимая игрушка. Папа дал… когда уезжал. Эльза осторожно взяла куклу в руки, будто ту самую хрупкую надежду, что держала эта малышка. Она разглядела оторванную ткань, потрёпанный шов, но ничего, что нельзя было бы исправить. — Хочешь, я попробую её починить? — предложила она, взглянув на девочку. Та с надеждой кивнула, всё ещё всхлипывая. Эльза присела на лавку у стены, аккуратно расправив юбку. Она достала из кармана небольшой комплект для экстренного ремонта одежды — на всякий случай держала его при себе. Найдя подходящую нитку и иглу, она принялась за дело. Пальцы её дрожали вначале, но привычная работа быстро их успокоила. Она пришила руку, укрепила плечо, аккуратно вставила новую пуговицу из своего набора вместо глаза. Всё делала молча, сосредоточенно, словно это была операция. А девочка сидела напротив, затаив дыхание, как будто следила за волшебством. Когда Эльза закончила, она протянула ей куклу. — Вот. Теперь она как новенькая! Малышка взяла её с трепетом, словно боялась, что это всё сон. Покрутила в руках, улыбнулась… и вдруг подскочила, обняла Эльзу и чмокнула её в щёку. — Спасибо! Ты как настоящая волшебница! Эльза застыла. Щека вспыхнула моментально, будто на неё поставили раскалённый утюг. Она даже не знала, как реагировать — взгляд метнулся в сторону, плечи приподнялись от смущения. Девочка уже снова сидела на полу, радостно разговаривая со своей куклой, будто той вернули душу. Эльза шла по коридору дальше, всё ещё ощущая на щеке тепло того невинного детского поцелуя. Кукла, взгляд девочки, её радость… Всё это оседало внутри мягкой тяжестью. Не болью, нет — чем-то более тонким. Невысказанной, сдержанной грустью. Она смотрела на проходящих мимо детей — кто-то бегал, смеялся, перекрикивался. Кто-то прыгал через меловую линию, будто по мосту через реку. Один мальчик держал в руках деревянный самолётик, второй — бумажного змея, собранного из старых бумаг. У них было что-то, чего у неё никогда не было. Беспечность. Эльза замедлила шаг. Её пальцы сжались на подоле. Она вдруг осознала, что не может вспомнить ни одной своей настоящей игры. Не было смеха на траве, пряток, разбитых коленей, залатанных кукольных платьев. Был только холод лабораторий, ожидание и одиночество. Она же была... Экспериментом. — Вооон она! — вдруг донеслось весёлое. — Это же она, волшебница! Эльза вздрогнула. Несколько детей — те самые, что только что играли, — заметили её и бегом направились к ней. Её глаза расширились от удивления. Она оглянулась, словно надеясь, что они бегут к кому-то другому, но нет — вся эта радостная, взъерошенная, разноцветная толпа с криками уже окружала её, как стая воробьёв. — Ты правда починила куклу, как заклинанием! — воскликнула девочка, — Ты колдовать умеешь? — Покажи ещё! — воскликнул мальчик с самолётиком. — Или научи, а? — А ты с неба упала? — шепнула малышка с огромными глазами. — Как настоящая волшебница? Эльза смущённо сделала шаг назад, и у неё сжалось горло. Она подняла руки, словно защищаясь от внимания. — Я… нет, я… я просто немного умею шить… — пробормотала она, чувствуя, как щёки предательски пылают. — Значит, ты волшебница иглы! — торжественно объявил кто-то. — У нас такой ещё не было. — Поиграй с нами! — раздалось сразу с нескольких сторон. — Ну пожалуйста! Только разочек! Они смотрели на неё с такой искренней верой, что она растерялась. Ни один из них не видел в ней чудовища, оружие или "нечеловека". Только девушку, которая смогла сделать чудо — починить игрушку. И для них этого было достаточно, чтобы принять её. Эльза ощутила, как сердце стучит быстрее. Как ноги будто вросли в пол. Она не знала, что сказать. Не знала, как отказать. И не знала, как принять это. — Ну… может быть… немного… — вымолвила она едва слышно, сжав пальцы перед собой. Дети взвизгнули от радости и начали тут же придумывать роли, игры, совать ей «волшебный плащ» — старую штору, — и отводить на «магический холм» — ящик с инструментами, накрытый тряпкой. А Эльза, всё ещё смущённая, вдруг ощутила нечто странное и тёплое. Что-то, чего у неё никогда не было. Смех. Детство. И ощущение, что она просто… жива.

***

Макс очнулся неожиданно. Лёгкое покалывание в затылке и затёкшая шея напомнили, что он заснул прямо в кресле. Тусклый свет лампы по-прежнему скользил по стенам, за окном стоял глубокий вечер. Он не знал, сколько прошло времени — час? два? Больше? Он поднялся, поправил рубашку, машинально коснулся запястья, где под манжетой привычно ощущались часы. Пальцы немного задрожали. Он вдохнул поглубже и вышел в коридор, намереваясь найти Эльзу, поговорить с ней — может быть, просто убедиться, что она в порядке. Но почти сразу же остановился. В небольшой комнате, куда раньше сваливали ящики с снаряжением, теперь царила странная, почти домашняя атмосфера. За круглым столом, покрытым выцветшим покрывалом, сидели Альфред и три человека, которые играли в карты и лениво потягивали что-то из кружки. — Ну? Пасуешь или поднимаешь? — спросил один из них с ухмылкой, раскладывая карты перед собой. — Поднимаю. На две спички. Альфред заметил Макса первым и, не оборачиваясь, громко сказал: — Гляди-ка, спящий красавец проснулся. Идёшь к нам, Макс? — Я… нет, просто мимо, — начал тот, немного смущённый, но уже собираясь развернуться. — Не будь таким. Тут не штаб, тут люди отдыхают, — Альфред указал на свободный стул. — Партия покера на спички. Макс колебался. Это было непривычно — видеть этих людей не в деле, а просто так. — Давай, не стесняйся, — подмигнул один из них. — Мы тебя всё равно обыграем. Макс склонил голову, выдохнул и, к своему собственному удивлению, шагнул к столу и сел. — Только предупреждаю: если я проиграю всё, что у меня есть, я вам всем лица сломаю. Карты зашелестели по столу, ловко скользя из пальцев Альфреда. Он крутил их с ленивым изяществом — по-настоящему играл с ними, словно они были продолжением его собственных пальцев. Каждая сдача сопровождалась лёгким щелчком, каждый раунд — новым взглядом, новыми ухмылками. — Ну, держитесь, дети, — сказал он, скидывая последнюю карту. — Начнём, как в старые добрые. Карл, открываешь. Карл прикусил губу и аккуратно подвинул перед собой три спички. — Поддерживаю. — Поднимаю на две, — сразу вбросил Фриц, не глядя, хищно щурясь. — Пас — сказал третий Макс усмехнулся и тоже подкинул: — О, ну давай, ветеран, удиви нас, — сказал Альфред и скинул ещё пару своих спичек в центр стола. — И вот ты спрашивал, откуда я так играю… Скажем, обучился мастерству. — И какому? — приподнял бровь Макс. — А вот не скажу. Секрет фирмы — Альфред лукаво подмигнул. — Шулерство — тоже форма мастерства, — добавил первый, кивая с серьёзным видом. — Особенно если у тебя ловкие пальцы и нет совести. — Я всё слышу, — сказал Альфред, играючи прищурившись. — И знаешь что? Мне это даже нравится. Это ведь значит, что вы боитесь моего таланта. — Не таланта. Скорее — карманов, — буркнул Фриц, выкладывая на стол неплохую комбинацию. — Ага, — сказал Макс, взглянув на свои карты и медленно положив на стол три вальта. — Что скажешь теперь? Альфред склонил голову и театрально захлопал. — Ну надо же… старик ещё не забыл, как это делается, а? — А я не так прост, как ты думаешь, — хмуро заметил Макс, но уголок его рта предательски дёрнулся. — У меня много козырей в рукаве. — Например, блеф? — уточнил Фриц с подозрением. Макс лишь молча пожал плечами. Он сам уже не знал, врал ли сейчас, или действительно случайно вытянул эту комбинацию. Но азарт, как и смех, начал понемногу наполнять комнату. Каждый из них, хоть на короткое время, сбросил с себя привычную броню тревоги и отчуждения. Карты, спички и колкости стали их временным убежищем — пусть даже в мире, где всё рушилось, такие мгновения были редкостью. И Макс, сам того не замечая, начинал входить во вкус.

***

Эльза сидела на лавке, окружённая десятком ребятишек. Они прижались к ней ближе, как к кому-то родному — или, по крайней мере, очень интересному. У кого-то были царапины на коленках, кто-то сжимал плюшевую куклу, которую она ранее помогла починить, но все — без исключения — смотрели на неё широко распахнутыми глазами. — А правда, что ты волшебница? — спросил один мальчик, лет семи, с торчащей челкой и грязной кофточкой. — Да! — подхватила девочка, что раньше целовала Эльзу в щеку. — Ты умеешь творить чудеса! Покажи нам фокус! Эльза замерла. Она растерянно оглядела их, будто только сейчас осознала, насколько сильно они в неё верят. — Ну… это не совсем магия, — сказала она тихо. — Это… просто… немного науки. — Наука — это скучно, — буркнул кто-то. — А у тебя интересно. — Хорошо, — проговорила она и нашла ближайший разрыв — Только никому не говорите, ладно? Дети с восторгом закивали, сбившись плотным полукольцом вокруг неё. Эльза собралась и махнула рукой — и в воздухе над её рукой будто проскользнул хрустальный треск. Она достала оттуда игрушку — кажется, плюшевого медвежонка и вручила кому-то из детишек. — О-о-о-о-о! — дружно выдохнули дети. — Как ты это сделала?! — Ты точно волшебница! — А ты можешь ещё достать? — Покажи ещё один! Пожалуйста! Эльза смущённо хихикнула. Её щеки разрумянились, как у подростка, но в этом была какая-то невинная, светлая радость. Её сердце забилось чуть быстрее — не от тревоги, а от чего-то другого. От ощущения, которого у неё никогда не было: будто она действительно нужна. Будто она действительно… любима. — А сказку ты знаешь? — спросил мальчишка-рыжик, усаживаясь прямо на холодный каменный пол. — Сказку! Сказку! — подхватили остальные и облепили Эльзу плотным полукругом. Она растерянно оглядела сияющие лица: столько ожидания, что хотелось спрятаться. — Ну… слушайте, — начала она негромко, укладывая длинные рукава на колени. — Жила-была одна девочка. Не в королевстве, нет — в высокой-высокой башне, посреди огромного города. Башня была белая, но внутри — серой и холодной. Девочка умела зажигать свет кончиками пальцев, только никому этого не показывала: думала, что свет нужен не ей. В башне всё измеряли цифрами и тишиной, и ей казалось, что так будет всегда. — А где же мама-папа? — встряла малышка с ленточкой. — Папа был рядом, но стены между ними строили всё выше. А потом пришли люди в чёрном и увели папу далеко-далеко, — Эльза коснулась горла, будто ощутила старую петлю. — И девочка осталась одна. Дети переглянулись, приутихли. — Но однажды… — она улыбнулась краешком губ. — Появился человек. Не рыцарь из легенд, но… солдат, прошедший много войн. Он случайно оказался под башней и увидел огонёк, который девочка прятала. Он не поверил стражам, что в комнате только тени. Поднялся, разбил замок, вывел её из холодных коридоров на улицу, где пахло мокрой землёй и свободой. Девочка тогда подумала, что мир огромен и ужасен — но с ним чуть-чуть меньше. — Значит, это всё-таки принц! — обрадовался рыжик. — Нет, — покачала она головой. — Принцы носят плащи из золота. А у него плащ был из старых ожогов и ночных кошмаров. Он просто… шёл рядом. Учился заново верить в добро, как она — в людей. Эльза обвела взглядом маленьких слушателей. Они сидели тихо-тихо, даже самые непоседливые, словно боялись спугнуть слова. — Но у башни были хозяева. Они встрепенулись, когда заметили, что в стене дыра. И объявили на девочку и солдата охоту — не только в своём краю, но и в соседних землях: и северных, и восточных, и островных за морем. Теперь каждый шаг — как хрупкий мост: под ним пропасть, над ним копья. — А что было дальше? — шёпотом спросил мальчик с бумажным змеем. Эльза потянулась за ответом, но в груди обнаружила пустоту — как белый лист. Она медленно пожала плечами. — Девочка ещё пишет эту сказку. Она не знает, куда приведут дороги: к новому дому или к новой башне. Кто знает. Она замолчала. Несколько секунд слышно было только, как в дальнем коридоре капает вода. Малышка с ленточкой осторожно взяла Эльзу за руку. — Я думаю, у неё всё получится. Ведь в сказках добро всегда дорогу находит. Даже если долго блуждает. Эльза улыбнулась — уже шире, теплее. — Тогда, может, вы поможете ей придумать продолжение? Вдруг вместе мы найдём лучший путь. Дети загалдели — кто предлагал волшебных птиц, кто тайный сад под землёй, кто великана-дружелюбного, что носит людей на плечах. А она лишь улыбалась и слушала их предложения. Она вдруг заметила его — тень в коридоре, чуть поодаль от играющих детей. Макс стоял, скрестив руки, почти неотличимый от стены, но глаза его были прикованы к ней, к её жестам, к мягкой интонации, с которой она рассказывала сказку, будто забыл на мгновение, кто он, где он, зачем. Эльза чуть смутилась, но всё же попыталась улыбнуться ему — искренне, чуть неуверенно, как ребёнок, делящийся чем-то личным. Макс не улыбнулся в ответ, но кивнул ей. Но Эльзе этого хватило. — Вот она какая, — раздался рядом с ним знакомый голос. Альфред, подойдя негромко, остановился у плеча. — Прям святая. Макс чуть скосил взгляд, но промолчал. Альфред засунул руки в карманы пальто и, прищурившись, посмотрел на Эльзу, всё ещё окружённую детьми, сияющих от сказки. — Я много кого видел, Макс, — заговорил он спокойно. — И знаешь что? Такие, как она — одна на миллион. А может, и на миллиард. Уникальная. Целая вселенная внутри. Макс чуть наклонил голову, но не перебивал. — Она напоминает мне тех, кто не ожесточился даже в аду. Она в тебя верит, Макс. Так, как, возможно, никто больше не верит. Это... не просто редкость. Это ответственность. — Альфред слегка усмехнулся. Макс медленно перевёл взгляд с Эльзы на Альфреда. Его лицо оставалось каменным, но в глазах что-то мелькнуло — то ли усталость, то ли что-то глубже. — Она тебе дорога, — сказал Альфред мягче. — Не давай девочку в обиду, иначе ты с этим жить не сможешь. Уж я то вижу. Макс снова посмотрел на Эльзу. Она как раз наклонялась к девочке с бантом, поправляя ей воротник. От этого движения что-то кольнуло в груди, почти физически. Он помедлил, потом снова кивнул — не Альфреду, не Эльзе, а самому себе. Тихо, твёрдо. Альфред ничего не сказал больше. Только похлопал его по плечу и ушёл — оставив Макса стоять у стены, смотреть, как Эльза смеётся с детьми.

***

Комната постепенно погружалась в тишину. Эльза, склонившись над койками, помогала детям устроиться поудобнее. Кто-то ещё тихонько шептал, кто-то просил воды, а кто-то уже почти спал, вцепившись в мягкую игрушку. Она двигалась среди них с бережной мягкостью, почти как старшая сестра, стараясь уловить каждое "спокойной ночи", каждое тревожное движение. — Фрау Эльза, — раздался слабый голосок. Девочка с тёмными кудрями и забавным носиком приподнялась на подушке. — А вы можете спеть? Эльза замерла на секунду, чуть растерянно. — Спеть?.. — Колыбельную, — кивнула девочка. — Как мама раньше пела... Эльза на миг опустила глаза. Она не знала ни одной колыбельной — не помнила, чтобы кто-то когда-то пел её ей самой. Но не хотела отказывать. Поэтому тихо села на край кровати, немного подумала… и начала напевать. Что-то очень простое, нежное. Без слов — лишь мелодия, родившаяся в тот момент, будто с самой Эльзы, будто из её сердца. Тонкий, почти шёпотом выведенный мотив замирал в воздухе. Он не был идеальным. Но он был живым. Девочка быстро начала клевать носом. Через пару минут она спала, стиснув пальчиками край одеяла. Эльза поправила его, аккуратно убрала выбившуюся прядь со лба малышки и едва слышно прошептала: — Сладких снов. Макс всё это время стоял в дверном проёме, молча. Он наблюдал, как она по-настоящему терялась в заботе, будто всё то, что случилось с ней — все ужасы, страхи и кровь — внезапно исчезли, оставив перед ним просто девушку с добрым сердцем. И тут что-то хрустнуло в его груди. Он видел перед собой не только Эльзу. Он видел Эмму — свою дочь. Крошечную, когда она просыпалась по ночам, и он, сонный, всё равно вставал и садился рядом с её кроваткой. Брал на руки, укачивал, пел что-то глупое, но нежное, чтобы она снова заснула. Она крепко хваталась за его палец… такая маленькая, такая настоящая. Воспоминание пробило броню, которую он строил годами. Он стоял, как вкопанный, и на долю секунды показалось, что он услышал смех Эммы, ощутил её запах, её ладошки на своей щеке… Он сжал челюсти, моргнул — резко, жестко — и повернулся, уходя. Его шаги были глухими, плечи — чуть напряжёнными. Он не мог смотреть на это дольше. Потому что слишком хорошо знал: прошлое не вернётся. И каждый раз, когда оно напоминало о себе — оно рвало его на части. Войдя в свою комнату, он прикрыл за собой дверь и сел на край кровати. Долгое время сидел в темноте. Потом медленно поднял руку и поправил ремешок часов на запястье. Всё ещё тёплых от касаний — будто Лиза только что целовала его в прощание, как когда-то. Он опустил голову, и долго не поднимал её. И вдруг — будто лёгкий ветер коснулся кожи, как прикосновение детства, как память, что не хочет отпускать. Он поднял глаза — и она была там. Лиза. Она смотрела на него мягко, печально, но с нежной, тёплой улыбкой, как в те утра, когда будила его поцелуем в висок. — Макс… — её голос не звучал в комнате — он звучал в нём самом, где-то глубоко внутри. Он вздрогнул. Её рука будто легла поверх его ладони. Тёплая. Живая. — Ты всё ещё винишь себя, — тихо сказала она. Он не ответил. Только моргнул, будто надеясь, что если закроет глаза, она исчезнет. Но Лиза осталась. Макс опустил голову, прошептав: — Я не знаю, кто она для меня. Не знаю, почему я чувствую… будто снова стою на том же пороге, где всё когда-то потерял. Я не хочу… — Бояться? — мягко перебила она. — Ты боишься снова любить. Боишься снова потерять. Ты держишься за меня, потому что я — твоя боль. Но, Макс… любовь — это не только про боль. Это про то, что ты даёшь другим, несмотря ни на что. Он поднял глаза и встретился с её взглядом. Столько лет прошло, а она всё ещё была его якорем. Его нежной раной. Его светом. — Эльза, — сказал он, почти шёпотом. — Она как Эмма. Лиза кивнула. Её волосы дрогнули от несуществующего ветра. — Я видела это сразу. Она упрямая, как ты. Добрая, как ты не позволяешь себе быть. У неё в сердце — всё то, что мы потеряли. Всё то, что ты всё ещё можешь сохранить. Макс закрыл глаза. Ладонь Лизы всё ещё лежала поверх его, и он сжал её. Даже если это было иллюзией. — Я не знаю, как, — выдохнул он. — Я не знаю, что с этим делать. — Просто будь рядом, — сказала она. — Ты не должен быть героем. Ты просто должен быть с ней. Макс уселся на край койки, опираясь локтями на колени. Он закрыл глаза на секунду и выдохнул с короткой усмешкой, почти беззвучной. — Разговариваю сам с собой… — пробормотал он. — Вот и началось. Схожу с ума. Он провёл рукой по лицу, будто пытаясь стереть остатки сна или наваждения. Но её образ, её голос — всё ещё были где-то рядом. Не исчезали. — Знаешь, Лиз, — продолжил он, обращаясь в пустоту. — Если бы меня увидели сейчас те, кто знал меня на фронте, они бы рассмеялись. Тот самый Рольф, которого ничего не брало, сидит и говорит с призраком. Позор. — Ты не с ума сошёл, — ответил голос, мягкий, почти шёпот, как дуновение. — Ты просто устал быть один. — Я не тот человек, Лиз, — сказал он тише. — Не герой. Не отец. И уж точно не тот, кто достоин покоя. Я сам не понимаю, почему Эльза всё ещё рядом. Почему кто-то вроде неё… вообще доверяет кому-то вроде меня. — Потому что она видит в тебе то, что ты забыл в себе сам, — её голос звучал спокойнее, без осуждения. — Ты думаешь, что стал тенью, но ты просто слишком долго жил в темноте. — Слишком удобно жить в темноте. Там меньше видно, сколько крови на руках. — Я люблю тебя, Макс, — ответила она после паузы. — Всегда любила. Не за то, кем ты был. А за то, что внутри. За то, как ты смотришь, когда думаешь, что никто не видит. За то, как ты умеешь заботиться, даже если делаешь это грубо, неправильно. За то, как ты защищал нас. За то, как ты сейчас защищаешь её. Макс замер. Слова будто ударили по внутренним стенам, за которыми он прятался всё это время. Он не знал, как на это реагировать. Он просто сжал губы и уставился в пол. — Не позволяй себе стать тем, кем ты не являешься, — продолжала она. — Ты не создан для равнодушия. Тебе просто было слишком больно. Макс тихо вздохнул, опуская голову. Он не мог возразить. И не хотел соглашаться. Всё было слишком… открыто. Уязвимо. — Не знаю, Лиз, — выдохнул он. — Всё это… слишком запутанно. Я не знаю, как снова быть собой. Или кем бы я ни был. — Просто будь рядом, — снова прозвучало из темноты. — Остальное придёт. В тишине комнаты, где только слабый скрип дерева под потолком напоминал о реальности, Макс прикрыл глаза и провалился в память. Воспоминание пришло неожиданно — яркое, тёплое, почти пахнущее весной. Спустя несколько недель после второго визита Лизы в автомастерскую — он позвал её на свидание. Скромное кафе в центре города, где пахло карамелью, свежеиспечёнными булочками и старым деревом. И, конечно же, он опоздал. Причём не на пару минут. Макс, как назло, застрял у клиента, потом не мог найти чистую рубашку, потом автобус не пришёл. Когда он наконец-то добежал до кафе, он был растрёпан, вспотевший, волосы слиплись, а один ботинок был не до конца застёгнут. Он держал в руке несчастный букет ромашек, явно повидавший лучшее время — как и он сам. Он помнил, как остановился у дверей, глубоко вдохнул и попытался быстро привести себя в порядок: пригладил волосы ладонью, сдёрнул с себя куртку, поправил рубашку, слегка шлёпнул себя по лицу, словно это могло придать бодрости. Всё это выглядело бы смешно со стороны. И выглядело — потому что Лиза уже сидела за столиком у окна и наблюдала за ним, спрятав улыбку за чашкой кофе. Когда он, наконец, вошёл, по инерции выставив букет вперёд, как щит, и начал сбивчиво извиняться, ожидая раздражения, он застал её… смеющейся. — Ты похож на мальчишку, который боится получить выговор за опоздание на урок, — сказала она, отставив чашку. Макс тогда замер, всё ещё тяжело дыша, и чуть смущённо пробормотал: — Я хотел купить тебе лилии. Но остались… только эти. И то — в другой части города. — И ты всё равно пошёл? — удивилась она. — Конечно, — пожал плечами он. — Я дал слово. А ты… ты того стоишь. Она тогда не рассердилась, не упрекнула. Только кивнула, приняла цветы и предложила сесть. А через пару минут, когда Макс стал рассказывать, как заблудился и спорил с продавщицей из цветочного, она смеялась так, что привлекала взгляды с соседних столиков. Это было их первое настоящее свидание. С него всё и началось по-настоящему. Макс открыл глаза. В горле будто ком стоял. Казалось, он всё ещё слышит её смех, всё ещё видит, как она держит чашку с кофе, слегка прищурившись от света за окном. — Чёрт… — тихо выдохнул он, сев ровнее. — Ты всегда знала, как всё обернуть в свет. Даже мой бардак. Он посмотрел на свои руки. Уже не чёрные от машинного масла. Уже не те. Он уже не тот парень, что тогда добежал до кафе с мятой душой и цветами в руке. Тьма окутала комнату, когда Макс наконец позволил себе лечь. Он долго ворочался, глядя в потолок, не в силах избавиться от тяжести воспоминаний, но тело, уставшее за день, всё-таки одержало верх. Сон пришёл внезапно, без предупреждения, как ледяной ветер в распахнутое окно.

***

Сон был беспокойный, ему снилось что-то неприятное... Он не мог это описать, но чувство страха охватывало в тот момент. Он опять убивал... И убивал много, эти голоса становились всё громче. Голоса убитых? Тех душ, что теперь будут мучить его всю жизнь? Они становились всё громче и громче и... Макс резко подскочил, вынырнув из липкой тьмы сна, точно выпав из бездны. Его сердце бешено колотилось в груди, дыхание сбилось. На миг он не понимал, где находится. — Макс! — раздался голос рядом. Макс повернул голову. Перед ним, склонившись, стоял Альфред. Его лицо было непривычно напряжённым, взгляд беспокойным. Он дотронулся до плеча Макса и слегка потряс его. — Просыпайся, чёрт возьми. У нас беда. Макс быстро сел, тяжело дыша. Он провёл ладонью по лицу — пот, словно холодный воск, покрыл лоб. Он моргнул, вырываясь из остатков кошмара. — …Что? Что случилось?.. — голос его был хриплым, будто он проглотил пепел. — Это проще показать — тихо, но уверенно сказал Альфред. Он оглянулся через плечо, словно проверяя, никто ли не подслушивает. — Тебе… тебе нужно это видеть. Макс на секунду задержал на нём взгляд. Взгляд Альфреда не был испуганным — он был встревоженным, словно что-то пошатнуло весь привычный порядок. Макс молча поднялся, засовывая за пояс рубашку. Сон всё ещё пульсировал в висках, оставляя вязкий след в сознании, но сейчас это не имело значения. Он встряхнулся, собирая себя. — Веди, — коротко сказал он. Альфред не стал говорить больше ни слова. Он развернулся и быстро пошёл по коридору, шаги отдавались эхом в утренней тишине. За окнами было пасмурно, серый рассвет ещё не разогнал утреннюю дымку. Макс шёл за ним, с каждым шагом чувствуя, как внутри возвращается холодный контроль. Они вошли в зал. Воздух был наполнен тревожной тишиной. Возле стола сидел Фридрих (Макс вспомнил, что это был информатор Альфреда), выпрямившись, как статуя, с неподвижным, каменным выражением лица. Перед ним на столе лежали бумаги, среди которых выделялся один свежий, отпечатанный лист — плакат. Напротив, в кресле, натягивая перчатки и поправляя кобуру, стояла Джулия, уже полностью собранная, будто ждавшая тревожной вести. Альфред кивнул на стол: — Смотри. Макс подошёл ближе, и взгляд его упал на свежий лист. Газетная бумага. Грубые чёрно-красные шрифты.

РОЗЫСК

По распоряжению Управления Безопасности и Отдела Внутреннего Порядка Третьего Рейха:

МАКС РОЛЬФ — предатель, дезертир, особо опасен.

Подозревается в похищении ценной фигуры, связанной с научными разработками особой важности. Вооружён, хитер, обладает военным опытом и склонен к насилию.

ЭЛЬЗА ШВАРЦ — предположительно дочь доктора Отто Шварца, сотрудника проекта "Ева".

Возможно, удерживается против воли.

Внимание: может находиться в дезориентированном состоянии. Обращаться с осторожностью.

За достоверную информацию о местонахождении указанных лиц полагается награда.

ВАЖНО: Оба должны быть доставлены живыми.

Подозреваемые могут использовать поддельные документы и менять внешность.

Макс читал до конца, даже не моргая. Его глаза скользнули по строкам, пока в груди нарастал холод, как будто вены заливали льдом. Он ожидал, что это произойдёт. Он бросил взгляд на Фридриха, тот встретил его молча, взглядом, в котором читалось: "мы в жопе, и ты это знаешь." Макс тихо выдохнул и сжал пальцы в кулак: — Ну, значит, дождались. Не впервой. — Но посмотри на подпись. — вмешалась Джулия, глядя на него внимательно. — Слишком много информации на вас обоих. — И… чего это они только щас вас в розыск объявили? — подал голос Альфред. — Да, — подхватила Джулия. — А Эльзу выставляют жертвой, заложницей. Это... как-то чересчур… тщательно. Словно кто-то знал, как подать это именно так, чтобы у людей не возникло вопросов. Макс отвёл взгляд, снова уставившись на слова “живыми”. — Может, нашли моё дело. Или кто-то узнал. Было время, когда я не так хорошо прятался — онп посмотрел на свою фотографию в плакате — Ну, хоть фото подобрали не самое позорное… Обычно я на них как будто после трёхдневного запоя и драки с медведем. Он положил лист на стол и со вздохом протянул: — Придётся с Эльзой теперь нос не высовывать. Шляпы, платки, и вся прелесть законспирированной жизни… Он немного помолчал, нахмурился: — Хотя… Это значит снова по канализациям, подвальным ходам, старым вентиляционным шахтам… Прекрасно. Запах свободы — тухлой воды и плесени. Альфред не смог сдержать усмешку и облокотился на стол: — Ты ведь обожаешь романтику сопротивления, Макс. Только представь: ты и канализация — снова вместе, как в былые времена. Может, встретишь старую любовь — крысиного лорда. — Лучше бы его, чем твою бывшую, — фыркнул Макс. — У той зубов было больше. — Только у тебя язык был длиннее, — ухмыльнулся Альфред. Тем временем Джулия отошла чуть в сторону с Фридрихом. Она говорила вполголоса, но в гробовой тишине зала всё равно было слышно. — Красные Кардиналы стали вести себя… нервно. Что они там затевают? Фридрих, устало массируя переносицу, покачал головой: — Пока точно не скажу. Но ходят слухи. Что в последние дни у них случилась какая-то реорганизация. И мне кажется, они что-то планируют. Он замолчал, а потом добавил, опуская голос: — Один из моих агентов сказал, что некто "Кролики" там власть над Кардиналами устанавили. Чёрт знает, кто это. Макс повернул голову, его лицо стало сразу серьёзнее. Он на миг задержался взглядом на Фридрихе, потом будто невзначай отступил на шаг и посмотрел в сторону. Кролики. Ну конечно. Грехтен. Вольфганг. Герхард. И, конечно, Альбрехт. Макс на мгновение закрыл глаза. Вот и они. Значит, тоже вышли из тени. И, если он правильно чувствует… идут по следу. Возможно — по их следу. Фридрих перевёл на него взгляд. Он был слишком опытен, чтобы не заметить перемену в лице Макса. Он суженно посмотрел на него, будто пробуя на вкус молчание. — Ты, похоже, что-то знаешь, — тихо произнёс он. — Пересекался однажды, — ответил он. — Ничего хорошего. Но пока не буду паниковать раньше времени. Фридрих не стал настаивать. Лишь кивнул. Макс облокотился о край стола и, словно невзначай, взглянул на плакат, как будто его взгляд случайно туда упал. — Нам придётся быть на два шага впереди и быть максимально осторожными с этого момента. Все молча кивнули, понимая, что всё стало намного серьезнее. После этой встречи, Макс решил зайти к Эльзе и рассказать про ситуацию Он тихо открыл дверь в комнату. Она чуть скрипнула, и он машинально затаил дыхание, словно боялся потревожить тонкую тишину, державшуюся здесь, как плёнка утреннего тумана. Свет едва сочился сквозь тонкие занавески, рассеиваясь мягким серым по комнатке. Было ещё слишком рано. Дом только просыпался, но Эльза — нет. Она лежала на боку, свернувшись в аккуратный клубок, с приоткрытым ртом и лёгким румянцем на щеках. Чёрные волосы рассыпались по подушке, а тонкое одеяло чуть соскользнуло, обнажая плечо. Макс остановился на пороге, как будто боялся нарушить нечто хрупкое. Комната выглядела не так, как можно было ожидать от убежища. В ней не было хаоса, не было страха, не было выживания. Здесь было другое. Уют. Тепло. Жизнь. Эльза аккуратно расставила книги на полке, нашла какую-то тряпичную куклу и посадила её на подоконник. Пара засушенных цветов в банке стояли на столике. Он сел на стул у стены и просто смотрел. Минуты проходили. Хотел разбудить её — вроде бы, повод был. Но теперь… не мог. Не хотел. В ней было что-то детское, что-то такое, что цепляло где-то глубоко в нём, как старая застрявшая заноза памяти. "Она не должна была быть здесь, — подумал он. — Вообще не должна была оказаться в этом мире." Её доброта, её способность улыбаться после всего, её привычка говорить «спасибо» даже за малость — всё это было… неестественно. Выросшая в искусственном мире лабораторной тишины, без настоящего страха, без боли, без людей — и вдруг оказавшаяся здесь, среди сломанных, уставших, ожесточённых людей. Макс смотрел на неё и думал: Почему она не озлобилась? Почему не сломалась? Почему не стала как все мы? Он сам давно разучился видеть в людях свет. Знал, что чаще всего — в каждом человеке прячется зверь, который только ждёт удобного часа. Но она… Она будто искала в каждом какую-то последнюю искру. Даже в нём. В нём, который уже считал себя осколком, инструментом, отслужившим, грубым и ненужным. Но она всё равно улыбалась ему. Как будто… как будто верила, что он может быть кем-то большим. Макс опёрся локтями о колени, сложил руки, уставившись в пол. "Она меняет меня, — подумал он. Я становлюсь другим рядом с ней. Я снова начинаю хотеть... чтобы кто-то был счастлив." Он поднял взгляд на неё. "Ты заслуживаешь другого мира, — хотел сказать он. — Ты заслуживаешь утреннего солнца, свежего хлеба, книг у окна и разговоров о чепухе. Заслуживаешь влюбиться, смеяться, спорить с кем-то по пустякам. А не скрываться, не убегать, не бояться." Макс выдохнул через нос. Где-то в глубине раздался глухой стон памяти. Эмма. Лиза. Всё, что ушло. Всё, что он не смог уберечь. Он не был отцом для неё. Он не должен был быть. Но эта боль… она вернулась. Та, что он прятал под слоями цинизма, грубых слов и одиночества. Он не спас прошлое. Но, может быть, ещё может спасти её. Эльза повернулась во сне, что-то пробормотала и, будто почувствовав взгляд, чуть нахмурилась. Макс встал, бесшумно, как только умел. Но на прощание посмотрел ещё раз. Он тихо вышел, прикрыв дверь. Он прислонился к стене в коридоре и вдруг, воспоминания опять нахлынули на него...

***

Бар окутывала густая полутьма — приглушённые жёлтые лампы бросали узкие пятна света на потёртую стойку, деревянные панели блестели от векового лака и пролитого виски. За окном шёл хлесткий дождь: капли барабанили по стёклам в безнадёжном ритме, и каждый удар отзывался внутри у Макса глухой пульсацией. Он сидел в конце стойки, привычно слегка ссутулившись, точно боялся случайно поймать чужой взгляд. Перед ним пустела уже вторая бутылка дешёвой шнапсы. Бармен — седой, сухощавый, с красными веками — полировал бокал, бросая на Макса усталые, напряжённые взгляды. Было поздно: посетители разошлись; заведение выдыхало затхлый спиртовой запах, как больной последнее дыхание. Бармен ждал, когда этот молчаливый ветеран, чья тень стала постояннее местных стульев, наконец поползёт домой. Внезапно дверь, скрипнув, приоткрылась. Поток холодного воздуха ворвался внутрь, расплескав запах мокрого асфальта. Сначала Макс не обратил внимания — дверь хлопала и раньше: пьяницы порой возвращались «на дорогу». Но шаги, которые приблизились, были не нерешительными — уверенными. Чёткий ритм каблуков, не спешный, почти ленивый. Они остановились возле пустого табурета рядом с Максом. Тишина треснула. — Добрый вечер, — проговорил незнакомец. Голос спокойный, низкий, слегка хрипловатый, будто с примесью табачного дыма. Он сел, положил на стойку перчатки и жестом позвал бармена. Макс даже не поднял голову. Пальцы продолжали обводить мокрое кольцо на древесине. Но спиной он чувствовал чужое присутствие — как новую тень от фонаря за окном. Бармен подошёл, наливая визитёру бурбон. Незнакомец поблагодарил одними глазами и сделал глоток. Затем повернулся к Максу: — Говорят, ты теперь ищешь истину на дне бутылки, — произнёс он вполголоса, без издёвки, скорее констатируя факт. Макс медленно выдохнул. Насторожился, но не показал. Всё те же постукивания дождя. Он не посмотрел в сторону гостя. Слова тонули в гуле шахматного старого холодильника. — Говорят много, — пробормотал он. — А тебе-то какое дело? Незнакомец усмехнулся. Звук лёгкий, сухой, будто скрипнула доска. — Мне не всё равно, как тратятся таланты. — Он кивнул бармену, указывая налить ещё один шот рядом с тем, что пил Макс. — Выпьем? Макс отвернулся, глядя в стекло бутылки, где отражались две тени: его собственная — размытая, как пятно — и вторая, резкая, собранная. Он взял шот, медленно опрокинул, по-прежнему не глядя в глаза собеседнику. Жидкость сожгла гортань, но в голове не зажглось прежнего огня — только привычная пустота. — Стал талантом торговать? — буркнул Макс. — Перекупщик, что ли? — В этом городе каждый продаёт то, что у него осталось, — ответил незнакомец. — Кто-то кровь, кто-то страх, кто-то… умение. Макс усмехнулся криво: — Теперь я умею только пить. — Ошибаешься, — мягко сказал незнакомец. — Ты умеешь выживать. Умеешь делать то, что другие даже не поймут. Взгляд Макса дрогнул. Слова, словно крючок, зацепили в нём что-то глубоко спрятанное. Но голос оставался ледяным: — Выживать… ради чего? Чтобы потом сидеть здесь? Незнакомец пропустил вопрос мимо; он чуть наклонился, будто доверительно: — У меня есть работа. За которое платят достаточно, чтобы забыть это место. Или вспомнить, зачем жить. Макс наконец повернул голову. Лица чужака он не увидел — лампа висела сзади, и половина черт скрывалась в тени. Но глаза блеснули холодным, практичным светом. Что-то в них было знакомым — не имя, не воспоминание, а ощущение: этот человек уже пересекал его дорогу, оставляя следы, которые Макс не разглядел. — Я не наёмник. — Я не говорю о найме, — ответил собеседник. — Я говорю о сотрудничестве. О том, чтобы пустота вокруг наполнилась смыслом. Он говорил спокойно, без нажима. Лишь последний глоток бурбона звякнул в тишине, когда он поставил стакан и выровнял его край по царапине на стойке. — Подумай, Макс. Ты знаешь, что спирт выжигает память, но не воскрешает мёртвых. А работа… иногда даёт шанс искупить то, что искупить невозможно. — Громкие слова, — пробурчал Макс. Он снова отвернулся, будто захлопнул створку. — Откажусь. — Я и не жду мгновенного согласия, — ответил голос за спиной. — Но когда проснёшься завтра и поймёшь, что бутылка снова пуста, — вспомни наш разговор. Неизвестный встал. Бесшумно бросил на стойку пару монет, взял перчатки. Прежде чем уйти, положил рядом со шнапсой маленькую серую визитку. На ней — ничего лишнего: адрес, дата, короткий символ, будто три пересекающиеся линии. Он задержался лишь на мгновение: — Если всё-таки подумаешь об этом, то... Ты знаешь, где меня найти. Дверь хлопнула, впуская полоску дождя, и затихла. После его ухода бар показался ещё пустым. Бармен вытер стойку возле визитки и, не поднимая глаз, отступил вглубь. Макс сидел неподвижно. Сердце стучало как-то неровно, будто пробуждаясь. Он взял карточку: адрес — район старых доков, склад № 47, и дата, выведенная чёрным карандашом: 15 июня. Через два дня. Он водил пальцем по бумаге. Потом сжал её и спрятал в карман. Бутылка на стойке была ещё наполовину полной, но Макс внезапно не захотел её допивать. Он поднялся, бармен удивлённо вскинул брови: — Уходите? Непривычно рано… Макс не ответил. Лишь бросил пару монет и вышел под холодный дождь. Улица встретила его запахом мокрого камня и далекими огнями. Карточка жгла сквозь ткань рубашки, как маленькая искра, которую ещё можно погасить… или разжечь.

***

Макс постоял немного в коридоре, прислонившись к холодной стене, и только теперь почувствовал, насколько у него дрожат пальцы. Он медленно опустился на табурет у кухонного стола, сцепив руки в замок. Голова была тяжёлой, будто в неё что-то вбивали молотком. Опять. Опять та самая пустота. Сколько раз он ловил себя на этом? Момент, когда образы прошлого накрывают, как волна, — а потом тишина. Обрезанная плёнка. Он помнит вечер в баре. Помнит, как тот человек говорил с ним — спокойным, уверенным голосом. Помнит визитку. Символ. Слова. А потом — ничего. Ни того, как он вышел из бара, ни как оказался на доках. Ни первого шага, ни первого приказа, ни первого выстрела. Только уже факты: он где-то оказался, что-то делал. Он будто очнулся в новой жизни — среди чужих людей, в новой роли, с другим именем, с кровью на руках, которая уже успела засохнуть. Он не помнит, как он туда пришёл. И теперь, глядя на закрытую дверь комнаты Эльзы, он осознал это с особой ясностью: у него в памяти зияла дыра. — Чёрт… — прошептал он, закрыв глаза. Макс не верил в мистику. Но он верил в войну. А война всегда оставляла после себя шрамы — некоторые на теле, другие глубже. Но этот провал... он был не похож на последствия травмы или шока. Он был искусственным. Как будто кто-то вынул из его головы фрагмент жизни, с хирургической точностью. Он начал потирать виски. Мысли метались. Кто бы мог сделать это? И главное — зачем? И если он не помнит, то кем он тогда стал? Какой выбор он сделал? Почему он до сих пор жив, если в нём столько было желания умереть? Макс впервые испугался. Не за себя. За неё. За Эльзу. Если он не помнит, кто он был… может, рядом с ней сидит вовсе не человек, достойный доверия? Он встал. Прошёлся по комнате. Потом, вдруг, остановился. На мгновение ему показалось, что на кончиках пальцев он всё ещё ощущает холод той старой визитки, давно утерянной или выброшенной. Адрес... склад № 47... Он должен был туда пойти. И он точно пошёл. Но что было потом? Макс сжал кулаки. Он устал бояться сам себя. Устал быть чем-то чужим в своей собственной памяти. Он не знал, с чего начать — но теперь он знал главное: он начнёт. Потому что прошлое, даже забытое, рано или поздно вылезает наружу. И когда это случится, он должен быть готов. Он бросил взгляд на дверь Эльзы. Не ради себя. Ради неё. Он должен знать, кем он был, чтобы не стать этим снова.

***

Новый Бранденбург встречал утро, как и все предыдущие — серыми крышами, паром над каменными трубами, скрипом открываемых жалюзи и гулом трамваев, катящихся по влажным рельсам. Город жил, как и всегда: в крошечных пекарнях заполошные продавщицы торопились с хлебом, в мастерских запускались токарные станки, а в чайных лавках уже завсегдатаи обсуждали, что пошло не так в стране, в квартале, в их жизни. Ритм был привычный, отработанный до механизма. Люди шли на работу, не поднимая глаз, делая то, что нужно. По улицам, как будто синхронно, расползались незнакомые мужчины в одинаковых тёмных костюмах. Лица — без выражения, волосы уложены, ботинки — начищены до зеркального блеска. Их появление не нарушало порядок — они не кричали, не толкали, не применяли силы. Но в их присутствии было что-то... чуждое. Нехорошее. Они подходили к прохожим: к женщине, выгуливающей собаку; к подростку, который шёл в школу, лениво таща портфель; к продавцу газеты на углу. Открывали папку, вынимали фотографию. Два лица: мужчина с усталым, но твёрдым взглядом, и юная девушка с черными волосами и мягкими чертами. — Вы их видели? — Вы знаете, где они могут находиться? — Если увидите — немедленно сообщите. Это важно. Указательный палец аккуратно касался номера связи внизу фотографии. Кто-то оглядывался по сторонам и качал головой — одни с равнодушием, другие с заметной тревогой. Старик на лавке даже поморщился: — У меня зрение уже не то, чтобы людей на фото узнавать… идите дальше. Молодая женщина с корзинкой на рынке просто сказала: — Нет. Никого не знаю. Простите. Один рабочий в замасленной форме чуть дольше смотрел на фото и нехотя пожал плечами, опуская взгляд, чтобы не встретиться с глазами мужчины в костюме. Но были и другие. Торговка у вокзала резко выпрямилась, словно кто-то в неё выстрелил: — Это что, розыск? Что они сделали? — спросила она, не столько испуганно, сколько с интересом. — Не ваше дело. Просто знайте: они опасны. И если вы их увидите — немедленно сообщите. — А если не сообщу? — Тогда вы станете соучастником. Это ясно? Мужчина в костюме даже не повысил голос. Но тишина вокруг стала плотнее, как будто город сам задержал дыхание. На автобусной остановке один старик, потрепанный жизнью, медленно затушил сигарету и пробормотал: — Опять кого-то ищут. Опять кого-то делают виноватым. Ничего не меняется. Некоторые наблюдали за происходящим из окон. Кто-то спрятался за занавесками, кто-то выглянул из-за угла дома и тут же скрылся обратно. Настроение в городе начало меняться. Пугливое напряжение ползло по улочкам, как тень. Как будто чужая сила вдруг прошлась по узким переулкам, оставив за собой ощущение опасности, даже если никто не мог сказать точно — почему. Одна женщина, увидев фото, испугалась и спрятала лицо: — Это же... Это девочка… совсем молодая… Почему она? — Потому что она с ним, — ответил костюмированный мужчина, не глядя на неё. — А он опасен. Никто не задавал лишних вопросов. Но и никто не стремился помочь. В Новом Бранденбурге у каждого был свой скелет в шкафу, и никто не хотел, чтобы к нему пришли такие вот люди в костюмах. Люди отводили глаза. Дети переставали играть и уводили взгляд в сторону. Даже собаки, казалось, чувствовали, что воздух стал другим — вязким, тяжёлым, с металлическим привкусом тревоги. Луиза фон Дефальд сидела в небольшом, но безупречно обставленном кафе на пересечении двух главных улиц Альтдорфа. Она выглядела как сама элегантность: серое пальто с атласной отделкой, перчатки, изящная брошь с эмалью, волосы собраны в безупречно гладкий пучок. Хотя и не скажешь, что она глава одного из розыскных отрядов Гестапо, которых послал Клаузен на поиск Эльзы. Перед ней на столике — планшет и несколько папок, над которыми сгрудились двое людей: мужчина лет сорока и молодая девушка в очках. Они говорили тихо, не привлекая внимания. Луиза пила кофе, не отрываясь от их слов, но по глазам было видно — удовольствие от кофе куда больше, чем от доклада. — Никаких подтверждённых совпадений. Пара ложных тревог — один раз кого-то приняли за Рольфа, но это оказался водитель маршрутки с похожей внешностью, — ровно докладывал мужчина. — Опрашиваем жителей сектора B12, но они либо не знают, либо делают вид, что не знают. — Угу, — кивнула Луиза, откидываясь на спинку кресла. Она не выглядела расстроенной. Скорее наоборот: в её лице читалось лёгкое, почти ленивое удовольствие, как будто всё шло по плану. — Они будут молчать. Мы и не надеялись, что они сами сдадут. Она сделала ещё глоток кофе. Напиток был тёплым, с лёгкой кислинкой. Идеально. — Но знаете, что прекрасно? — добавила она, глядя в окно. — У меня глаза на лавках, в домах, в очередях за карточками. Мои люди умеют не просто спрашивать. Они умеют слушать. Папка закрылась с лёгким щелчком. Она улыбнулась. Тонко. Почти красиво. Но было в этой улыбке что-то хищное. — Пусть они пока чувствуют себя в безопасности. Пусть думают, что могут проскользнуть. Я не спешу. Мы дышим им в затылок — и скоро они это почувствуют. Луиза вновь взяла чашку, но уже не пила. Только слегка поводила ею по блюдцу. — Когда всё закончится… — тихо добавила она, глядя в отражение в стекле, — Клаузен, конечно, будет говорить, что это всё его блестящий аппарат, его машины и его стратегия. Но он знает. Он знает, кто сделал всю грязную работу. Луиза откинулась в кресле, когда вдруг у двери раздался металлический скрежет — будто в цивилизованный интерьер врезался танк. Впрочем, это было почти так. На пороге стояла она. Мадам Хайнт. За её спиной — пять девушек, выстроившихся в идеальной форме, словно миниатюрный отряд почётного караула, если бы такие караулы появлялись без предупреждения и выглядели так, будто убили бы тебя не теряя дыхания. Красные мундиры, подчёркнутые белыми гетрами, береты, фуражки, пилотки — каждая выглядела как из парада, но с той разницей, что от них веяло чем-то гораздо более опасным, чем военная выправка. Хайнт двигалась вперёд без слов. Её лицо было скрыто под полумаской — плотная ткань с серебряной отделкой закрывала нижнюю часть лица, оставляя лишь глаза. Эти глаза не требовали представлений. — Что ТЫ тут делаешь? — резко и громко бросила Луиза, поднимаясь. — Это мой сектор. Моё задание. У тебя тут вообще нет юрисдикции! Хайнт не ответила сразу. Она подошла прямо к столику Луизы, не глядя по сторонам, словно все остальные присутствующие в кафе — просто мебель. Один её взгляд — холодный, уверенный, убийственно спокойный — говорил больше любого слова. — Юрисдикция? — наконец произнесла она, мягко, почти музыкально, но с такой ледяной интонацией, что, казалось, стеклянная посуда на столе звякнула. — Милая Луиза, ты всё ещё думаешь, что это про юрисдикции? — Ты провалишься, как и остальные — продолжила Хайнт, сложив руки за спиной. — Ты — бумажный паразит, играющий в разведку. Ты — щенок, который носит чужой ошейник и думает, что лает громко. — Ты что себе позволяешь? — Луиза сжала кулаки. — Я работаю напрямую с— — С тем, кто даже не вспомнит твоего имени, если тебя соскребут с мостовой, — перебила Хайнт. — И он не вспомнит. Я прослежу, чтобы не вспомнил. Луиза не сразу поняла, что произошло. Но нож — длинный, узкий, как хирургический инструмент — уже дрожал, вонзившись в деревянную панель столешницы, на сантиметр от её лица. Так близко, что её кожа ощутила, как вибрирует сталь. — Это был… совет, — медленно сказала Хайнт. — Дружеский. Не мешай мне. Не вставай поперёк. Не строй из себя охотницу, если у тебя в руках швейная игла. Она выпрямилась, забрав нож так же быстро, как и вонзила. Ни капли лишнего движения. Словно отрепетированное выступление. Девушки за её спиной синхронно повернулись, готовые идти за ней. — Ты знаешь, кто я, — добавила Хайнт, отходя на шаг, и её голос стал чуть громче, словно нарочно для всех в зале: — И ты знаешь, что мне ничего не стоит сделать вид, чтобы вспороть тебе глотку. Луиза осталась стоять. Сначала белая от гнева, потом — от страха, который она изо всех сил пыталась скрыть. Она сжала зубы, провожая взглядом женщину, которую все называли "Кровавой Леди". Хайнт и ее группа остановились за пределами кафе, в переулке, где пахло горячим металлом и жиром из соседней автомастерской, одна из девушек — светловолосая, с пилоткой чуть набекрень — едва ли не прыгнула от восторга: — Вы видели, как она ей вгнала нож? Прямо в стол! Почти в лицо! — Это было великолепно, — вторила ей другая, темноволосая, с лёгким акцентом. — Я думала, Луиза обмочится. Она даже слова подобрать не смогла. Хайнт остановилась. Она повернулась к ним. Лицо всё ещё скрывала та же маска, но глаза… глаза смягчились. Едва-едва. Почти незаметно — но достаточно, чтобы каждая из девушек ощутила это как личное прикосновение, почти материнское. Девушки замерли. Это было похоже на орден. Почёт. Знак, что ты — не просто винтик, а оружие. И оружие ценят. — Но теперь начинается интересное, — сказала она — Макс — не дурак. Он не бродяга, не отброс. Он ветеран, разведчик, и даже в своей грязной яме умеет думать. А девочка с ним — не просто для красоты ходит с ним. Одна из девушек уточнила: — Вы думаете, она — боевая единица? — Я думаю, — медленно произнесла Хайнт, — что она — слабое звено, но он отдаст за неё всё. А значит, через неё мы возьмём его. И если она… — она чуть склонила голову, — будет сопротивляться… вы знаете, что делать. Без фанатизма. Она нужна Господину живой. Девушки кивнули. И кто-то даже тихо хихикнул — не от жестокости, а от предвкушения. — Разделиться на три группы. У кого на руках "чёрная папка" — начинаете с восточного района. Кто в "восьмёрке" — на вокзал. Остальные — к сетке патрулей у канала. Приступайте. Группы разошлись по заданным местам, а она сама скрылась в переулке. Она будет выжидать, когда Макс ошибётся. И когда он это сделает... Она уже будет рядом.

***

1943 год

Вязкий свет лампы стекал по медным трубам. Комната, словно чертеж в стадии становления, была наполовину обжита: где-то стояли ещё нераспакованные ящики, где-то — стопки бумаг, разбросанных как карты на столе игрока, решившего сыграть против самой природы. В воздухе пахло озоном, чернилами и… чем-то иным. Чуждым. Пульсирующим, как если бы в соседнем помещении дышало что-то живое. — И всё же, Грета, — Вильгельм, подтянутый, в аккуратно застёгнутом белом халате, наклонился над столом, откуда исходило мягкое свечение. — Если мы допустим, что шварцкристалл обладает собственным «вектором намерения», то каждая его реакция не просто физическая, но ещё и… интерпретативная. Он не подчиняется формуле. Он ведёт диалог. — И, разумеется, он сразу выбрал тебя как собеседника? — усмехнулась Грета, облокотившись на перила. В её голосе звучала усталость, замаскированная под лёгкое пренебрежение. — Возможно, ему просто скучно, и он резонирует с любым источником тепла. Как камень, брошенный в воду. Всё просто. Физика. Не мистицизм. — Простота — удел ленивых умов, — парировал Вильгельм, взяв с полки прозрачный контейнер с осколком чёрного кристалла, заключённого в герметичный каркас. Он покрутил его в руке, словно это была игральная кость. — Разве ты не видишь? Он реагирует не на силу, а на состояние. Он… чувствует. Почти как ребёнок, ищущий мать. — Ты становишься сентиментальным. Это тревожный симптом для учёного. — Грета подошла ближе, выхватила у него контейнер и положила на сканирующую панель. — Вот цифры. Вот данные. Ты хочешь, чтобы он «ощущал»? Пусть. Но тогда объясни, почему один и тот же образец даёт разные показания в идентичных условиях? — А я тебе и говорю — потому что «идентичность» иллюзорна, — с торжествующим видом объявил он, отступив на шаг. — Ты и я стоим рядом, в одном времени, в одной комнате, с одной целью. Но ты — Грета. А я — Вильгельм. И это уже изменяет структуру наблюдения. — Ты просто хочешь, чтобы кристалл был особенным. Чтобы он объяснял необъяснимое. Но это опасная тропа, брат, — она подошла к другому столу, где аккуратно хранились рентгеновские снимки и блокноты с формулами. — Так появляются религии. Или культы. Или войны. Он, словно не услышав, продолжил: — Но ведь ты сама говорила, что с одиннадцатым образцом что-то было не так. Что он… как ты выразилась? «Вёл себя иначе». Значит, даже ты признаёшь, что они — не просто камни. — Они — переменные. Не субъекты. Не люди. Не дети. Не духи. Переменные. Элементы. Слагаемые. — И всё же ты с ними говоришь, когда думаешь, что я не слышу. — Вильгельм обернулся, и в его взгляде промелькнула насмешка. Она замерла. Лишь на миг. Лишь на вдох. — Я говорю со всем, что может убить нас, если мы не будем внимательны. Это не вера. Это инстинкт самосохранения. — Разве не так начинается дружба? С осторожности? — Разве не так начинается безумие? — прошептала она, подойдя к контейнеру и вновь посмотрев на пульсирующий, медленно меняющий цвет кристалл. Он был черен, как ночь, но в нём что-то едва уловимо шевелилось. — Возможно, — кивнул он. — Но иногда безумие — единственный путь выйти за пределы невозможного. — Или войти в пасть чудовища. — Тогда стоит хотя бы узнать, что оно ест. На несколько секунд воцарилась тишина, нарушаемая лишь низким гудением приборов и мерцанием светодиодов. — Ты уверена, что стоит продолжать, Грета? — спросил он тихо. — Если мы правы… если хотя бы один из наших выводов верен… это изменит всё. Она вздохнула, сев за стол, и взяла карандаш. — Если мы не правы, это всего лишь теория. А если правы… — она посмотрела на него. — ...то кто-то однажды заплатит за это очень высокую цену. Он кивнул и добавил: — Тогда будем надеяться, что это будет не мы. Клаузен вошёл тихо — дверь лишь качнулась; ни скрипа, ни громкого шага. Аура чиновничьей важности окутывала его тёмный плащ плотнее любого запаха формалина. Рядом, чуть позади, шёл Вернер. Грета и Вильгельм не прервали спор: она держала карандаш над записями, он – контейнер с кристаллом. Оба будто заранее знали, что гость появится и ничего взрывоопасного произносить не перестали. — Доктор фон Дефальд сказала, что здесь кипит работа, — прохладно заметил Клаузен, оглядывая приборы. — Но я вижу лишь… метафизику и дискуссии. — Дискуссия — первая стадия любой революции в науке, — бросил Вильгельм. — Без неё вы получаете лишь конвейер трупов с ровно заполненными бланками. — Интересная метафора, — Клаузен улыбнулся одними губами. — Хотя трупы тоже нужны, когда речь идёт о медицине. Вернер молча разложил на столе документы. Грета даже не подняла взгляда. — Директор, — сухо произнесла она, подчёркивая «директор», словно должность была детской медалькой. — Вы хотите отчёт? Отчёт прост: шварцкристаллы стабильны до поры, а потом ведут себя, как дети‑психопаты. Без… правильного носителя — чистой нейросети — их ценность лишь половина формулы. — Чистой… — Клаузен чуть прищурился. — Вы о крови? — О возрасте, — уточнил Вильгельм, поставив контейнер в док‑станцию. — Кристаллу нужен «новый» мозг. Грязь опыта — шум для сигнала. Нужно дитя. Без дефектов, без… несоответствий. Клаузен не моргнул. Лишь откинул плащ и скрестил руки. — Любопытно. Доктор Шварц уверял, что удастся обойтись взрослым применением. — Доктор Шварц, — Грета приподняла бровь, — чрезмерно оптимистичен. И, смею сказать, склонен фильтровать информацию, которой делится. Возможно, чтобы остаться… незаменимым. Вернер впервые выдал реакцию — лёгкий кивок, будто подтверждая догадку начальства. Клаузен ухмыльнулся чуть шире. — Отто… скрывает карты? Неужели. — Мы не играем в карты, — парировал Вильгельм. — Мы пишем правила. И хотим видеть колоду целиком. — Смело, — отозвался Клаузен. — Большинство сотрудников склонны понижать голос при моём появлении. — Большинство страшится потерять место, — Грета прокрутила карандаш в пальцах. — А нам важнее не место, а результат. Вы ведь тоже за результат, герр директор? Наступила пауза — густая, как смола. Вильгельм включил сканер: на экране зажёгся силуэт кристалла, мерцающий живой синусоидой. Как будто само сердце объекта билось на дисплее. — Допустим, — Клаузен шагнул ближе к монитору. — Допустим, я нахожу… ребёнка. «Идеального». Сколько времени вам потребуется? Грета поискала взглядом брата; тот склонил голову вправо, как часы, обдумывающие новое время. — Стабильная интеграция? Полгода. Первый эффект? Неделя. — Она подняла глаза на Клаузена. — Но риски… экспоненциальны. Чем чище сосуд, тем сильнее взрыв, если трещина. Клаузен стоял у большого экрана с диаграммой, где импульсы шварцкристалла расползались в разные стороны, словно тёмная звезда рожала новые траектории. Он молчал. — Конечно, — Грета неторопливо подошла ближе, — мы не утверждаем, что ребёнок — единственный путь. Но мы утверждаем, что без него… вы получите только очередной провал. Или худшее. — Провалы — часть науки, — мрачно бросил Клаузен. — Вы говорите, как ваш Шварц, — улыбнулся Вильгельм, вращая контейнер с кристаллом в пальцах. — А он, как известно, мастак украшать неудачи бантиками из протоколов. Клаузен резко обернулся. Его взгляд был тяжёл, как поршень. Близнецы выдержали его. Даже с ленивой ухмылкой — как два игрока, поставившие в покере сердца. — У вас есть кандидат? — спросил он наконец. Голос хрипел, как старая плёнка. — Один, — лаконично ответила Грета, вернувшись к столу. — Мы не спешим раскрывать всё, но… ребёнок здоров, генетически чист. Правильное происхождение. Без изъянов. — Чей? Пауза. Микроскопически короткая — но достаточно долгая, чтобы Клаузен это заметил. — Это не важно, — сказал Вильгельм, почти мягко. — Важно, что она подходит. Почти идеально. Клаузен прищурился. — «Она»? — Дети будущего — всегда девочки, не так ли? — улыбнулась Грета. Он отвернулся. Его руки, спрятанные за спиной, медленно сжались. Где-то на уровне сознания уже шелестели мысли — их не хотелось поднимать, но они сами расправляли страницы. Он представил чьё-то лицо — очень юное, почти неразличимое — и быстро вытолкнул образ. Не сейчас. — Вы предлагаете сделать… это… — начал он, но Вильгельм его перебил: — Мы предлагаем сделать то, что необходимо. Всё остальное — мораль и стенания. Они не делают сверхлюдей. Они создают архивы провалов. Вернер чуть подался назад, будто от удара. Его ладони сжались — ногти впились в ткань пальто. В глазах — блики, которых не было в комнате. Он слышал их — шёпоты. Хриплые, мягкие. Как тогда… в Альпах. Он и Клаузен тогда ещё не знали, с чем имеют дело. Но кристаллы знали их. — Шварцкристаллы могут вести себя… непредсказуемо, — Грета изменила тон. Почти сочувственно. — Не каждый человеческий ум выдерживает контакт. Особенно долго. Вильгельм поднял руку, будто дирижируя новыми словами: — Мы фиксировали галлюцинации, обострённую паранойю, навязчивые образы. Кто‑то слышал шёпот, кто‑то — пение. Один лаборант пытался вырвать себе язык. Другой — разговаривал с зеркалом. Вернер с трудом удержался, чтобы не закричать. Клаузен бросил взгляд на него, и тот, словно в гипнозе, опустил глаза. Угроза взрыва растворилась, но её вкус остался на языке. — То есть вы предлагаете, — протянул Клаузен, — связать неизвестную силу с детским мозгом, и надеяться, что всё пойдёт… по плану? — Планы — это то, что идёт к чертям, — спокойно ответил Вильгельм. — Но мы не предлагаем надежду. Мы предлагаем — результат. — Или конец, — добавила Грета. — Но каждый прорыв — это всегда шаг в бездну. — И если вы не сделаете его, — брат и сестра сказали это почти хором, — кто‑то другой сделает. Глупее. Грязнее. Клаузен смотрел на них. Что‑то в его лице изменилось. Не резкое решение — ещё нет. Но смещение, как у сейсмографа перед землетрясением. — Я подумаю, — сказал он глухо. — Конечно, — кивнула Грета. — Время у нас есть. Пока. Но знайте: шварцкристалл не ждёт. Он развивается. Он слышит. Вернер вздрогнул. Клаузен развернулся и вышел из лаборатории, плащ задел край стола. Близнецы остались на месте. — Ты видела? — тихо спросил Вильгельм. — Он качнулся. Не упал, но качнулся, — ответила Грета, записывая что‑то на полях чертежей. — А значит… процесс пошёл. — Будет больно? — Будет. Но разве прорыв рождается в комфорте? Переходя в холодный, длинный коридор с бетонными стенами и редкими красными лампами, Клаузен и Вернер шли молча. Пыльные люминесцентные панели на потолке жужжали, как мухи над телом, а воздух казался чуть плотнее, чем обычно — будто сама станция чувствовала, что за разговор только что состоялся в лаборатории. Шаги гулко отдавались под сводами, словно в катакомбах. — Они пугают меня, — раздалось сзади. Голос Вернера был тихим, почти шёпотом, но звучал натянуто — как струна, вот-вот лопнущая. Клаузен не ответил. Шёл, будто не услышал. — Эти двое… — продолжал Вернер, ускоряя шаг, чтобы догнать его. — Они не просто странные. Они чужие. Порой я думаю, что они не от мира сего. Клаузен не остановился. Но дыхание у него изменилось — стало чуть тяжелее. Он всё ещё молчал. — Ты же видел, — уже с отчаянием в голосе сказал Вернер. — Они даже не моргнули, когда заговорили о ребёнке. Будто речь идёт не о человеке, а об очередной пробирке с материалом. Клаузен чуть склонил голову, но не обернулся. — Это слишком, — увереннее сказал Вернер, и теперь в его голосе уже звучала не тревога, а осознание. — Даже для нас. Мы сделали много… но это. Ребёнок. Это чей-то ребёнок. Они ведь даже не сказали, чей… Он замолчал на секунду, будто что-то внутри сжалось. — А ты бы отдал свою дочь? На такое? Клаузен остановился так резко, что Вернер чуть не налетел на него. Через мгновение — как удар кнута — Клаузен резко разворачивается, хватает Вернера за ворот и прижимает его к холодной бетонной стене. Тот не успел даже выдохнуть — лишь захрипел, когда тяжёлая рука офицера сдавила его горло. — Не смей, — прошипел Клаузен, — не смей произносить это снова. Никогда. Ни в каком контексте. Он придвинулся ближе, его лицо было почти вплотную. Глаза горели холодным, мутным светом — не яростью даже, а чем-то глубже. Пустотой, в которой давно сгорело что-то человеческое. Вернер не сопротивлялся. Он знал: ещё одно слово — и он не выйдет из этого коридора. — Я… — прошептал он, едва хватая воздух. — Простите. Это было… это было глупо. Клаузен ещё секунду держал его, будто прислушиваясь не к словам, а к чему-то внутри — может, к собственному биению сердца. А потом, резко и без церемоний, отпустил. Вернер опустился на колени, кашляя, схватившись за горло. Клаузен шагнул назад. Его руки дрожали — почти незаметно, но достаточно, чтобы он сам это почувствовал. Лицо его было каменным, но глаза смотрели в сторону — не на Вернера, а куда-то сквозь бетон, сквозь время, сквозь воспоминания. Он шагнул прочь. — Слишком глупо, — повторил он едва слышно. Но не как возражение, а как вопрос. Или как проверку. Самому себе. С каждым шагом мысль стучала сильнее. Она разрасталась, заполняя пустоты между приказами, между целями, между псевдонаучными формулами. Ребёнок. Шанс. Цена. Цена. Он дошёл до дверей, остановился, положил ладонь на холодный металл. Подумал. "Если не я — кто-то другой. Если не сейчас — тогда будет поздно."