The Blood

      Утренняя прохлада не могла добудиться омеги. Проведя бессонную ночь, предаваясь страсти с мужем, Сокджин просыпается в половине первого дня. Резко сев на кровати, тяжело дышит. Его мучили кошмары. Хотя, пожалуй, другой человек скажет, что большáя глупость — считать сон о супруге и одновременно сон о человеке, который предан ему до мозга костей, кошмаром, но для него это так. Намджун действительно стал для него неожиданностью, войдя в его жизнь, став мужем и главой его родового клана, полностью лишив покоя.       Первый вечер за ужином с семьей Пак до сих пор не выходит у него из головы. Во сне Сокджин вновь переживал тот день в родительском доме супруга. Намджун появился за его спиной, за тем же столом, заставленным яствами, с букетом роз. Нежно протянул ему руку, и когда он поднялся со своего места, альфа поцеловал его в щеку.       Затем все внезапно изменилось: Сокджин оказался в том подвале, где его держали похитители, и перед ним предстал образ его верного слуги Чан Хëка. Он был горяч… Целовал его руки долго, нежно, с какой-то маниакальностью. Пылающий взгляд… Жаркое дыхание… Альфа все время что-то шептал, но сейчас он не может вспомнить ни единого слова.       Кожа в месте его поцелуя горит наяву. Прикоснувшись к ней пальцами, омега, закусив нижнюю губу, протяжно вздыхает. Хочется забыться и больше никогда не сталкиваться с теми чарующими глазами Чан Хëка, которые снились ему. Но и Намджун во сне, не покидал его.       «Что это?» Разозлившись на самого себя, Сокджин проводит рукой по внутренней стороне ладони, стирая незримый след от поцелуя домоправителя.       Его снова охватывает жар лихорадки. В ушах стоит шум, во рту так пересохло, что кажется, будто язык вот-вот расплавится и вытечет. Отчаяние и желание сплетаются в сознании в один клубок. Он ничего не понимает. Его тянет спать. Он до смерти устал. В голове вместо мыслей — лишь какой-то мутный бред. Он замирает возле стола, накрытого для завтрака или уже для обеда.       Щелчок — и дверь закрывается…       Сокджин вздрагивает…       До этого момента ему казалось, что нет никакого спасения. Но вдруг всё прекращается, стоит только Намджуну войти в комнату.       Захлопнув за собой дверь, альфа сбрасывает пиджак. Галстук, обвитый вокруг ладони, скользит, словно змея, и ловким движением срывается с его шеи. Он небрежно бросает вещи на лакированную поверхность. Они, медленно сползая, падают и теряются за громоздким антикварным постаментом или чем-то вроде тумбы.       Намджун беззвучно шагает по паркету, пересекая комнату. Всего пара минут в обществе омеги, и он уже с трудом может себя контролировать.       Шагнув вперед, он останавливается, и Сокджин невольно прослеживает за каждым его жестом. Свет солнца раскрывает лицо мужа, обрисовывая жесткие черты, острый подбородок и глаза, которые светятся серой палитрой, будто сам свет луны заключен в них.       Концы черных волос спадают на его плечи, а медовая кожа — яркий контраст с белоснежной рубашкой. Омега сглатывает, все еще пытаясь свыкнуться с тем, что он стал более остро все чувствовать и воспринимать.       — Нравлюсь? — спрашивает Намджун, вскинув бровь с искушающей усмешкой.       — Очевидно, что да. Иначе я бы не выбрал тебя для своего первого раза. — Стараясь казаться уверенным и властным, как всегда, хотя сейчас он совсем не чувствует себя таковым, Сокджин пытается защитить остатки своего холодного разума, который сейчас горит в лихорадке. — Самоутверждаешься?       В два шага альфа оказывается перед ним и наступает. Он инстинктивно пятится назад, и Намджун прижимает его к стене.       Омега задыхается от близости крепкого тела, горячее дыхание обжигает кожу. Намджун касается его уха, слегка прикусывает за мочку, оставив прохладную влагу, и шепчет:       — Мне нравится твое волнение. Это возбуждает.       Потеряв счет времени, Сокджин не знает, сколько они так стоят. Одна рука мужа находится на стене около его головы. Плотоядный взгляд блуждает по его лицу. Но и он не лучше: не может оторвать глаз от нареченного. В его взгляде горит ответное желание, столь же сильное и дикое. Оба ощущают тяжелое дыхание альфы и дрожь омеги во всем теле.       Намджун медленно поднимает вторую руку, сжатую в кулак. На мгновение Сокджин теряется, испугавшись, что ему сейчас прилетит. Но он заставляет себя гордо повернуться прямо на угрозу, твёрдо намереваясь держать удар. Омега вспоминает все техники самозащиты, которые изучал в зале. Но в этот момент кулак разжимается, и на пальце мужа, сверкнув стальным блеском, повисает цепочка с кулоном, раскачиваясь, словно маятник.       — Позволь мне, мой несравненный омега, преподнести тебе в дар этот кулон, — низким и бархатным, почти гипнотическим голосом произносит Намджун. — Он должен принадлежать только сильным мира сего. Теперь он будет твоим.       Сокджин, чуть склонив голову набок, потирает пальцем висок. Такой жест альфы кажется ему удивительно непривычным и отзывается в сердце странным теплом. Ему приходится даже тряхнуть головой, чтобы прогнать столь неуместные эмоции.       А Намджун улыбается. Причем открыто и искренне, отчего в душе снова что-то переворачивается. «Да что со мной в последнее время творится?» — думает он, заметив, что его странное состояние в последнее время всегда связано именно с мужем.       — И что я должен на это сказать?       Намджун разочарованно вздыхает и все так же держит цепочку… Ждет, что он примет подношение… Его идол должен принять дар. Иначе он разочаруется.       И Сокджин удивляет:       — Просто мне никогда не дарили подарков.       Ему кажется, что в этот момент звезды на небе сходятся, чтобы он смог обладать этим полубогом-полудемоном. Потому, что он неуверенно, но принимает цепочку, оборачивает её один раз вокруг ладони и крепко сжимает кулон в кулаке.       — Ты моя роза, королева цветов, — с фанатичной страстью и каким-то болезненным облегчением произносит Намджун, не глядя ему в глаза. Он не смотрит на него, а прожигает дыру в кулоне со львом с головой ворона. И именно сейчас Сокджин отчетливо понимает: он в его власти… Намджун сделает все для него. Уничтожит Чонов, уничтожит всех, кто ему неугоден… Пульгасари уже сложил свой клан к его ногам. Другое дело, что он тоже хочет так же открыться, возможно, это стало бы облегчением для него, когда все внутренние жгуты вдруг лопнут, позволив ему наконец расслабиться. Но все это не имеет значения. Все же у него своя цель — более всего Ким Сокджин жаждет, чтобы его отец понял: «Я сильнее тебя… Посмотри, отец, встань и посмотри. Я хочу, чтобы ты увидел мой триумф». Каждый раз засыпая, он вторит эти ставшие для него молитвой фразы. Он жаждет доказать, что сильнее… Сильнее своего отца, сильнее всех, кто когда-либо пытался его сломить.       — Моя роза. — Выдыхает Намджун в его губы, слегка поддев нижнюю, самую пышную, своими. — Моя королева цветов в этом мире. А в том — мой идол.       Сокджин рвано, тягуче выдыхает, вжимаясь в стену, мечтая слиться, потому что ему страшно… Страшно оттого, что всё больше ему нравится этот «служитель» его культа.       Но Намджун резко отрывается от стены. И омега понимает, что всё это время альфа стоял перед ним, опираясь лишь на собственную силу, удерживая тело на одной руке, которая покоилась у его головы, словно стараясь не поддаться желанию вжать его в стену за спиной.       — Поздний завтрак, — произносит он, внезапно становясь холодным и отстраненным. — Пойдем поедим вдвоем.       Разворачивается и победоносно уходит к столику, который стоит в двух метрах от окна. Окна, что выходят на их с Тэхёном кусочек рая. Единственного человека, которого Сокджин любит. Бескорыстно, требовательно, с отчаянием. И пусть он совсем не знает его. Он простит ему всё.       Но если вдруг Тэхёна не станет в его жизни, он разрушит всё, что видит в чужих Домах, когда будет порабощать их, сметет всех поголовно. Он — бог смерти. И поводок от него в руках младшего брата. Нет, это не из-за большой любви к Ким Тэхёну, которого знают другие. А только к родной крови, той, что течёт в них, в них двоих, истинных наследниках Дома Трехногого Ворона.       Сокджин отрывается следом и идет за мужем. Намджун — его муж, и сегодня ему не надо ничего придумывать. Просто позволить себе отпустить свой собственный поводок и получить всё сполна за все годы, что не знал, как прекрасно чувствовать себя нужным, защищенным, как принято говорить, типичным омегой.

***

      Сокджин с интересом наблюдает за тем, как Намджун, немного неуклюже, расставляет тарелки с хрустящими тостами. Как аккуратно поднимает крышку масленки с идеально квадратным желтым маслом, чуть не выронив её, и не знает, куда пристроить крышку от чашечки с джемом. Сняв тонкое белоснежное полотенце с широкой тарелки с разнообразными лесными ягодами, он хмурится, ища, куда его выбросить.       Омега старается расслабиться. Ничего ведь не случится, они просто проведут вместе время за завтраком. Они ведь совершенно друг друга не знают. Он глубоко вздыхает, стараясь унять трепетное волнение, и с деланной уверенностью подходит к столу.       Видя всё это, ему лишь остается расставить приборы. Намджун ведёт себя так, будто они знакомы уже полжизни, и его поведение не похоже на игру. Сокджин видит и чувствует, что он совершенно открыт и искренен. Ему нравится видеть его таким, но сердце отчего-то странно ноет, оно словно разрывается от тоски по чему-то неизвестному.       Намджун садится за стол, наполняет две чашки уже остывшим кофе и поднимает на него взгляд. Он хочет отвернуться, но отчего-то не может.       — Почему ты так на меня смотришь? — спрашивает альфа, удивленно приподняв бровь.       Сокджин вздыхает и отводит взгляд, пытаясь собраться с мыслями.       — Самое странное, Намджун, в том, что я не знаю. — отвечает он, положив подбородок на сцепленные в пирамидку ладони и глядя куда-то в пространство. — Ты вообще вызываешь во мне совершенно непонятные реакции в эти несколько дней. Всё началось, когда я… Нет, не так... Хотя, наверное, всё дело в моем недавнем похищении. Возможно, я очень сильно стрессанул и, очевидно, простыл в том сыром подвале. Температура меня убивает уже третий день.       Сокджин прихлебывает холодный кофе, жмурится и даже улыбается — и напарывается на застывший взгляд мужа. Тот выглядит, как бойцовская собака — вот-вот кинется. Крылья носа раздуваются, втягивая воздух, губы чуть обнажают ровные зубы. Он сглатывает: «Что за альфа мне достался?»       — Ты давно посещал доктора для омег? — поведя бровью, многозначительно интересуется Намджун, и нож с маслом застывает над его тостом.       Сокджин не пытается сдержать раздражение, оно начинает сквозить, отражаясь в его напряженном голосе и резком взгляде.       — Регулярно, — чеканит он, выделяя каждый слог, будто это последнее, что он скажет на эту тему. — Уж кто-кто, а я у них частый гость, — и добавляет с явной насмешкой, в которой сквозит неприкрытая злость.       Интригующая фраза, прозвучавшая из уст супруга, оставляет Намджуна с очередной загадкой. Он отчётливо понимает, что за видимой бравадой омеги скрывается что-то, о чём он не хочет говорить.       Он замирает, а потом, откинувшись на спинку стула, впивается взглядом в его лицо. И произносит последние слова вслух. Они вырываются против воли, будто им стало тесно в его груди.       — Ты следишь за своим циклом?       Сокджин громко, с нажимом кладет на стол нож для масла, так что по нему проходит вибрация и звенит посуда.       — А вот это тебя вообще ебать не должно! — взгляд омеги начинает темнеть на несколько оттенков, а зрачки вдруг расширяются, радужки затапливает черная нефть, и Намджуну кажется, что он смотрит в черные дыры. Красиво. Завораживающе. Страшно… «Злится?»       Сокджин резко встает. Стул с грохотом падает на пол. Он смотрит на него с такой яростью, что кажется, будто готов убить.       — Еще раз коснешься темы моей физиологии, то советую тебе не засыпать в моем присутствии...— по-омежьи высоко рычит.       Внезапно перед глазами вспыхивает фейерверк, вызывая мгновенное помутнение в голове. Сокджин инстинктивно пытается схватиться за край стола, но пальцы соскальзывают вниз. Колени подкашиваются. Где-то справа гремит баритон мужа, отзываясь пульсацией в висках.       Откуда-то изнутри обрушивается бурный поток эмоций. Для него, обычно скупого на проявление чувств, их слишком много. Возмущение от недавнего разговора все еще клокочет в горле, сердце бешено колотится, голова раскалывается, кулаки сжимаются и разжимаются. Он едва может вдохнуть. Никогда прежде ему не доводилось испытывать ничего даже отдаленно похожего. Паника стягивает горло тугой петлей, шею сводит, адская боль выстреливает от основания черепа к вискам и лбу.       Сокджин судорожно глотает воздух, не в силах пошевелиться или выдавить хотя бы звук. Все ощущения кажутся такими странными, такими непривычными. Он мотает головой, пытаясь избавиться от ненужных мыслей и успокоиться. Медленно выпрямляется, расправляет плечи, когда ощущает чужие прохладные руки, подхватившие его под бока и удерживающие от падения в забытье.       — Мне что-то нехорошо... Эта долбаная температура сведет меня в могилу... — слабым голосом проговаривает он. — Намджун, пожалуйста, распорядись подготовить мне машину, я хочу домой.       — Нет, — жарко прошептав, тот обнимает его поперек талии, прижимая спиной к широкой груди. — Не отпущу тебя… никуда.       Припав губами к шее, обдавая чуть кисловатым запахом кофе, альфа проводит ими вверх и слегка прикусывает мочку его уха.       — Отпусти меня, Намджун, — пытается вывернуться омега. — Я не останусь один, Сюмин за мной проследит, не переживай, мой гувернер проходил медицинские курсы.       Альфа, хмыкнув, утыкается лицом в его змеи-волосы, втягивая запах, зарывается неспешно пальцами в волнистые пряди. Простонав так тихо, что даже у него всё внутри вздрагивает от этого звука, пронизанного мучением. И в этот самый миг Сокджин понимает, как сильно муж его жаждет, и как тяжко приходится ему, когда нужно сдерживаться.       — Ты мой нареченный, — шепчет тот почти безумно. — Плевать, что брак у нас по договору. Не бойся, Джини, я обещал себе, что не возьму тебя, пока ты сам не захочешь. Но сейчас я сделаю так, чтобы ты захотел...       Одна его рука стальным кольцом сдавливает поперёк груди. Бёдра тесно прижимаются, а губы так и шарят жадно по шее, скулам. Омега уворачивается, цепляясь за стол. Страшно становится от его напора, хотя прикосновения альфы не грубые и резкие. И от себя тоже страшно, потому что хочется, чтобы он продолжал.       Тяжелая ладонь опускается на ягодицы, ненадолго отрывая его от наливающейся горячей твердостью плоти мужа.       Его горячие пальцы крепко сжимают края пижамного топа, слегка оттягивая ткань вверх. Сокджин с гордым видом дергается и разворачивается к нему, сбрасывая руку.       — Ты лжец… — раздраженно выдыхает он. Супруги стоят друг напротив друга, между ними совсем небольшое расстояние, так что даже кулак не мог бы поместиться. Они слишком близко. — Разуй глаза! Посмотри какой я… Я же как альфа.       Намджун смотрит с высоты своего высокого роста, его взгляд проходится от красивого лица вниз, к зоне декольте, до самых ног. Уши начинает опалять непонятный жар, пульс учащается, словно напала очередная паническая атака. Сокджин скрещивает руки перед собой, стараясь побороть эмоции. А муж вдруг хватает его, притягивает и целует.       Омега думает, что он подсыпал что-то в его кофе — не может быть такого крышесносного эффекта просто так. Но признается себе: «Ну ладно, не просто так. Ким Намджун на самом деле хорош.» Он упорно продолжает думать, что фиктивный муж на самом деле о нем ничего не знает, и, «блядь», это не останавливает его. Он готов отдаться. А Намджун как раз дергает его пижамные шорты с бельем вниз и разворачивает к себе спиной.       Несколько вдохов — и альфа с жадностью проникает внутрь, рывком срывая атласные шортики и бельё, заставляя супруга раздвинуть ноги. И снова, стóит ему войти до упора, его скручивает от первого протяжного спазма.       Сокджин впивается пальцами в ребро стола, благородное дерево врезается в кожу, оставляя следы, омега пытаясь сжать ноги, но альфа не даёт ему этого сделать — раскрывает бедра шире, прижимая к себе, и двигается всё быстрее. Горло пересыхает от хриплого крика. Намджун рычит в его шею и до боли стискивает сосок через тонкую ткань топа, а жажда требует не останавливаться. Неважно, что болезненно и дико, всё это будто стирается, заменяясь на восторг от его жестких пальцев и властных движений.       Намджун, кажется, будто год держал целибат. По крайней мере, в его руках Сокджин чувствует себя каким-то дико желанным трофеем, который он использует по назначению со всей своей страстью. Омега и не знал, что сексом можно заниматься так… откровенно. Руки, губы мужа везде, а перед глазами прыгают огненные всполохи от страсти, разжигая и в нём такой же огонь.       Ему нравится, как он дышит, как впивается в кожу пальцами и теряет контроль. Оказывается, и Сокджин его совсем не знает, казалось, контроль Ким Намджун теряет редко… Но сейчас… Альфа сам не свой.       — Ты что-то подсыпал мне? — мямлит, еле ворочая языком он.       Грудная клетка мужа, к которой он плотно прижат, ходит ходуном. Альфа часто дышит ему в влажный висок, содрогаясь в отголосках удовольствия.       — Если бы, — тяжело выдыхает тот и рывком поднимает таз, насаживая еще глубже, заставляя его вскрикнуть.       «Завтра… я вырвусь из его рук», — обещает себе Сокджин, прежде чем полностью погрузиться в страсть.       — Мы сломаем стол, — обжигает Намджун его ухо горячим дыханием. Тысячи мурашек бегут вниз по шее, по груди, разливаются жаром внизу живота, сводя его с ума. — Собираюсь перевести на тебя всю мебель в этой комнате.       Руки мужа блуждают по его телу, и вопреки здравому смыслу, Сокджин с трепетом откликается на ласки этого непостижимо невероятного альфы, который абсолютно не поддаётся логике. Сбитый с толку, он не может и не хочет сопротивляться, и, потеряв всякий стыд, позволяет себе тереться об него, как мартовская кошка.       — Сообщение, — Намджун ставит его руки на столешницу и подсовывает ему телефон. — Пиши, чтобы тебя не беспокоили.       — Что? — рваным шепотом выдыхает Сокджин, ощущая неприличную дрожь во всём теле и осознавая, что с него нагло сдирают атласные пижамные шортики, которые до этого были на уровне щиколоток. «Черт!» — проносится мысль в голове. Он понятия не имеет, где потерял свою честь, достоинство и разум.       — Ты не можешь покинуть эту комнату, я не позволю, — чеканит муж. — У тебя течка… Пиши: «Временно возлагаю свои обязанности консильери на Пак Сон Уна. И даю руководство вызвать его из Пэкче. В мое отсутствие выполнять все его указания». — Диктует он.       Кажется, это происходит на слове «обязанности»… Палец консильери дёргается вверх, а с губ слетает бесстыдный стон. Рука не слушается. Ладони влажные. Пальцы тщетно пытаются ухватить катающийся на поверхности стола телефон. Но Намджун продолжает рокочуще диктовать текст, вколачивая в него сзади каждое слово, оттого пульс омеги, наверное, сейчас похож на кардиограмму взбесившегося слона.       Одна рука побелевшими пальцами с силой сжимает телефон, другая — столешницу. Но это не помогает, и Сокджин улетает в бескрайний космос, огласив покои неприличными стонами.       От слов и дыхания альфы его с головы до ног обдает жаром, и дыхание вдруг обрывается. Застывает в горле вместе с ответом. Он никак не может его придумать, а Намджун наклоняется к уху, задевая его губами, и добавляет:       — Напишешь это, и я обещаю… Я облегчу твоё состояние. Так и быть, позволю твоей истекающей соками дырочке сполна насладиться моим членом.       Альфа внезапно прекращает все ласки и покидает нутро омеги. Отходит от него под аккомпанемент недовольного рычания и, не скрывая насмешки, обходит стол, становясь напротив супруга, глядя на него с видом дрессировщика, ожидает его реакции.       Спальню наполняет раскатистое утробное рычание, но не пугающее, а скорее приглашающее. Пульгасари зовет, обещает звезды и освобождение от жара, долгую томительную ласку, горячую кровь и избавление от одиночества.       Сокджин загипнотизированно подается вперед. Звякнув, чашка катится, разливая душистый напиток, аппетитные тосты, разлитое кофе — омега даже не замечает, что пятерней вляпался прямо в лужу. Он наваливается на стол, досадливо рыкнув: «Мешает», — и начинает перелезать прямо через препятствие.       Альфа довольно скалится — ему покорились, ему будут подчиняться У него теперь есть его омега, самый желанный для него. Омега рвано дышит, хищно двигается, порыкивает грозно в ответ. Ластится. Он горяч. Медовый… Горький… Делает попытку укусить — имеет полное право. Намджун блаженно вдыхает аромат роз, запах, запечатавшись в его ноздрях, вливается в каждую пору тела, гнездится в памяти на века. Теперь в самую лютую стужу, в самую злую вонь — он учует и найдет источник.       Сокджину кажется, что его теперь два. Причем один — непокорный недоомега — явно проигрывает новому, только что родившемуся Джини. Джини не боится, не дрожит, видит иначе — ярче, острее. Глаза вовсе ему не нужны — только нос и руки, его красивое тело, чтобы притереться, прижаться, соединиться, схватить, оцарапать, пуская свой запах дальше, делая его насыщеннее, плотнее, пропитываясь им, растворяясь и принимая микросилон себе, смешивая со своей розой.       Кусаться кажется естественным, целоваться — невыносимо малым, не дающим желанной полноты ощущений. Джини, заскулив жалобно, тыкается слепо, ища тепло альфы.       Намджун благосклонно урчит, валяет его по столу – звенят, падая, чашки, кофейник, приборы, сметенные им со стола, рассыпаются кристаллы сахара по поверхности.       Альфа точно хочет поставить метку, слегка прикусывает надплечье омеги, но всего лишь до розовых отпечатков, не смеет переступить черту.       Джини нетерпеливо ерзает, порыкивая, кусаясь требовательно — «почему медлит, издевается?» А он держится из последних сил, огладив бесстыдно расставленные ноги супруга, наклоняется и вонзается зубами в округлую часть плеча, одновременно с размаху входя в него. Джини выгибается, кричит, бьется. Намджун не размыкает челюстей. На скатерти расползается лужица ароматной смазки — наконец омега затихает, обессиленный, прикрывает глаза, и тут с его губ срывается едва слышный стон:       — Охуел, Ким Намджун, я тебя засужу…       Жар своеобразной метки перестаёт невыносимо печь, и саднящая боль теперь разливается по венам. Натягивая и без того болезненно обостренные нервы, заставляя буквально дрожать от полноты ощущений. Белые кристаллы сахара впиваются в нежную кожу спины, доводя эти ощущения до предела.       — Не волнуйся, я не стану ставить настоящую метку.       Намджун двигается, Джини криком вторит каждому его толчку, потерявшись в остром чувстве настолько, что не может даже шевелиться, его пронизывает насквозь, электричеством пробивает в самых чувствительных местах, он до побелевших костяшек впивается в ребро стола, до сорванного голоса, до скрюченных пальцев на ногах.       А ведь это еще не пик цикла омеги. Что будет, когда настанет самая острая фаза, когда организм начнет подчиняться древним инстинктам, заложенным природой, и чувствовать они будут вдвое острее, Намджун старается не думать, хотя терять сознание от оргазма может быть неплохой идеей.       На пике Сокджин вырубается, издав последний хрип. Намджун наваливается на него, придавливая и мешая дышать, но обоим всё равно остатки эйфории бродят в голове, дезориентируя. У альфы в глазах мелькают мушки, его шатает.       Он отрывается от омеги, которого вырубает от неистового секса. И, довольно порыкивая, утыкается в его шею, ведет вдоль нее носом. «Мой… Хочу, чтобы ты был только мой». — Зверь внутри него требует заявить права, оставить метку, чтобы никто не смел прикоснуться к его паре. И альфа с трудом подавляет в себе этот порыв.

***

      Всё нарастающий жар в теле немного приводит омегу в чувство, но недостаточно, чтобы окончательно очнуться. Сокджин спит довольно долго. Он слышал чьи-то разговоры и глубокий голос мужа. Один раз, с силой разжав ему челюсти, кто-то заставил его выпить воды, и он чуть не поперхнулся. Но всё это доносилось до замутненного сознания как-то издалека. Мысли в голове вязнут, как в губительных топях. Он не представляет, сколько прошло времени, дней, и думать об этом совершенно не желает.       Сокджин просыпается ближе к вечеру, когда в окно проникает красная полоска света. В голове смутно мелькает, что он целый день провел в проголодь и неплохо бы подкрепиться, но омега уже ничего не хочет. Все мысли вытесняет сумасшедший, первобытный инстинкт.       Он чувствует незнакомые запахи других омег и морщится. В голове сразу возникает образ фаворита мужа, ванильный запах которого он вообще здесь не чувствует, но его незримое присутствие в жизни Намджуна всё равно бесит. Тем более, что главы Дома сейчас рядом с ним нет. Глупая, необъяснимая ревность даже к невидимому сопернику становится весьма ощутимой и сильно нервирует. За этими тяжелыми мыслями, простонав в комнате весь день он засыпает, тревожным сном.       Сокджина снова срубает высокая температура. Он не слышит шагов альфы, только чувствует движение прохладного воздуха, и вот на контрасте с его горящим лицом холодная ладонь Намджуна опускается на его щеку. Наклонившись к его уху, муж тихо шепчет:       — Ты так восхитительно пахнешь, Джини, — не теряя времени на прелюдии, он снимает футболку и широкие домашние штаны. — Как хорошо, что ты не успел одеться.       Чресла альфы, уже давно пульсирующие от желания, болезненно реагирует на тесноту, казалось бы, просторных штанов. Он спешит избавиться от них, приспуская ткань и высвобождая налитое кровью возбуждение.       Супруг тем временем успевает сбросить одеяло и краснеет под его жадным взглядом. Тонкий, звонкий и «мой». Омега судорожно прикрывает руками свой стояк, а между ног блестит смазка, похотливо призывая к действию. И альфа не заставляет себя ждать.       Развернув омегу к себе спиной, альфа без лишних прелюдий проникает пальцами в жаркий проход, наслаждаясь эластичностью мышц. Убедившись в его готовности, он приставляет головку к мокрому проходу и медленно толкается внутрь. Осторожно, чтобы не испугать напором, но теперь без лишней трепетности.       От проникновения Сокджин мычит и инстинктивно пытается отстраниться от источника боли. Но властные руки не позволяют ему даже шевельнуться, крепко обхватывая его тонкие бока. Огромный орган неотвратимо проникает внутрь, заполняя узкий проход, пока мускулистые бедра не прижимаются к упругим ягодицам.       Намджун не спешит, давая ему время привыкнуть к размеру своего естества. Напряженное тело под сильными руками постепенно расслабляется, а дыхание омеги становится загнанным. Течный запах роз, такой манящий и соблазнительный, заставляет кровь кипеть. Не желая больше ждать, он слегка отклоняется и снова толкается, вызывая дрожь в горящем от температуры теле. И так снова и снова, пока супруг не прекращает дергаться и начинает подаваться навстречу.       Едва это происходит, как Намджун, не выходя из горячего нутра, аккуратно валит его на одеяла, сваленные в беспорядочный сноп. Заставив его встать на колени, налегает своей грудью на спину, почти полностью накрывая омегу своим телом.       Сокджин под тяжестью веса мужа скручивается в тесный клубок, прижимая согнутые до предела колени к животу. Боль от растянутых в непривычной позе мышц почти не ощущается перед затмением жара течки. Ранее казавшегося огромным пениса теперь не хватает, чтобы ощутить чувство удовлетворения. Три дня самоконтроля и трезвого ума требуют своей дани. Словно услышав его мысли, Намджун безжалостно толкается вперед, вырывая громкий стон наслаждения.       Хлопки безумной скачки наполняют девственную до недавнего времени спальню. Певчий высокий голосок омеги надрывается от удовольствия от случки с альфой. Раз за разом кончая под себя, он только и может, что дрожать от нескончаемого вожделения, укутанный в облако сильного запаха альфы.       Через несколько минут Намджун полностью теряет контроль над собой и беззастенчиво проникает в пылающее жаром нутро супруга. Смазки более чем достаточно, чтобы забыть о нежности и внимательности к хрупкому телу. Поэтому он без колебаний отдается древним инстинктам и двигает тазом в быстром темпе, пронзая его обжигающе горячие внутренности.       Когда желание достичь кульминации становится невыносимым, альфа делает последний толчок, полностью погружаясь в расплавленное тело. Он ощущает, как узел быстро заполняет тесное пространство, раздвигая нежные стенки. Едва основание набухает до конца, он с силой продвигает напряженный член вперед, достигая нужной глубины и начинает вязку.       Сокджин мгновенно затихает, рвано выдохнув воздух из легких от нахлынувшего удовольствия. Где-то в внутри омега отчетливо чувствует каждую порцию семени, выстреливаемую ему внутрь. Горячая наполненность заставляет сотрясаться в непрекращающемся оргазме, а разум затмевается потоком наслаждения.       Уютные объятия Намджуна дарят уверенность, защиту и тепло. И Сокджину не хочется выбираться из них, отталкивать человека, который дарит ему чувство собственного превосходства, вознося его эго выше, чем кто-либо за всю его жизнь.       Прижаться, забыться, отбросить сомнения — вот что кричит внутри омега.       Сокджин едва осознает, что его поднимают и куда-то несут. Он слышит шум воды, чуть хмурится от ощущения влаги. Помнит жаркое дыхание мужа везде-везде. Влажные, умелые поцелуи, игру языком на его коже, такую, что у него мурашки бегали по всему телу и хотелось постанывать от удовольствия. Поцелуи в губы: взасос, до головокружения. От которых становилось уже все равно, что дальше. Главное, что сейчас и здесь.       Помнит, как комната плыла в пьяном тумане любовной лихорадки. Как каждый миллиметр его тела звенел и искрил электрическим током. И как ему хотелось, чтобы это не заканчивалось.       Ванну Сокджин запомнил слабо. Прохладный мрамор обжигал лопатки, а горячее дыхание Намджуна опаляло шею. Муж прижимал его к стенке над ванной, чтобы он не сполз по плитке, всматривался в лицо… потом вывел, закутал в полотенце… а дальше Сокджин помнит плохо, окончательно потонув в каком-то плотном тумане.       Но едва его аккуратно опустили на подушки, он тут же проваливался в глубокий сон без сновидений, какой бывает только после его кухни или не менее удачного дня.