Глава 3 «Порченный» омега
23 марта 2025 г., 23:00
Намджун возвращается в поместье ближе к вечеру. Каждая мышца тела болит от усталости, а глаза горят от напряжения. Он не помнит, когда чувствовал себя настолько измотанным. Даже самые интенсивные тренировки и спарринги с тренером не могли бы его так истощить.
Последнюю неделю он жил в постоянном стрессе. Эмоции выжаты досуха. Сначала гнев. Гнев, который поглотил его, когда он думал, что Сокджин сбежал. Тогда Намджун ещё не знал, через что прошел его омега. В воображении альфы рождались самые изощренные и жестокие наказания, как извращённые и пошлые, так и физически невыполнимые.
Затем пришла боль утраты. Боль, когда он думал, что потерял своего идола навсегда. Когда его люди обнаружили убитых Воронов, ему показалось, что мир рухнул в один миг. Исчезновения Сокджина стало ему невыносимым укором за все те дары, которые он так и не успел преподнести, за все мечты и планы, которые так и остались нереализованными. Его личная кара за упущенные возможности и несказанные слова, которые теперь терзают альфу изнутри.
А потом случилось самоубийство Тэмина Ли. Намджун разрывался между двумя дорогими ему людьми. В то время как спасатели искали на дне Желтого моря тело близнеца из Дома Нефалема, он сосредоточил все свои силы на поисках Сокджина. Когда их обоих нашли, но с разницей в два дня, он не мог не подумать о младшем брате. Чимин винит себя в том, что произошло, и нуждается в поддержке.
Выбирая между холодным, отстраненным супругом и родным человеком, он выбрал младшего брата. Он знал, что Тэхён справится с Сокджином куда лучше него. В конце концов, тот был его единственной семьей. Но в глубине души он понимал, что делает это не только ради Чимина, но и ради самого себя. Поездка в родительский дом, в родной город Пэкче, была необходима ему. Иногда ему тоже нужна поддержка родных, хотя он и не может позволить себе показать это.
***
Во внутренний двор поместья Ким медленно въезжает кортеж, возглавляемый молодым альфой, главой Дома. Слуги и охранники высыпают к нему навстречу. Выстроившись в ряд и склонившись в почтительном поклоне, они ожидают его приказов. — Да будут здравы дни ваши за то, что вы благополучно вернули нам молодого господина, — учтиво кланяется седой омега перед главой Дома. Намджун небрежно машет рукой в ответ на приветствие, и слуги разбредаются по своим делам. — Как поживает мой супруг? — спрашивает он, приветствуя наставника омег, который с детских лет заботится о них и воспитывает, как своих детей. — Надеюсь, господин Ким Тэхён справился со своей задачей заботливого брата. Пока Намджун широкими шагами идет к дому, седовласый омега поспешно семенит рядом с ним, и тихо льет ему в уши: — Признаюсь, господин, но ответ неутешителен. Глава клана резко останавливается. В глазах за считанные секунды вспыхивает гнев. — Что значит «неутешителен»? — рычит он, пронзая гувернера взглядом. — Вы позаботились о Джини? Наставник братьев Ким снова низко кланяется и продолжает: — Мой бедный мальчик уже второй день не покидает свои покои. Мы не хотели его беспокоить, и, если честно, боялись его гнева, поэтому оставили Джини в покое до вашего приезда. Он никого не впускает, даже Тэхёна выдерживает не более десяти минут. — Вызывали доктора? — встревоженно спрашивает Намджун. — Джини наотрез отказывается от медицинской помощи. И даже угрожает расправой, если кто-то вызовет врача, — отвечает омега. — Мой мальчик планирует скорое возвращение к делам клана. — Немедленно вызовите к нему доктора! — громовым голосом приказывает Намджун, снова ускоряя шаг. Пожилой омега, чьи вкрадчивые манеры и суетливая походка, выдают его беспокойство, аккуратно, стараясь деликатно подать новость, сообщает: — Но я подметил, что у Джини начинают проявляться симптомы течки. Альфа моментально тормозит, как будто пришибленный молнией, оборачивается и с недоверием заглядывает старику в глаза: — Он что, не пьёт блокаторы? — уточняет Намджун, всё ещё стараясь переварить услышанное. — Я думал, Джини больше, чем кто-либо другой, следит за своим циклом. — В подростковом возрасте у Джини наблюдался цикл, но потом прекратился. Сейчас он принимает только препараты, которые подавляют… — Наставник смущенно откашливается в кулак и продолжает: — Простите, от сексуального влечения. — Старик снова неловко прокашливается, краснея, но затем уже более уверенно высказывает свою мысль: — У некоторых омег цикл может меняться под влиянием стресса. Возможно, то, что недавно произошло с Джини, сильно повлияло на его гормональный фон. Поэтому Тэхён не смог оказать брату должную поддержку. Запах Тэ-тэ вызывает у Джини раздражение. Но, как вы и велели, я вызову врача. Он введет ему блокаторы, которые стабилизируют его состояние. Намджун, все еще потрясенный новостью, пытается собраться с мыслями и резко обрубает: — Нет, никакого доктора... не нужно и блокаторов тоже не нужно! — повторяет он более твердо. — Пора бы ему уже подарить мне наследника! — Как скажете, господин. — Омега, несмотря на преклонный возраст, ничуть не утратив ловкости движений, обгоняет Намджуна и становится перед входной дверью особняка. Поведение наставника сразу же становится странным: он будто пытается задержать или не впустить хозяина в его собственный дом. — И еще, господин, — интригующе произносит омега, преданно глядя в глаза главы Дома. — Что ещё? — раздраженно закатив глаза и ощущая нетерпеливое желание поскорее увидеть супруга, Намджун в порыве вспыхнувшего дикого желания едва сдерживается, чтобы не сгрести старика в охапку и не отбросить в сторону. Но всё же позволяет ему продолжить говорить. Наставник омег с выражением крайней настороженности опасливо продолжает: — Джини сейчас под присмотром домоправителя! — почти выкрикивает он и кажется, даже на секунду жмурит глаза, ожидая карающего удара господина. — Сокджин впускает в свои покои только его. И не ошибается. Намджун, схватив наставника за грудки, отрывает его от мраморных ступеней на несколько сантиметров. Неконтролируемая ревность вспыхивает в мужчине, проявляя его истинное лицо. Ничего не может с собой поделать. Ким Намджун — страшный жадина, особенно когда речь заходит о том, что принадлежит ему. — Как ты мог подпустить чужого альфу к предтечному омеге? — Обдавая горячим дыханием лицо старика, Намджун цедит сквозь зубы, обнажая их, словно готовясь разорвать несчастного ими. — К моему омеге? Тот жмурится и отводит лицо в сторону, чтобы не встречаться с блеснувшей в глазах альфы чернотой, которая поглотила в себе серые радужки. — Он ничего не делает, просто сидит у постели Джини и читает ему. Господин сам так пожелал, — дрожащим голосом оправдывается омега. Намджун отбрасывает наставника на мрамор перед входом, но не с полной силой. Понимает, что может убить его, если швырнет посильнее. — Ко мне его! В кабинет! — приказывает он. Как по волшебству, в дверном проеме материализуется домоправитель. Его появление столь неожиданно, что Намджун едва успевает уловить момент когда входная дверь приоткрывается. Чан Хëк стоит в дверях, руки за спиной, голова слегка склонена набок, в легком поклоне, но в этом движении не столько уважение, сколько привычное, механическое соблюдение этикета. Мрачный взгляд, направленный на молодого господина, излучает спокойствие, граничащее со скукой. Ничто не способно вывести его из состояния внутреннего равновесия, даже события, которые только что развернулись на пороге дома. Лицо, словно высеченное из камня, не отражает ни тени беспокойства, ни малейшего признака волнения. — Я уже здесь, господин, — произносит он холодно и бесцветно. И добавляет с едва уловимой угрозой в тоне. — Не стоит посылать за мной. Намджун уверенно направляется к домоправителю, который остается стоять на месте, и с вызовом поднимает подбородок. — Вот что я скажу тебе, Чан Хёк, — в глазах разгорается дикая, опьяняющая ярость. — Если ты хоть раз посмеешь переступить порог комнаты моего супруга, я найду способ избавиться от тебя раз и навсегда. Ты понял? — Не вам решать, господин. Я не вам служу. В голосе Чан Хëка звучит угроза, но также и что-то ещё, что заставляет Намджуна засомневаться в своих силах. Глава клана отчетливо понимает, что этот человек не так прост: он личный цепной пёс Розового омеги. В его руках сосредоточена немáя власть и немалая сила, скрытая от посторонних глаз. Сила эта известна только Сокджину, а поводок от неё находится у него в руках. Но сейчас альфу это не волнует. Его единственная цель — как можно скорее добраться до спальни омеги и насладиться видом того, кого он возвел на пьедестал. Чан Хëк переводит на господина взгляд и, сохраняя спокойствие, произносит: — Я хотел бы взять четыре дня для своего личного пользования. — Звучит альфа привычно ровно, будто только что не был вовлечен в напряженный диалог, завязавшийся между ними. — Мне нужно уладить кое-какие семейные вопросы, — добавляет он. Домоправитель закрывает дверь за Намджуном. Развернувшись, он закладывает руки за спину и возвращается к своему обычному положению. Осанка остается прямой, а на лице — маска невозмутимости. — Надеюсь, вы понимаете, что это не обсуждается, — произносит он. В тоне, с которым он говорит, сквозит нечто большее, чем простая уверенность. Так не говорят слуги и телохранители. В нем нет ни капли раболепия. Так может говорить только человек, который отчетливо знает, что обладает силой, перед которой даже ярость Намджуна — лишь слабый отголосок. — Делай что хочешь, — оставляет за собой последнее слово глава клана. — Мне все равно. И, думаю, твоему господину будет тоже. По крайней мере, в эти дни, что мы проведем, наслаждаясь друг другом, — ехидно, с победным оскалом ухмыльнувшись, Намджун коварно ранит каждым словом. И уходит, чеканя шаг по мраморному полу. Уже не видя того, как Чан Хёк сжимает кулаки, впиваясь ногтями в собственные ладони от бессильной ярости.***
В длинном коридоре особняка, застеленном красной ковровой дорожкой, стоит тишина. Тяжёлые шторы, застывшие на высоких арочных окнах, крадут предзакатный свет. Двери, украшенные резьбой и позолотой, ведут в роскошные, но не обжитые комнаты. На стенах висят картины современных художников, которые удивительно гармонично вписываются в интерьер ампира. Узорные светильники и разнообразные постаменты с изящными статуэтками из благородных материалов и сухоцветами разбавляют искусственную красоту этого помещения. Намджун останавливается у одной такой импозантной двери и видит полоску света. Из чуть приоткрытой створки доносится тонкий запах роз. Он пробирается в коридор вместе со свежим воздухом вечера и кружится по коридору, цепляясь за стены, растворяясь в живых букетах в огромных напольных вазах по всему коридору. Аромат этот отодвигает на задний план все насущные проблемы и вгоняет альфу в ступор. «Из забвения не возвращаются!» — предупреждает мозг. — «Джини, моя сладкая роза, околдовал меня снова». Нетерпеливо потянувшись к позолоченной дверной ручке, Намджун толкает дверь и, не раздумывая больше ни секунды, уверенно вступает в покои супруга. В комнате стоит пьянящий медовый запах роз. Полутемное помещение насквозь пропитано ароматом настоящих бутонов, хотя ни единого стебелька, листочка или лепестка в комнате не найти. Только в огромной по размерам кровати, в ворохе пышных одеял, лежит омега. Когда Сокджин слышит, как открывается дверь и кто-то входит в комнату, он начинает задыхаться от феромонов альфы. Омега вперивается в вошедшего, но на глаза будто целлофан натянули, что мешает разглядеть. Кажется, что таких, как этот альфа, нет и не существует в реальности, и никто никогда не сможет его в этом переубедить. Он думает, что сейчас ловит глюк. — Нет, остановись! — восклицает Сокджин, поднимаясь с кровати. Он выставляет руку вперед, понимая, кто посетитель его покоев. Что неизъяснимым беспокойством отзывается лихорадочным трепетом и пробегает по жилам, заливая его краской. Намджун, мгновенно замерший у распахнутых дверей, с удивлением наблюдает за ним. — А теперь отвернись! — приказывает омега. Он вскакивает в тот же миг, как альфа отворачивается и закрывает за собой дверь. Пробежав вдоль большой кровати, Сокджин спрыгивает на пол. Не решаясь сделать хотя бы ещё один шаг, стоит, смущенно теребя подол пижамной рубашки, и задаётся вопросом, почему его так волнует присутствие мужа и то как он выглядит без макияжа. Сокджин ждёт от него каких-то слов или действий, пока Намджун послушно стоит спиной к нему, как и было велено. Перенеся своё тело на кресло, на котором сидел Чан Хёк и читал ему, омега пытается принять более расслабленное положение. Прочистив горло, он уверенно говорит, величественно вскинув подбородок: — Можешь повернуться.***
Сердце, дёрнувшись, начинает колотиться словно сумасшедшее. Ким Намджун, шагнув в комнату, направляется к Сокджину — настоящий, живой! Несколько мгновений омега смотрит на него и не может поверить глазам. Глава Дома не появлялся уже как два дня в стенах поместья, что сейчас ему кажется, что он видит его впервые. Жадно всматривается в резкие черты лица. Любуется. Впитывает. Какие-то непонятные, не распознанные его чересчур рациональным рассудком чувства нахлынывают горячей волной. От невыразимого облегчения, щемящего восторга, исступленной радости жжёт внутри, хочется смеяться и плакать… Хочется повиснуть у мужа на шее, прижаться, как тогда, в подвале. Снова хоть на миг ощутить надёжное тепло его объятий, вдохнуть запах и умереть от рвущего душу непривычно-горького счастья. И если в этот миг поместье Ким провалится под землю вместе со всеми своими этажами, окнами, башенками, слугами и прочим персоналом, Сокджин не заметит. Потому что в один миг для него ничего вокруг не остается, кроме шагающего к нему альфы, от одного взгляда которого томительно-сладко сжимается внутри, а в голове сейчас становится просторно и пусто… И с каких пор фиктивный муж заставляет его трепетать? — Здравствуй, Джини, — выдавливает Намджун, едва подходит ближе к предтечному омеге. — Как ты? Как давно он не произносил его имя. — Здравствуй, хённим, — Сокджин всё же по-прежнему отвечает с той отстраненной вежливостью, за которой обычно скрывается равнодушие. И убеждает себя: «всё правильно». С чего он вообще взял, что Намджун жаждал его увидеть? «У него таких омег, запавших на него, небось полгорода». Да ему даже говорить с ним вроде как и не о чем. Кроме как деловых вопросов. А личные темы для бесед закончились вместе с историей с его похищением, и в новые неприятности Сокджин пока не вляпался. Омега старается не выдавать своих эмоций, но в голосе его всё же звучит лёгкая неуверенность: — Всё хорошо, хённим. Спасибо, что спросил. Намджун, заметив напряжение супруга, подходит ближе и мягко кладёт руку ему на плечо. Тот ежится, реагируя на его касание, и вжимается в спинку кресла. — Сегодняшний вечер и ночь мы проведём вместе, — твердо заявляет он. — Ты имеешь в виду… — Как супруги, — заканчивает альфа за него, склонившись, ласково прижимается к омеге кончиком носа. — Хочу тебя. «Вот что с ним не так? Как он может хотеть меня и так спокойно об этом заявлять? Меня, бракованного и альфоподобного. За таким мужчиной должны толпы омег бегать. А он находится тут, в моей спальне», — мысленно возмущается Сокджин, скорее сам на себя. Потому что в глубине его существа, под грудиной, его маленький омега ликует и хлопает в ладоши, и это противоречие заставляет парня злиться на них обоих. — Сегодня? Это плата за моё спасение? — Заводится он и продолжает игру, начатую мужем. — Нет, почему же! — возражает Намджун с легкой раздражительностью, опускаясь на колени, чтобы смотреть ему в глаза. — Ты мне нравишься. Я хочу заботиться о тебе и баловать. Почему ты всегда ищешь во всем только подвох или выгоду? — Потому что все это столпы сахарного домика, в которых нет ничего, кроме липких стен и грязных рук, — поднимает свои пронзительно темные глаза омега, и в них мелькает неуверенность. Он будто ждет, надеется, что Намджун сможет убедить его в обратном. И воцарившееся молчание дает мужчине возможность обдумать и произнести свои доводы. — Тогда, в день нашей свадьбы, в этой же самой комнате, — с томной поволокой в глазах и рокочущими нотками в голосе, альфа нежно проводит кончиком носа по щеке омеги. — Я сказал тебе, что не намерен лгать тебе сейчас или когда-либо впредь. И я повторяю это снова, — шепчет он ему на ухо, оставляя последнюю фразу как эхо. То, что они поменялись ролями, и теперь Намджун убеждает Сокджина в своей надежности, а не омега его в своей жестокости, немного расслабляет. Но лишь самую малость. Внутри все вопит о том, что таким отношением альфа может сломать его привычное восприятие мира. Однако окружающие слишком рано начали убеждать Сокджина, что человеческая природа жестока и эгоистична. Разум активно сопротивляется. — Ты так уверен в своих словах? — дрожит его голос. На мгновение в комнате повисает тишина, воздух словно наэлектризовывается. — Могу молча насадить тебя на свой член, — нервно бросает Намджун. — Так для тебя привычней? Сразу к делу, — он укоризненно бросает обидные слова, рассерженный его холодностью и прагматичностью. И затем более мягко добавляет: — Но я хочу быть с тобой нежен. В улыбке альфы добавляется азартная злость, а у омеги глаза расширяются от такой наглости: — Не слишком ли ты самоуверенный, Намджун? То, что тогда после моего похищения я не смог противиться... твоему... — Он и сам не может подобрать слов. Противиться чему? Его мужской силе? Заботе? Страху, который проскользнул в глазах мужа в тот момент, когда он его вызволил из того грязного подвала. В них читался неописуемый ужас потерять своего омегу. Намджун одним рывком хватает его за шею и дергает к себе в руки. — А ты никак не можешь заткнуться и позволить себе чувствовать, — зло рычит он ему в лицо. Глаза альфы завораживают, выбивая стройный ряд противоречий, из которых соткана жизнь Сокджин с тех пор, как он увидел его любовника. С того момента что-то вертлявым червем грызет омегу изнутри. А губы альфы вдруг так чувствительно проходятся по изгибу шеи, что он дергается, как от удара током. — Не надо, Намджун, — омега делает попытку прийти в себя, упираясь ладонями в широкую грудь. Но тут мужчина прикусывает кожу над веной, и Сокджин вскрикивает. Пламя лижет изнутри так, что тело вмиг покрывается испариной, а живот стягивает узлом. Омега раскрывает глаза, хватая ртом воздух, но Намджун не собирается ему сочувствовать. Он крадет остатки его кислорода, дернув к себе, и жадно целует. «Опять»! Без разрешения, намека, согласия! «Он снова это сделал! И сделал нарочно», — Сокджин мысленно даёт себе подзатыльник. «Опять»! Опять у него не возникает желания оттолкнуть Намджуна, ударить, заставить пожалеть. Этот поцелуй… Как омега не хочет, как бы ни уговаривает себя — всё-таки желанен для них обоих. После всего, что произошло: после пережитого ужаса, когда Ким Сокджина, как консильери клана, обвели вокруг пальца, после гибели самых верных людей, после его собственного похищения, которое могло закончиться чем угодно… Эмоции находятся на каком-то пределе… Внутри всё сжимается, расправляется пружиной. Ему холодно и неуютно в глухом одиночестве… Омеге страшно хочется ласки и нежности, понимания, что он не один, что о нем есть кому позаботиться. Но рядом нет никого, кроме Намджуна. И от этого становится только хуже. А Намджун всегда рядом: красивый, участливый! Ни разу не бросил в беде, не оставил с проблемами и возился с ним временами, как с капризным омегой! И всё это, невзирая на его постоянные напоминания, что они заключили брак по договору и ничего у них серьезного не получится… Сокджин хочет этого поцелуя. Он ждал и надеялся, и отрицать это нечестно перед самим собой… И всё-таки он понимает, что обязан оттолкнуть альфу! Ради себя, ради своего плана. Потому что с каждой минутой его тянет к Намджуну гораздо сильнее, чем он имеет право в дальнейшей стадии своей стратегической игры. С каждым мгновением неразрывности их губ и объятий, которые невольно следуют с пугающей неизбежностью. Омега кладет руки на плечи альфы бездумно, Намджун сразу же притягивает и крепко прижимает. «Кто, если не я, должен это всё прекратить?» — с отрезвляющей чёткостью бьёт мысль в голове Сокджина. Если он не оттолкнет сейчас, его амбициозный план окажется под угрозой. Их брак по договору может превратиться в нечто большее, что нарушит дальнейшие действия. Он должен сделать это ради себя, чтобы сохранить контроль над ситуацией и защитить свои цели. Альфа не связан с ним обязательствами в интимной сфере, у Намджуна нет как такового супруга или даже традиционного брака. Ким Намджун имеет право целоваться с кем пожелает и даже заниматься любовью с понравившимся омегой. Но как, как сейчас собраться с силами и найти в себе волю оторваться от мужа? Ведь это не кнопка: «включил — выключил»... Тут внезапно вспыхнувшие чувства, эмоции, страсть и желания... Тем более никто не знает, что ждёт его в ближайшем будущем. Никто явно не даст ему гарантии безопасности. Он забывает, что распланировал всё до мельчайших деталей. Сокджин внезапно теряет уверенность не только в завтрашнем дне, но и в следующем часе, даже в последующие минуты… Он все же отталкивает мужа. Словно испуганная лань, отбегает от него и прижимается к стене возле окна. Смотрит со смесью страха и стыда в глазах, которые всегда прежде отражали холод и темноту его души. Безрассудное желание вспыхивает в незащищенном сознании, ему хочется укрыться за портьерами, которые украшают комнату. — Сегодня я подарю тебе ласку, — делает осторожный шаг Намджун. — Разве ты сейчас не хочешь меня? Рот омеги раскрывается от возмущения. Он понимает, на что намекает муж, но не может признаться, что у него совершенно нет опыта с альфами и что он еще по-сути невиннен. Но и отказать Сокджин не может. И лишь неловко произнося его имя, запинается: — Нам-д-жун... А потом замолкает, буравя альфу взглядом, от которого у него под грудиной разливается нежность. В один шаг Намджун оказывается около супруга и сгребает его в охапку. Омега весь дрожит в этих сильных крепких руках, вдыхая его запах. Странное чувство бессилия охватывает Сокджина, и неожиданно он обвивает его шею руками, утыкаясь в плечо. Намджун берет его за подбородок и смотрит в глаза. А потом впивается в губы хищным поцелуем. Что-то в собственном поведении пугает Сокджина, вызывает ужас мысли, которые заволакивают разум. Это не он. Слишком похоже на то состояние... Состояние забытое. Давно с ним не было такого. «Течка!» — мысль бьёт прямо в темечко, и омега резко отталкивает альфу, разрывая поцелуй. Тот с удивлением в глазах едва удерживает равновесие, качнувшись на носочках и хватаясь за воздух. «Нет, не может быть! У меня не может быть течки. Я же порченный», — стряхивает он мысль из головы. Размышляет, попытавшись бороться с внутренними чувствами, которые с новой силой накрывают его, как раскаленная лава. Пылающие уши, скорее всего, уже выдают его смущение. Несколько долгих, мучительных минут сомнений, противоречий и душевных терзаний возводят эти страдания в ранг мученичества. Наконец Сокджин принимает решение. Окончательно принимает внутреннего омегу. И признает, что хочет всего, что обещает сегодняшняя ночь. Намджун не давит. Он видит, что супруг сейчас борется с какими-то внутренними демонами, и терпеливо ждет. Сокджин рассеянно блуждает глазами по пространству и все время мотает головой, будто не соглашаясь с собой. Признаться, Намджун в эти самые минуты мысленно шепчет, словно хочет телепатически пробиться в его голову: «Не бойся, Джини. Только не бойся. Доверься мне». И незаметно для него неосознанно поднимает ладонь в успокаивающем жесте, хотя его руки висят вдоль тела. Метания прекращаются, движение головы замедляются, и Сокджин уже смотрит ровно перед собой. С таким пониманием собственных желаний в глазах, от которых Намджун уже бы мог получать истинное удовольствие, наблюдая за каждым проблеском осознания в его глазах, если бы сейчас не желал большего. Сокджин, наверное, должен стыдливо смотреть в пол, как благовоспитанный омега, но это оказывается невыносимо с его властной натурой. Подняв голову, он натыкается взглядом на губы Намджуна. Желание ещё раз почувствовать их вкус рождается внезапно. Ждать он не может. Не в его характере и манере. Брать то, что хочется, и добиваться того, что желает. Он всегда был такой. Руки уже тянутся к столь желанному мужчине, и омега сам впивается в его губы. Мягкие и горячие. Не имея практики в инициировании поцелуя и вообще никогда ни с кем не целовавшись, за исключением короткого опыта на свадьбе и нескольких минут ранее, когда только муж целовал его, а он неумело отвечал, Сокджин вначале лишь прижимается своими губами к его, затем, вспомнив какие-то фильмы, начинает целовать то верхнюю, то нижнюю губу, слегка покусывая. Намджун замирает, не отвечая на его поцелуй. Когда Сокджин уже хочет отстраниться, он решительно приоткрывает его губы своим языком. Омега подмечает, какой он у него: не скользкий и противный, а замечательный. Увлекательно, кружится голова, все сомнения покидают его, остается только одно желание и интерес, что же ждет впереди. С тихим проклятием Намджун подхватывает супруга на руки, быстрым шагом относит в кровать. Кажется, проходит лишь секунда, а Сокджин уже лежит на холодных простынях и муж нависает сверху. Горячие губы обжигают, воздуха в бронхах не хватает, но разорвать поцелуй омега не в силах. Это именно тот поцелуй, о котором он подростком мечтал. Нежный и страстный. Тепло охватывает всё тело, а разум мечтает лишь слиться, сплестись и не отпускать… Прервав поцелуй, Намджун ложится рядом, устраивая его голову на своем плече. Ловкая рука, уже задрав пижамную рубашку омеги, оголяет живот и грудь. Прежний Сокджин поспешил бы одернуть бельё назад, но теперь он не может оторвать глаз от мужа. Он любуется им: в мягком искусственном свете волосы альфы переливаются всеми оттенками черного, глаза, казавшиеся еще недавно холоднее льда, сейчас обжигают, губы манят, притягивают… — Ты похож на Пульгасари, — шепчет Сокджин, сравнивая его с древним идолом. Это сравнение как нельзя лучше описывает энергию и физическую силу альфы. — А ты на самое прекрасное божество. — Мысленно сравнивая омегу с воображаемым богом смерти, Намджун нежно оглаживает его щеку, его пышные губы и прокладывает дорожку из почти невесомых поцелуев от скулы до самого ушка. — Останься со мной, Джини, — шепот на месте последнего поцелуя, горячее дыхание и стон, наверное, омеги… Намджун нежно касается гладкой кожи, его пальцы неспешно скользят по грудной клетке, лаская и слегка надавливая на уже напряженные соски. Стоит ему лишь прикоснуться к ним, как тело омеги, вздрогнув, выгибается навстречу его губам. — Блядь, — выдыхает Сокджин, когда муж языком обводит его сосок. — Ты божественный, — говорит Намджун, захватывая весь ореол и посасывая его. Его голос, руки, губы — всё это заставляет омегу гореть и метаться, всё больше выгибаясь навстречу неизведанным ранее в тех точках ощущениям. Теплая широкая рука, которая до этого нежно гладила его живот, незаметно опускается ниже и проникает под тонкий шёлк и хлопок пижамных штанов и боксеров. Ногти Сокджина впиваются в плечо мужа, будто стараясь удержать его на месте. «Всё, мой альфа, никуда не отпущу». Какие-то животные инстинкты охватывают омегу. Он выгибается, стонет и требует. Намджун и не думает прекращать пытку, он словно дразнит, лаская требовательно, стремительно, так, что сердце то бьется как сумасшедшее, то останавливается, заставляя его почти рычать от отчаяния. — Очень отзывчивый… Очень… Я больше не смогу… Ты теперь еще больше привязал меня, потому что чересчур податливый к ласке. И я боюсь, что не смогу без тебя и дня. Я не стану сдерживаться, когда ты начнешь умолять меня, чтобы я тебя взял. С этими словами Намджун рукой, хозяйничающей под бельем супруга, пробирается к упругой ягодице, легонько сжав ее. Улыбается уголками губ и приветливыми ямочками. Опускается вниз, покрывая его длинную шею мягкими, нежными поцелуями. — Хочешь сказать, что тебя не волнует мое мнение на весь этот счёт? — постанывая, дребезжа голосовыми связками, спрашивает Сокджин. Вместо ответа Намджун залипает на него, бьющегося в конвульсиях от удовольствия. — Волнует… Но прежде я сделаю, что должен, как твой альфа и законный супруг. А потом побываю вот тут… Он постукивает подушечкой указательного пальца по колечку мышц, обозначая заветную точку G, которая уже истекает вязкой жидкостью. Затем погружает свой язык в рот, наслаждаясь податливостью и горячностью его губ. Скользит языком через пухлые губы, приоткрывшиеся под напором, и издает глухой стон, едва касаясь язычка омеги своим. Вынув руку из-под пижамных штанов, он обхватывает липкими пальцами острые холмики тёмных сосков супруга, ставших невероятно чувствительными. Сокджин вскрикивает, когда муж начинает сжимать тугую вершину, покручивая её. Возбуждение приливает волнами. Оно отдается слабыми приятными покалываниями прямо под тем местом, где хозяйничают пальцы альфы. Намджун отрывается от сочных губ, смотрит на него затуманенным взором и спрашивает: — Не хочешь назвать меня «мой альфа»? Сегодня… В эти наши дни… Не дожидаясь ответа, переводит взгляд на его плоскую грудь с вызывающе острыми сосками. Тугие вершины предательски смотрят прямо вверх. Тело омеги выдает, насколько ему нравится происходящее. Намджун хищно улыбается, обнажив зубы. Накрывает сосок губами и не прекращает сжимать второй пальцами. Язык жадно обводит горошину по кругу и внезапно легонько ударяет по ней сверху. Сокджин потрясенно выдыхает: — Мо-о-й альфа!.. — Умница, продолжай… Мне нравится слышать, как ты стонешь, — низким баритоном произносит он. Быстро огладив кожу живота, он уверенно накрывает ладонью лобок. Не дает ни секунды передышки и вновь принимается ласкать ртом ореолы соска. Своей лаской альфа разжигает всполохи огня прямо под уже начавшей изнывать от температуры кожей предтечного омеги, отрываясь на мгновение лишь для того, чтобы обратить внимание на второй сосок, будто молящий о прикосновении. На удивление нежная ладонь альфы продолжает лежать внизу. Крупные пальцы мелко подрагивают. Он словно сдерживает себя изо всех сил, чтобы не сжать в ладони чувствительный омежий орган. В то время как там, внизу у Сокджина, уже всё пульсирует и распространяет волны нарастающего желания. — Да-а-а!.. Сожми его! — просит он. Намджун не верит, что его Бог может стонать таким низким голосом и так откровенно вымаливать ласку. «Это безумие!.. Самое настоящее безумие!.. И черт, как же оно прекрасно!» — проносятся мысли в его голове. Сокджину приятны прикосновения рук мужа... Как ловко он играет с грудью и как соблазнительно втягивает в рот тугие вершины сосков… Тело полыхает, а внутри всё резко сжимается и переворачивается. Организм наполняется ноющим предвкушением. Чего-то большего… масштабного, всепоглощающего. Ещё немного, и он самовоспламенится. Намджун вновь отстраняется, тяжело дыша. Он уже низко, утробно рычит, опаляя своим дыханием его лицо. Не удержавшись, принимается покусывать пышные губы, громко постанывая… — Мой… — рокочет, звучно втягивая его подбородок. Когда Сокджин теряет связь с реальностью и начинает плыть на волнах наслаждения, ладонь альфы, до этого нежно ласкающая его пах, собственнически сжимает омежье чресла и начинает задавать бешеный ритм, который подхватывает язык, не выпускающий из плена чувствительный сосок. Намджун словно пылает в жарком чувственном мареве. Тело нареченного выгибается, охотно подставляясь под его ладонь, доводящую до исступления. Ещё… Ещё немного… Остаётся крошечный миг… Достаточно нескольких движений, чтобы омегу затопило сладким оргазмом. Выстрел ощущений оглушает Сокджина, тело извивается в бешеной скачке, пока он не ощущает небывалую истому, которая растекается по всему телу мелкой дрожью. Притихнув в объятиях мужа, не понимая случившегося до конца, он не знает, как себя вести. Еще минуту назад он выгибался, как кошка, позволяя делать с собой всё это. Он почти полностью раздет, в отличие от мужа. У него обнажен лишь торс, ноги плотно облегают брюки, Намджун так и не снял их, а ведь должен был. Как? Когда? Когда он снял с него любимую пижаму? И оголил свой крепкий, могучий торс? Сокджин пропустил этот момент. «Наверное, поэтому так жарко, что кажется, я в огне». Хочется понять произошедшее. — Намджун, — голосом слегка охрипшим и неимоверно тихим произносит он, — я… — Ты под воздействием гормонов. Это природа. Не вини себя, теперь всё хорошо. — Намджун оглаживает его по голове, словно хочет утешить. — Поспи, Джини. — Он притягивает его к своей груди, аромат мироксилона дарует омеге ощущение покоя. Очень тёплый, пряный, древесно-смолистый с камфорными, ванильными оттенками и легкой травной горчинкой. Мягкий, согревающий и обволакивающий. Несмотря на смущение и стыд, в его объятиях Сокджин чувствует себя уютно и защищено. И незаметно для самого себя проваливается в сновидения.***
На утро Намджуна будит незнакомое копошение под боком. Он никогда не остается и не оставляет омег на ночь. Секунда уходит на то, чтобы вспомнить вчерашние события и сдержаться, а не придушить посягнувшего на его сон нечестивца. Посягнувший страдальчески извивается в коконе из одеяла, придавленный его тяжелыми руками, и крехтя, пытается спихнуть их с себя. Понаблюдав за этим секунд десять, Намджун не выдерживает и смеется: — Доброе утро, моя роза. Сокджин сияет, и тут же лезет… увы не целоваться, как Намджуну хочется, а пользуясь его расслабленным состоянием, ловко выворачивается и шлепается на пол. Теперь главное — добраться до ванны, а как — какая разница? Он в дикой растерянности… И убегает в ванную комнату, только чтобы избежать ненужных вопросов и снова раздражаться из-за всего, что произошло вчера между ними. В то место, где никто не имеет права его трогать. Оставшись в одиночестве, омега с наслаждением откидывает в сторону одеяло, которое в порыве смущения схватил, когда убегал от мужа. Затем включает воду. Выбрав любимый мыльный эликсир с экстрактом мирры, он уже через десять минут погружается в горячую и ароматную пенную ванну. Будуар Сокджин обустроил особенно тщательно. Это место важно для него как пространство для отдыха и восстановления внутренних ресурсов. Комната достаточно просторная, и ее интерьер радует глаз. Сама мраморная ванна на массивных ножках, выполненных в виде резных лап, стоит у стены помещения с панорамным окном, за которым виднеется кусочек их с Тэхёном рая: удивительно красивое одинокое дерево и деревянная скамья в его тени. Это единственная ностальгия, которую он может и хочет себе позволить. В детстве они всегда сбегали в эту отдаленную часть сада их родового поместья, чтобы побыть счастливыми в присутствии друг друга. Тяжёлая дверь совмещенной ванной отворяется, оттуда несет сырым горячим паром, и в спальню вбегает Сокджин нагой, мокрый, распаренное тело сверкает округлостями бедер, плеч; сырые волосы змеятся по щекам и шее, он стремительно бросается под одеяло и смущённо-насторожено сканирует пространство своих покоев. Но поняв, что Намджуна в них нет, уже смелее отбрасывает край одеяла и облегченно, с некоторым сожалением выдыхает. Проходит полдня, и омега испытывает чувство голода. После бульона, который он выпил на завтрак, прошло уже много времени. Возможно, кому-то достаточно такой еды на целый день, но ему нет. К тому же, его выздоравливающий организм требует дополнительных ресурсов. Сокджин с уверенностью может сказать, что, скорее всего, идет на поправку. Гематомы на теле уже не причиняют боли. Сегодня температура хоть и поднялась выше, чем вчера, скорее всего, это реакция на сильный стресс, не более того. Он по-прежнему хочет жить и не меньше, чем раньше. Поэтому решает хорошо подкрепиться. И, так уж и быть, позаботиться не только о себе, но и о делах клана, которые требуют его внимания. Сокджин не может есть. На столе — огромное блюдо с аппетитным мясом, которое источает пряный, манящий аромат. Омега брезгливо смотрит на него, и у него кружится голова. Рядом — лепёшка, поломанная на четыре части, прислуга специально подготовил ее для него. В кувшине — напиток с цитрусовыми дольками, которые плавают на поверхности, источая свежий, кисло-сладкий запах, ну и, конечно, полотенце, чтобы вытирать руки. Запахи настолько сильные, что ему кажется, будто они наполняют его легкие, словно жидкость. Он даже не может их описать. Все его ощущения перепутались, а от мыслей остались лишь несвязные обрывки. Он пытается вдохнуть, но не может. Его чувства обострены до предела: каждый аромат, каждый звук, каждый штрих в комнате врезаются в рецепторы, как раскалённый нож. Всё вокруг блестит, как будто от влаги, и этот блеск слепит глаза, вызывая легкое головокружение. Каждая частичка тела становится слишком чувствительной. Кожа, нервы, даже волосы — всё отзывается на малейшее прикосновение, на малейший запах. Кровь пульсирует в висках, сердце бьется быстрее. Омега чувствует не просто голод, это нечто большее. Жажда, которая не утоляется ни едой, ни напитком, ни даже самим воздухом. В комнате тихо и вольготно, истома ломит затекшее тело, душа изнывает от безделья и неведения. Промаявшись весь день, под вечер Сокджин чувствует, как очередная волна жара накрывает его, и он проваливается в сон. Его будят обжигающим поцелуем в окружность бедра, матрац продавливается под чужим весом. Поцелуй перемещается на покатое плечо. Невесомая нежность... Он блаженно потягивается, обвивает могучую шею руками, прижимаясь к лицу, и резко открывает глаза. Судя по искусственному свету, уже давно ночь. Сокджин порывисто дёргается в постели, как ненормальный, и отпихивает Намджуна. «Проспал»! В голове вихрем проносятся мысли о пропущенных звонках, встречах, клане и, самое главное, о том, что он недавно подвел всех. Это первая мысль. Вторая — «какого хера»! Посмотрев по сторонам, он замирает и встречается взглядом с недоумевающими глазами мужа. — Ты чего дерешься? — с лёгкой насмешкой произносит Намджун, глядя на него с умилением, как на самое прекрасное создание, какое он только мог видеть в своей жизни. — Куда собрался? Снова хочешь сбежать от мужа? — от такого хрупкого вида омеги сладким тягучим медом разливается нежность под кожей, мгновенно хочется утопить его в ней. Сокджин молчит, чувствует неловкость от их близости. Он быстро расправляет край одеяла, которое, очевидно, во сне зажал между своих ног, из-за чего теперь видна левая сторона обнажившегося бедра благодаря атласным розовым шортикам и проглядывает упругий живот под коротеньким розовым топом на бретельках для сна. — Уже никуда! — Ныряет он обратно под одеяло и накрывается с головой, вспыхнув красным огнем. — Ты мой законный супруг. И я хочу получить то, что мне по закону положено, если уж не этой ночью, то хотя бы с утра, — шепчет альфа, отодвигает одеяло, глядя на него с обожанием. Сокджин неторопливо поворачивает голову в его сторону, а встретившись с ним взглядом, снова застывает. Время замирает для них двоих, и в этот самый миг не существует никого более. Они тонут друг в друге и сливаются воедино от одного только взгляда, и каждый хочет коснуться другого, вдохнуть аромат, прижаться телом, зарыться пальцами в волосы и слиться в поцелуе. Первый приходит в себя Сокджин. Уши пылают от горячих мыслей и видений. Он отбрасывает одеяло, встает с кровати, гордо выпрямляется, тщетно оттягивая топ, оголяющий пресс. Неспешно обогнув кровать, встает рядом с сидящим на краю мужем. Намджун разминает шею. Но продолжает сидеть с правой стороны пышной постели. Дыхание перехватывает. «Он настоящий». Его идол — дышащее существо из плоти и крови. Наконец-то это происходит... Кулаки сжимаются. Он медленно, крадучись, изучает его, словно вор, кем, в принципе, и является для его клана. Сокджин стоит лицом к нему. Волнистые волосы цвета воронова крыла спадают на плечи. Взгляд скользит по его прядям вниз к изгибу бедер. Намджун не может отвести глаз. Хочется взять смело и безрассудно. «Я здесь ради тебя. Вот только мне надо опасаться его, а не ему меня»,— воюют мысли в его голове. Нареченный стоит в чуть меньше метра от него. Плечи его поднимаются, когда он делает вдох, а затем, словно какое-то видение, делает шаг к нему. Сокджин выглядит так, словно высечен из мрамора, как фигурки, которые так старательно создают и высекают из камня мастера. Намджуна окутывает жар. Волосы омеги спадают на вполне широкие плечи. Его красота кажется несправедливой, ведь под этой оболочкой скрывается бессердечный хищник. «Но разве я изначально этого не знал?» И горячее сердце альфы бьется все быстрее. Его глаза в свете ламп кажутся темно-карими. Ресницы тоже темные, как ночь. Сокджин подходит достаточно близко, чтобы Намджун мог отметить это. Властно обхватив его талию, он притягивает супруга к себе еще ближе, и тот оказывается между его разведенных ног. Не выпуская из жадной хватки, смотрит снизу вверх, завороженный взглядом. Диким, уверенным, немного удивленным и без сомнений встречающим его. Кажется, сейчас оба смотрят на свою судьбу. На свою верную смерть. И Намджуну думается, что жертвой, скорее всего, окажется именно он. — Ты научишь меня? — произносит омега, стыдливо взмахнув ресницами. Намджун медленно размыкает объятия, не отрываясь смотрит в глаза нареченного. Охваченный безрассудным порывом, берёт его ладонь в свою и прижимает к тому месту, где под тонкой тканью рубашки и медовой кожей под грудиной гулко барабанит сердечная мышца. — Слышишь, как оно бьется? Я отдам его тебе, моя роза. Хотя, если задуматься, я уже сделал это в нашу первую встречу. Будем учиться вместе познавать друг друга.***
Жаркие прикосновения, бесконечные поцелуи... Сокджин сходит с ума от того, что его целует именно Ким Намджун. И хоть уже отчётливо понимает, чем всё закончится, ему не хочется останавливать супруга. Намджун приподнимает его волосы, нежно очерчивая подушечками больших пальцев шейные позвонки. Один за другим спускаясь ниже, пуская по óстову его скелета волну электрических импульсов. Губы альфы касаются его шеи, и он закрывает глаза, наслаждаясь небывалой нежностью. Альфа чувствует, как омега начинает дрожать от удовольствия, и с каждым поцелуем желание становится всё сильнее. Ощущая его возбуждающую реакцию, тихо улыбается и продолжает исследовать его бархатную кожу. — Ты сплошной электрический заряд. Склонившись, накрывает его пышные губы своими, горячими и умелыми, раздвинув языком зубы, скользит внутрь. Сокджину даже не хочется сбрасывать с себя руки мужа. «Наверное, это сон, не иначе», — отзывается омега внутри него. Потому что он и не мечтал о подобном моменте… Прикосновения становятся все жарче, откровеннее. А потом… Он сам не знает, как это выходит… Его охватывает дрожь, ноги подкашиваются, и омега инстинктивно обнимает руками шею альфы, чтобы только не упасть. — Какой ты… горячий, — выдыхает Намджун между поцелуями. — Ты ведь не возражаешь, что я останусь сегодня с тобой? Не сбежишь от меня? Он касается нежно, едва-едва, как будто крылья гигантской бабочки, порхая по телу нареченного. Будто мелкий моросящий дождь питает поверхность живительной влагой, и Сокджин, как древняя иссушенная земля, покрывается разломами и трещинами. В местах прикосновений он разламывается до основания, до судорог. До полного неузнавания самого себя. «Явь это или сон?» Или обморочное забытье до стирания границ миров… Омеги делятся на две категории: «я совершенство» и «третий сорт не брак». Так считает Сокджин. Он однозначно относит себя к первому типу. И в первую минуту, когда умелые руки мужа стягивают тонкие лямки его пижамного топа, а затем сам топ, как чехол с зонтика, а потом и пижамные шорты, он даже прикрывается руками, не зная, куда смотреть. Он осознаёт, что не готов к такому вниманию. В голове проносятся мысли о своих острых коленках, пухлых бёдрах и слишком широких плечах, которые кажутся ему такими же широкими, как у альфы. Сокджин не знает, куда деться от смущения, и вся его уверенность в собственной красоте сходит на нет. — Ты сам не понимаешь, насколько красив, — говорит Намджун с придыханием, рокотанием в голосе, от которой у него все мысли из головы будто метлой выметают. Он забывает о том, что еще секунду назад хотел провалиться сквозь землю. И только наивно смотрит на мужа. — Ты и правда принц-девственник… — наконец осознает альфа. — Я и не думал тебя смутить, — усмехается он, притягивая супруга к себе за руки. — Не бойся! Последнее он говорит так ласково, так… что у Сокджина не остаётся шансов прекратить все это безумие. Остановиться и подумать, что он творит. Под спиной, где по-прежнему разгуливают мурашки, уже ощущается шелковистое покрывало королевских размеров кровати. Намджун прижимается к нему всем своим громозким телом, и Сокджин чувствует его желание. — Я у тебя первый, оказывается? — сходит на хрип и шепчет он в его ухо, поглаживая кожу на животе. Сокджин только глотает воздух, не в силах ответить. — Д-да, — вырывается из него лишь через минуту. Признание омеги приостанавливает альфу, но совсем ненадолго. — Не бойся, это вовсе не страшно, — повторяет он, очертив пальцем контур столь желанных все это время пухлых губ. — Ты же хочешь попробовать? Вместо ответа Сокджин обнимает его голову и тянется за новым поцелуем… Он теперь ощущает еще много нового. Новый порыв смущения, когда просто цепенеет, жар, который вдруг концентрируется в животе и резко стекает ниже. Омега инстинктивно двигает бедрами, и альфа тяжело выдыхает в его шею. Снова целая толпа мурашек сбегается вниз, начинает крутиться вдоль позвоночника, и его пронзают словно сотни мелких иголочек. Так… приятно на грани полного погружения в ситуацию и отторжения. И эта мысль «сдавать назад поздно» мелькает в голове осколками раскаяния. Где-то в Сокджине еще живет тот холодный, расчетливый омега, неправильный и поломанный жестоким воспитанием отца… Но у него еще никогда не было «этого», тем более с таким альфой, которого любой омега допустил бы до того, до чего он боится его допустить. Эмоции, ощущения и это жгуче-сладкое желание запретного плода затмевают в его голове последние возражения. Мелькает мысль «Неужели это все происходит со мной?» И его окончательно сметает потоком новых чувств и желаний. Намджун приподнимается на руках и заглядывает в его глаза. Серые радужки сверкают и бликуют в лучах искусственного освещения. Завораживают. Сокджину всегда нравились пронзительно смотрящие в самую душу люди. А взгляд мужа особенно. Но со стороны, издалека. И теперь, когда они вдруг оказались вместе, так близко, что еще ближе уже невозможно, у Сокджина перегорают все тормоза. Иначе он это объяснить не может. Страсть, зазвучав стонами, передает разлившуюся в теле вибрирующую, густую энергию. В одно короткое мгновение омега смог прочувствовать окружающее пространство во всей его полноте, и теперь огненная волна захлестывает его. Сокджину кажется, он плавится в знойной пустыне, где солнце, обливая золотым жаром изгибы барханов, пробегается по ним, как по изящным омежьим формам, призывая вместе пуститься в экзистенциальный танец любви альфы и омеги. Понимание, сверкнув, тает, он пытается вернуть осмысленное, но разгадка, затаившись в бесконечности подсознания, подтверждает все ощущения внутреннего омеги о нераскрытых, глубоко запрятанных чувствах. «Музыка» любви становится выше. И вот… кульминация. Мгновение острой и быстрой боли, а затем несколько мгновений чего-то нового. Сокджин не может сказать, что ему в высшей степени прекрасно. Нет, он не ощущает того невероятного, что люди обычно описывают как соитие. Но под конец он ощутил и дурманящее томление, и желание снова чувствовать мужа там, где еще не бывал ни один альфа. И неожиданные теплые волны внизу живота, по изнывающему от температуры телу, спазмы, которые перешли в какое-то новое расслабление. Какого он еще не испытывал. Все же это его первый опыт и его первый раз.
